За упокой

Шум. Сгущающаяся в подреберье темнота, резонирующая с последними воспоминаниями сознания. Последнее видение — выпущенный мрак. Последнее телесное осознание — чужое касание к собственной груди. Шум. Сгущающаяся в подреберье темнота, резонирующая с тьмой вокруг — открыть бы глаза да посмотреть. Шум. Гул в ушах отдаёт трелью трепыхающихся птичек, щекочуще проводящих по краешкам мозга пёрышками. Зажмуриться бы сильнее — отыскать сквозь ворох пёрышек нужное, ухватиться бы за то, что приведёт к умозаключению, хотя бы к суждению, направленному на осознание ситуации. Фушигуро морщится, приоткрывает больные от долгого сна глаза — сетчатка жжется, опаляя роговицу. Больно. Темнота. Шум, бьющийся в барабанную перепонку. Машинально хватаясь за рассеченный в бою бок, Фушигуро не может отыскать следов ранения — хмурится. Вжимается пальцами сильнее, давит на кожу с такой силой, что ещё мгновение — и самостоятельно выпустит кровь: вновь ничего. Ни единого следа ранения, ни единого отголоска и отзвука того, что это было. Что вся та битва — она была. Не выворот больного сознания, не галлюцинация трещащего мозга. Сражение было. И то охватившее его страшное безумие тоже было, и сорвавшаяся с цепи, выпущенная на волю темнота, она тоже была. И ощущение всплескивающихся, ударяющихся о кости ребер волн — было. И чувство сжигающихся в пепелище внутренностей — было. Все это. Было. Только вот отыскать хоть одно подтверждение этому Фушигуро не может. В какие бы уголки сознания не заглядывал, как бы тьму свою в подреберье не ворошил, сколько бы костей не перебирал. Шум. Темнота. Ни-че-го. Поворачивая голову, Фушигуро дает себе оглядеться: это место явно ему незнакомо — подобие комнаты с типичными шкафами, типичным футоном, на котором он восседает, все слишком типичное, вычурно японское. Незнакомое. Странное. Полуразрушенное. Не сложно догадаться, что кто-то его сюда затащил. Иначе бы в сознании осталась хотя бы заметка о том, как выглядит этот дом снаружи, если уж совсем с мозгом проблемы. Сколько он вот так проспал? Хер его знает. Закончилась ли операция в Сибуя? Чем она закончилась? Если бы была удачной — его бы уже отыскали. Или были бы слышны непрекращающиеся звуки: команды через рупор и репродукторы на столбах. Сколько жертв они понесли? Ищут ли его вообще? Черт, Юджи, вероятно, уже с ума сошёл. Нужно встать. Оглядеться. Нужно хотя бы крупицу света отыскать, чтобы наружу выйти, проверить, где теперь находится, понять, как далеко от того места, которое последним в памяти всплывает. Нужно найти Юджи или хотя бы телефон, чтобы сказать о том, что с ним все в порядке. А в порядке ли? Едва ли сможет сказать наверняка — только вот бок затянут, а мышцы тянет исключительно из-за длительного, но временного атрофирования. И. Кто отнёс его сюда? Чья рука ожогом на груди ощущалась? Фушигуро, как бы не напрягал остатки мозга, не задетые остриями перешек, все равно не может вспомнить. Воспоминания размыты, туманны, лишены даже намёка на чей-то силуэт, словно неровно размазанны штукатуркой по неподсохшему грунту. Воспоминания ощущаются чем-то темным, неизвестным, почему-то чувствуются остаточным страхом, оседающем на ранее рассеченном боку, который, какого-то черта теперь затянут — на месте ранения лишь маленький шрам от сросшейся кожи. Все тело Фушигуро покрыто шрамами. Усажена спина, плечи и предплечья, грудь и пресс. Шрамы пускают корни внутрь, тянутся к подреберью, обвиваясь вокруг ребер тугими жгутами, желая получить право отдавать приказы о невозможности дышать, желая оставить свою метку и там, поглубже, где сердце ещё в предсмертной агонии трепыхается — остаться историей, что когда-то разрушит. Тем, что послужит напоминанием: это было. Сколько бы не старался отрицать, сколько бы не говорил, что больше не касается и даже почти не болит, когда давишь с нарочитой силой. Но шрамы есть — те события были. И шрамы теперь служат напоминаем: Не здесь нам место. И Фушигуро не место в темной, полуразрушенной комнатушке, в которой он сидит на футоне. Поднимаясь и смаргивая подступающую боль в костях и не размятых мышцах, решает дойти до двери. Выйти бы. Отыскать бы Юджи, сказать, что все в норме — изведётся же совсем, придурок. Шаг. Второй. На мгновение Фушигуро останавливается — что-то склизкое оборачивается вокруг внутренностей, мешая ровно вздохнуть. К глотке подступает тревога, тут же смоченная слюной и вместе с ней проглоченная. Игнорируя телесные предупреждения, резким движением открывает дверь. Стук двери о стену. Бах. И что-то рушится. Обваливается по дощечкам, Фушигуро начинает казаться, что сейчас и сам следом обвалится. Разрушится до самого основания, ничего после себя не оставив: ни крупицы зуба, ни единого перышка, зудяще бьющегося о черепную коробку. Потому что в другой комнате, похожей на кухню. Сукуна. Величественно восседает на стуле, будто на личном троне из костей — Верещагин бы мог писать с натуры. Сложённые на груди руки, острые сколы челюсти, чернота под глазами, пробивающаяся к верхнему веку. Сукуна тут же дергает взгляд — устремляется точно в глаза. Расплываясь в хищном оскале, бросает едко: — С добрым утром, Фушигуро. Собственные брови хмурятся, губы поджимаются, руки складываются в печать — почти бессознательно, намного быстрее, чем Фушигуро что-либо успевает понять. Понять, какого черта Сукуна здесь. Понять, что ему теперь делать. Понять, насколько близка собственная смерть. Фушигуро предстоит еще очень много понять, вот только… — Если бы я хотел убить тебя, то уже сделал бы это, — вскидывая голову, заключает Сукуна. — Куда интереснее стрелять по здоровой дичи, — спокойным, уверенным голосом парирует Фушигуро, не разжимая рук. Вызывать гончую сейчас — самоубийство: Сукуна слишком силён. Вызывать кого-либо, пока Сукуна не покажет намерений — прямой путь в провокацию. Провоцировать Сукуну сейчас — худший исход. Если Сукуна перехватил контроль на все те дни, пока он охуительно величественно валялся в отключке, значит, Юджи по какой-то причине не может заставить Сукуну съебаться. Только вот по какой? Что такого случилось в Субия? Из мыслей выбивает хриплый, тяжелый смех, заполняющий пространство и плавящий кислород, — ребра против воли сжимаются. Из уст Сукуны вылетает резкое, насмешливое: — И давно ты считаешь себя дичью? Пальцы, сложённые в печать, напрягаются сильнее. Каждая секунда теперь ощущается вечностью, каким-то гребаным проклятием, снизошедшим до его шаманской душонки. Нельзя давать Сукуне видимость победы. Видимость высоко поднятой головы и расправленных плеч. Мгновение. Сталь вновь собирается вокруг костей. Впаивается второй кожей. — С момента, когда понял, что у тебя какие-то планы на меня, — все так же уверенно произносит Фушигуро, пытаясь отыскать в глазах Сукуны реакцию — беспросветная тьма, целые преисподние, в зрачки заключённые. Собственная тьма, за стальными дверями сокрытая, вдруг дергается, пытаясь с цепи сорваться. Фушигуро сильнее сжимает челюсть, сильнее сжимает руки — сильнее сжимает что-то внутри, чтобы не дать этому волю. Сукуна лишь насмешливо хмыкает, медленно вставая со стула — Фушигуро впаивается ногами в пол и разжимает руки, стараясь напряжение скрыть. Когда Сукуна оказывается так близко, что на расстоянии выдоха, то растягивается в хитром оскале и нарочито тихим, душащим голосом интересуется: — И с чего такие выводы? — Ты бы не стал лечить меня. Четко. Уверенно. Стойко. Речитативом отбивая. Тепло чужого хриплого смеха оседает на губах — что-то внутри к этому смеху отчаянно тянется. Но Сукуна уже отворачивается. Уже — разводя руки в стороны, пожимает плечами. Уже — возвращается к привычному нахальному и ядовитому тону. — В таком случае тебе нечего бояться смерти, — и, повернувшись, добавляет чуть тише, примешивая в голос хрипотцу: — Можем заключить связывающий контракт, если ты мне не веришь. Контракт. Фушигуро знает о том, какой вес тот имеет: заключить его — почти спасти жизнь себе и близким. Но верить Сукуне? Тысячелетнему демону, которого не то что шаманы, проклятия опасаются? Кто вообще способен на такую отпетую глупость? Вгрызаясь взглядом в ответ, не собираясь отступать и хоть как-то проявлять напряжение, играющее по мышцам в догонялки, Фушигуро подходит на шаг и цедит сквозь зубы: — Твои условия? — Для начала стоит послушать твои условия, Фушигуро. Фушигуро не знает, мерещится ли ему акцент на «твои», или Сукуна действительно его сделал, не знает, слышится ли в голосе примешивающееся веселье, или это очередная галлюцинация мозга. В любом случае — плевать. Должно быть плевать. Контракт с Сукуной — хорошая идея обезопасить ребят и выиграть время для размышлений. — Не трогать близких мне людей. И отдать контроль Юджи сразу же, когда это будет для него безопасно. Условия те ещё. С вероятностью в единицу Сукуна его пошлет. Возможно, испепелит тут же, не сумев сдержаться от прозвучавшей наглости — и, в общем-то, будет вполне себе прав. Фушигуро действительно просит многого. Почти невозможного. — Хорошо, — сквозь улыбку выдыхает Сукуна — Фушигуро на мгновение цепенеет. Не может быть, чтобы все было так просто. Жизнь давно его научила: если тебе слишком легко идти, жди удар битой по обратной стороне коленей. — Мои условия: ты соучастник всех убийств моих старых знакомых. Вне зависимости от их облика. Тишина. Фушигуро ждёт ещё пару секунд, чтобы дослушать условия. Тишина. Это все? За столько хуйни Сукуна просит просто поубивать с ним проклятия? Так за их поиском по всей Японии можно около сотни лет провести. — Когда контракт будет завершен? — тут же спрашивает Фушигуро, опираясь одной рукой на стол и заглядывая Сукуне в глаза, полные концентрата беснующихся чертей, танцующих по краям зрачка; полные мрака, заливающего радужку. Проходит несколько секунд, прежде чем Сукуна выдыхает: — Когда я отдам пацану тело. Условия слишком хороши. Подозрительно хороши для того, чтобы являться правдивыми — Фушигуро никогда не был глупым и слепо доверяющим. Никогда не был отпетым ебланом, чтобы какие-то там мелочные условиям Сукуны под сомнения не ставить. Сколько времени у Сукуны ещё осталось? И он взял контроль потому, что что-то случилось, или потому, что у них с Юджи тоже какой-то контракт? Накладывается ли этот контракт на тот, что они заключают? Что-то отчаянно не сходится. Не выдержав, Фушигуро подаётся телом чуть вперёд, добровольно подставляясь в лапы Сукуны, невпечатленно дёргает бровью и интересуется ровным спокойным голосом: — Почему ты просишь так мало? Сукуна на мгновение застывает, демонстрируя нарочитое удивление, а следом поджимает губы, создавая видимость крайне озадаченного мыслительного процесса. Да уж. Фушигуро забыл, с кем имеет дело. Ещё одна дохуя артистичная натура. До ушей наконец доносится хриплое, насмешливое, обволакивающее промерзшие кости пищевой плёнкой, вызывая подкожный зуд. — Потому что я веселюсь.