За упокой

— Я не приходил в себя около двух недель? — невозмутимо спрашивает Фушигуро, обрушиваясь на стул. Даже если формально он смотрит на Сукуну снизу вверх, то в самом деле — их глаза на одном уровне. Их глаза куда ближе, чем они оба могут себе представить, чем они оба могут понять. Сближены теми преисподними, что в зрачках пылают, теми бесами, что по краям радужки молитвенно пляшут одори. Сближены чем-то внутри спрятанным, за сотней замков закрытым. Чем-то, что обязательно разрушит одного из них. Обязательно. Возможно, разрушит их обоих. Сукуна грузно опускается на соседний стул, с характерным стуком складывает руки на стол, скалится величественно, насмешливо: считает себя выше — пусть. Когда кто-то слишком уверен в высоте своего положения и слишком им окрылён, сбросить его в ущелье не составит труда. У Фушигуро нет плана — пока нет. Нужно разведать обстановку, понять, насколько все близко к неотвратимому пиздецу — и уже от этого действовать. — Ты приходил в себя, мельтешил, мог что-то съесть или выпить, бормотал все время, но прежде, чем я мог что-либо разобрать, уже вырубался, — с напускным отчаянием говорит Сукуна, скользя взглядом с глаз Фушигуро на открытую шею, кадык, сколотые линии ключиц. Мелкая дрожь пробегает вдоль позвонков — Фушигуро пусть и отбитый, но не настолько, чтобы совершенно Сукуну не бояться. Да, в теории ему даровано охуительное спасение в виде сохранения жизни, в теории Сукуна не должен его убивать, только вот существуют вещи куда страшнее выпущенных кишок или распоротой шеи. Но. Сукуна носился с ним все две недели? Сукуна каждый чертов день следил за его состоянием? Сукуна, блядь, поил и кормил его? Мысль не укладывается в сознании — слишком эфемерная, слишком похожая на мираж и галлюцинацию, терпко отдающую жёлчью. Чтобы Сукуна о ком-то почти заботился? Даже если Фушигуро нужен ему для какого-то там плана, не легче ли бросить и так еле дышащего шамана, чем выхаживать его неделями? Что-то рушится в сознании. Перестаёт стыковаться с выстроенным образом в голове. Какого, блядь, черта. Въедаясь взглядом в алые, окольцованные багровой коркой, так ярко напоминающей запеченную кровь, глаза, въедаясь в пламя преисподних, в них заключённых, Фушигуро ровным, уверенным голосом интересуется: — И зачем тебе это? Что-то в лице Сукуны меняется, на мгновение смазывается чем-то совершенно незнакомым, усталым, почти измученным — Фушигуро пытается за это ухватиться, пытается уловить в лице брешь, понять природу этой выпущенной на волю усталости, но мгновение заканчивается. Сукуна вновь обрастает нахальной изломанной улыбкой и надменным чернеющим взглядом. Бросает едко, нарочито выжженно: — За спасение следует благодарить, Фушигуро. — Я его не просил, — тут же отбривает Фушигуро тем же ровным и спокойным голосом, ни капли в лице не меняясь. Фушигуро не просил его спасать, лечить, кормить с ложечки и нянчить, как дешевую куклу, завёрнутую в пеленку для собак. Все действия Сукуны — исключительно из выгоды. Все это — исключительно из-за каких-то там гребаных планов, которые Сукуна на него настроил. Выстроил трёхтонные мечты и ожидания: Фушигуро, следует благодарить за спасение! Какого хера он должен за что-то там благодарить, если это не спасение. Если Сукуна лишь подтолкнул его к краю пропасти, к полету в которую он и так был ужасно близок. Фушигуро был готов умереть. Фушигуро готовился умереть. Смерть никогда не являлась проблемой. Смерть — завершение цикла. Смерть — то, что приходит с рождением. Бытие до появления на свет равно бытию после смерти, а значит, это совершенно не горестно. И. Фушигуро был готов к смерти. Все шаманы думают о смерти. Все шаманы знают о смерти. Все шаманы со смертью сталкивались. У Фушигуро умирали. И Фушигуро. Умирал. Был близок к опускающимся векам, к последнему звучному выдоху, к ощущению расплывающегося тела, охваченного материей, поглощенного материей. Сросшегося с ней. Фушигуро был так близок к покою. Как часто он думает о смерти? И значит ли это, что он живет больше, чем остальные? Значит ли это, что мысли о смерти, какими бы красками и отзвуками они не являлись, всегда направляют на чистоту жизни? Значит ли это, что теперь Фушигуро может считать себя тем, кто от смерти спасся? Спасся? Совершенно никчемное слово. Фушигуро не сбивал колени в молитвах и покаяниях, великий пост в семь недель не держал да и никогда не постился вовсе. Какое спасение? Фушигуро лишь бросил игральную кость — выпало четыре. Смерть. Покой. Сукуна подбросил свою и ребром задел игральную кость Фушигуро. Число четыре сбито. Число четыре осталось лишь в памяти Фушигуро. Четыре. Кость. Четыре. Спасение. Он все ещё бредит? Блядь. Как долго его мозг постепенно умирал, находясь в цикле пробуждения и всепоглощающего сна? Сукуна же не ответил прямо: соскользнул с вопроса, а Фушигуро даже этого не заметил. Он все ещё слаб. Возможно, был слаб всегда. Ему нужно прийти в себя, нужно немного времени, чтобы собрать кусочки ещё работающего мозга в один более-менее сносный пазл. Попробовать себя собрать на крупицы развалившегося, из крупиц сотканного. Тяжело. Победа с учетом летального исхода — все ещё победа. Все в порядке. Фушигуро не нужно было спасать. Не нужно было выхаживать, как грудного ребёнка. Не нужно было тащить на своих руках до мало-мальски сохранившегося здания. Не нужно. Вставая из-за стола, Фушигуро чуть морщится — мышцы все ещё не привыкли к движению. По собственным вычислениям не приходил в себя он как раз около двух недель — достаточно для того, чтобы Сукуна успел что-то придумать. Чтобы успел что-то сделать, узнать, решить. Достаточно, чтобы остаться в выигрыше. Значит, нужно думать быстрее, находить лазейки, о которых Сукуна не догадывается, которые сразу же отметает, считая их недейственными. Думай, Фушигуро. Думай. Если нельзя убить — нужно превзойти. Охватить. Поглотить. В себя каждый атом вобрать. Срастись хребтами, сцепиться костями, переплестись капиллярами, венами и артериями, сотворить из них самые совершенные корни, взрастить самое могучее дерево. Для растворенного, проглоченного и забытого, для него это будет хуже всякой смерти. Поглотить Сукуну может лишь кто-то, наделенный той же чернотой. В груди Фушигуро пламя преисподней. Стыкующееся с преисподними внутри Сукуны. Вдруг до ушей доносится ровный, уверенный низкий голос: — Кендзяку опрометчиво посчитал шаманов и проклятия личными аквариумными рыбками, поэтому устроил нам миграцию. Сердце стопорится, легкие сжимаются, словно перетянутые тугим жгутом, ноги вжимаются в плитку пола — трудно дышать. Пытаясь сделать ровный вдох, Фушигуро прикрывает глаза и зажмуривается. Они проиграли. Вероятно, понесли колоссальные жертвы — иначе бы Сукуны здесь не было. Кто из них остался в живых? Он и Юджи — единственные? Если Кендзяку выиграл, то что с… — Что с Годжо? — тут же вторит мыслям Фушигуро. Голос звучит сдавленно и сухо, настолько пустынно, что даже жалко — плевать. Ему просто нужно узнать, нужно убедиться, нужно… — Запечатан. Секунда. Вторая. Челюсть сжимается почти до хруста. Костяшки на сложённых в кулаки руках болят. Выдох. Тяжелый, самый сложный выдох. Вдох. Сдавленный, свистящий, болезненный. Ребра обволакивает холод, льдинками протыкая легкие, лишая возможности дышать. Дышать. Дышать. Острые копья льда щекочуще скользят по подреберью, добредают до бьющегося разгоряченного сердца, тыкают в него остриём-гвоздиком — проверяют на наличие движения. Больно. Если не справился и Годжо, то какое Фушигуро имеет право быть спасённым? И кем спасённым. Проклятием. Королем проклятий, носившимся с ним как с ребенком. Грузный выдох вылетает из легких — Фушигуро отворачивается. Делает шаг. Бросает морозно, обжигая внутренности холодом: — Ясно. Что за миграция, он разберётся позже. Сейчас нужно переварить то, что уже известно. Нужно решать, верить ли Сукуне хоть в чем-то, верить ли хотя бы в той извращённой заботе, о которой он так красочно повествует. Нужно состыковать факты и вынести из них абсолютную истину. Найти способы, которые смогут помочь в сосуществовании с Сукуной на равных. Способы, позволяющие продержаться на ногах чуть больше суток. Когда потрёпанный силуэт скрывается за дверью, Сукуна довольно тянет уголки губ. Наблюдать за притаившемся, ощетинившимся Фушигуро — лучшее занятие из всех возможных. Пересчитывать все щеколды, за которыми затаились мысли, не удостоившиеся выхода наружу. Считать гнилые доски в его глазах и этой гнилью упиваться, находить бьющуюся о прутья клетки тьму и этой тьмой захлебываться. Рассчитывать силу, с которой сжимается его челюсть, с которой зубы трутся друг о друга, скрипя и стираясь в ничто. Считать и догадываться: сколько же в Фушигуро зарыто? И. На каких цепях сидит его тьма? На сколько замков заперта и за сколькими дверями сокрыта? Насколько далека от выхода, от того света, который либо обратит ее в ничто, либо кислородом позволит разгореться сильнее? Сукуне нравится Фушигуро разглядывать. Нравится замечать все острые линии скул, сколы челюсти, видимое острие где-то там, в сизых, напоминающих чистое, нетронутое небо глазах, которые хочется заклеймить, себе присвоить. Этим остриём Фушигуро режет глотки проклятиям. Этим остриём Фушигуро режет что-то внутри Сукуны. Что-то, слишком близкое к рёбрам.