дай пощекотать за пяточку

Перед глазами лишь светлый потолок, и в голове нет ни единой связной мысли. Антон старается угомонить своё дыхание, но выходит у него откровенно плохо. Во рту всё пересохло, тело приятно ломит и тяжелеет от послеоргазменной усталости. Он с удовольствием прикрыл бы сейчас веки и целиком отдался сну, но сердца в груди стучат с такой бешеной силой, что, кажется, ещё чуть-чуть и те запросто выпрыгнут все вместе из груди и, взявшись дружно за свои крохотные ручки, убегут куда-нибудь в другое измерение. Хочется что-то сказать, спросить, и в то же время язык совсем не слушается. Арсений рядом тоже только грузно дышит. Весь он покрылся привлекательным румянцем, местами уже начали даже проглядываться те самые засосы, которые Антон так тщательно и щедро рассыпал раннее по белоснежной коже. Несколько щупалец так и остались лежать на нём сверху, периодически лениво сокращаясь и подрагивая, тем самым ещё больше размазывая вокруг липкую смазку. Антон отчасти ожидает, что ещё секунда-другая, и Арсений точно их с себя прогонит, оттолкнёт, однако время идёт, а щупальца по-прежнему никто так и не трогает, и даже на лице нет ни толики возмущения. Лишь откровенное умиротворение. Внезапное осознание отчего-то греет душу. С другой стороны, это очевидно промах самого Антона — зачем-то анализировать Арсения через призму среднестатистического человека, тогда как он таковым совершенно не является. Обыкновенный человек априори даже не оказался бы в одной постели с монстром, не позволил бы к себе приблизиться и уж тем более как-нибудь интимно прикоснуться. Впрочем, обратное сравнение тоже работает — после случившегося среднестатистическим Антон себя так же больше не назвал бы. Несмотря на приоткрытые окна, запах их общего возбуждения и секса так до конца и не выветрился, всё ещё щекоча ноздри. Зато уже успел смениться с густого и кричащего на лёгкий и мягкий, который хочется, скорее, обнять и заласкать, а не закрыться с ним в одной комнате и не выпускать часами. — Ты там живой, Арсений? — всё же решается нарушить тишину Антон, с любопытством наблюдая за реакцией. — Приступ от счастья не случился? Скажи, мне скорую вызывать тебе надо, да, не? — Ахуе-е-еть, — протягивает спустя ещё какую-то минуту Арсений, после чего приглушённо смеётся. Голос у него определённо низкий и охрипший, и Антон не может подавить стремительно зарождающееся чувство гордости в своей груди. — Живо-ой. Уже неплохо. — Неплохо? Неплохо, — бормочет себе под нос. — Нет, тут явно другое слово нужно, это точно не подходит. Я столько порнухи с тентаклями пересмотрел, а всё равно лежу сейчас в шоке. Нет, в ахуе. Антон и не пытается сдержать своё довольное хихиканье. — Не благодари. Теперь, когда будешь что-то смотреть, сразу сможешь оценить правдоподобность сюжета и отзывы давать. — Ага, — прыскает в ответ Арсений, лениво убирая с лица прилипшие волосы. — Правда, боюсь, с правдоподобностью там всегда очень плохо. Как минимум в анатомическом плане. — М-м, я хочу это знать? — Не знаю. А ты хочешь? — Ну давай, удиви меня. — Ладно. Например, вряд ли ты бы смог запихнуть в меня сразу несколько своих щупалец и двигать ими внутри так, чтобы все их движения и чёткие очертания виднелись прямо так, через живот. Антон буквально выпучивает глаза. — Создатели, какой кошмар. Это же, ну... опасно, нет?.. Да? — Есть немного. Но не суть. Или, другой пример, отложить в меня свои яйца, сразу, знаешь, много, и никуда не отпускать, пока они все не созреют и на свет не вылупятся новые маленькие осьминожики. Антон сначала кривится, а затем не выдерживает, и с губ срывается изумлённый смешок. — Чего-о? Ты сейчас серьёзно? — Да-да. Если что, то я очень надеюсь, что ты ничего такого не сделал, потому что к отцовству я пока что не готов. Ты мне, конечно, симпатичен, но вот общее потомство, у-у... Это же все планы придётся поменять. — Фу, Арсений, нет. Что за видосы ты смотришь вообще? — Всё, что найду. — Оно и видно. Нет, не откладывал я в тебя ничего, расслабься. — А можешь? Чисто теоретически. Мне просто интересно. — Не знаю, — Антон вдруг всерьёз задумывается, — я никогда не пробовал. Вряд ли. Создатели, что ты за человек вообще такой? — Это какой же? — Совершенно не такой, как все остальные. Их взгляды, наконец, встречаются, и Арсений расплывается в ответной улыбке. — Сочту это за комплимент. Он лениво поглаживает одно из щупалец ладонью, почти невесомо проводит кончиками пальцев по присоскам. Ещё неделю назад Антон и вообразить не мог, чтобы настолько близко подобраться к человеку, а уж тем более позволить тому так к себе касаться. Сейчас же лишь полусонно наблюдает и сам шаловливо ластится к рукам, слабо обвиваясь вокруг чужих запястий. Остальные щупальца тоже сразу все начинают активнее копошиться: выпрашивают новые прикосновения, ползут по телу и вновь стараются за что-нибудь ухватиться или же вовсе юркнуть куда-то под Арсения. Тот снова всем им только потакает. Даже пофыркивает мягко, когда те явно щекочут собой шею и лезут к щекам. — Как, кстати, твоё щупальце? Не болит больше? Как-то не подумал спросить раньше. Антон медленно моргает, не сразу осознав смысл вопроса. Честно говоря, он и сам про него давно уже забыл. Когда Антон на чистом адреналине бежал из офиса домой и потом с упоением представлял, как именно он бы разложил Арсения и в каких именно позах, то было как-то не до больного щупальца, да и на следующее утро оно не вызвало никаких особых беспокойств. А после всех сумасшедших заданий на работе у Антона и вовсе не осталось времени за ним следить. Вот и получилось, что оно само каким-то образом и прошло. И всё равно, скорее, интереса ради, Антон делает им несколько пробных движений. Ожидаемо, дискомфорта никакого нет, поэтому он быстро возвращает его обратно на внутреннюю часть бедра Арсения. — Не-а, нормально всё, не парься. — Точно? Я всё-таки большой мальчик, — и хмыкает, — и ты меня как только не вертел сегодня. — Уверен. Но, если тебе вдруг станет от этого легче, то ты, можно так сказать, прощения у него уже попросил. — И для ясности тут же поясняет: — Это я его тебе в горло засунул. Арсений шутливо ведёт бровью. — А-а-ах. Что ж, достаточно оригинально. Подобную альтернативную медицину мы одобряем. — Я и не сомневался. Комната снова погружается в комфортную тишину. Арсений продолжает играться с щупальцами, обласкивает их и позволяет тем всё то же самое проделывать с собой в ответ. Его настолько чистый неподдельный интерес Антона поражает. Когда ты всю свою сознательную жизнь живёшь среди острых клыков, ядовитых хвостов и монстров с повышенной волосатостью, наличие щупалец, растущих из какой-угодно части тела, уже не кажется чем-нибудь особенным, скорее вполне привычной обыденностью. Никогда раньше никто не удивлялся им, не говорил: «Ух ты, а как, а что это такое на твоей спине?», не спрашивал разрешения поближе изучить или потрогать. Оно и полностью логично. Навряд ли люди удивляются друг другу, когда видят у кого-то руки-ноги в нужных местах и абсолютно здоровую на плечах голову. И в то же время подобное внимание приятно. Антон осознаёт, что подвисает, следя за мягкими полуулыбками и сонными глазами, которые вновь отзываются внутри каким-то странным необъяснимым теплом. Антон поспешно отводит взгляд. — Надеюсь, всё сработало. — М? — растерянно мычит ему Арсений. — А, ты про эксперимент. Да, я думаю, у нас всё получилось. — Правда? — Конечно. Я прямо чувствую, что ты, когда вернёшься, сразу сможешь бежать за повышением к начальству. Или за прибавкой к зарплате. Честно, не очень понимаю, как именно оно у вас там всё работает. — А я пока что не очень понимаю, как всё это тому начальству объяснять. Арсений тихо смеётся, качая головой. — Это уже не мои проблемы. — Ты же предложил. — Правильно. А ты согласился. Так что тебе и расхлёбывать — это же ты — страшный и ужасный монстр, который мной нахально воспользовался. Антон тоже хмыкает и прикрывает на секунду веки. — Жулик. — Не жулик, а независимый самопровозглашённый научный работник. Это разные вещи. — Всё равно жулик. Развёл меня на секс во имя науки. — Ты не сильно-то и сопротивлялся. Двигаться совсем не хочется. Продолжать их шуточный спор и дальше тоже не особо — что-то Антону настойчиво подсказывает, что Арсений не угомонится, пока не добьётся последнего слова, а для подобных перепалок собственная голова уже достаточно ватная и отказывается толком думать. Вместо этого Антон слушает чужое размеренное дыхание, уже намного более спокойный ритм сердца, и медленно таит от мягких прикосновений. И уплывает, уплывает, уплывает... Из лёгкой полудрёмы Антона вырывает сам Арсений. — Так. Как бы сильно не хотелось разрушать нашу с тобой тут идиллию, но я вот-вот и точно вырублюсь, и ты, между прочим, тоже, — и тут же тыкает пальцем под рёбра, заставляя ойкнуть и подпрыгнуть. — Предлагаю пока не поздно сходить в душ. В моменте я, конечно, был всеми фибрами за, но посмотри на меня — я же весь липкий. — А я предупреждал, что дополнительная смазка не понадобится. — И это замечательно — знаешь, сколько денег можно сэкономить? Обалдеешь, если расскажу. Но я всё равно хочу помыться. И ещё постельное поменять. Ты ж домой пойдёшь спать в чистенькое и свеженькое, не измазанное вязкой жижей. Я тоже так хочу. Помыться Арсению действительно нужно: всё его тело по-прежнему буквально блестит на свету, на животе подсыхает собственная сперма, а что у того творится между ног Антон даже представлять боится — чревато определёнными последствиями. Хорошо хоть про презерватив в последнюю минуту не забыли, иначе Антона точно бы без зазрения совести поджарили и подали гостям с лимоном. Видимо, мысли у них схожи, потому что Арсений тут же тянется рукой вниз и сразу морщится. — Ебучий случай, ну и пиздец. Я сейчас весь пол заляпаю, пока до ванной добегу. — Прямо заляпаешь? — Не веришь? А ты возьми потрогай. — Не буду. — Чойта? Потрогай-потрогай. Художник должен знать своё творение в лицо. — Лица там точно нету. — А ты проверь — вдруг появилось. В голове молниеносно проносится шальная мысль. — Погоди. Лицо там, говоришь, — медленно произносит Антон и опирается на локоть, нависая над Арсением. — Ты мне тут одну идейку случайно подкинул. Или специально, кто ж тебя такого хитрого знает вообще. Догадываешься какую? Арсений закусывает губу, голубые глаза заинтересованно впиваются в зелёные глаза напротив. — Предположение имеется. — И как? Учёный одобряет? — Вполне себе. — Тогда срочно нужно приступать к очередному эксперименту. Сон улетучивается в одно мгновение. Не разрывая взгляда, Антон переворачивается и с лёгкостью устраивается меж разведённых длинных ног. Щупальца обхватывают крепче за бёдра, достаточно надёжно фиксируют те в воздухе — от неожиданности Арсений даже ахает. Реальная картина в разы развратнее всяких фантазий: внизу действительно всё мокрое от смазки — та медленно стекает каплями по коже, наверняка ещё и щекоча, и впитывается в скомканное под поясницей покрывало. Покрасневший вход судорожно сжимается, словно в стеснении. Антон аккуратно проводит по нему большим пальцем, слегка надавливая, отчего Арсений слабо дёргается и ёрзает по кровати. На вкус он всё такой же сладко-солоноватый. Антон широко лижет по внутренней части бедра вверх, доходит до лобка, а после неспеша возвращается снова обратно. Он чередует короткие мазки с длинными, меняет язык на губы, поцелуи — на несильные укусы, старательно смакуя каждый сантиметр, досконально запоминая все реакции, чтобы сейчас их повторить, а уже позже — прокручивать эти воспоминания на досуге. Арсений глубоко сопит, его дыхание и пульс вновь учащаются. Он толкается Антону навстречу, ведёт тазом в очевидном намёке, который Антон специально игнорирует и продолжает любовно вылизывать и выцеловывать всё, кроме мошонки, члена и ануса, каждый раз ловко их избегая. Арсений откидывается на подушку и сдавленно стонет. — Ты — чудовище, — на выдохе бормочет он. — Настоящий монстр. Антон кусает его за тазовую косточку. — Скажи ещё чего-нибудь. — Чудище. — Не останавливайся, продолжай. — Отпусти одну ногу — я тебе врезать хочу, а руками как назло не дотягиваюсь. — Ай, как грубо. Не так нужно общаться с монстрами, ой не так. Или людей тому не научили? Тогда сейчас исправим. Когда смазки на бёдрах больше не остаётся, Антон отстраняется. Арсений непонимающе на него смотрит, брови недовольно хмурятся, а губы явно готовятся что-то сказать — точно опять какое-то колкое полувозмущение, как Антон вдруг резко его дёргает и ставит в один миг на четвереньки. Щупальца плотно обвиваются вокруг запястий и щиколоток, вынуждая опереться на локти и ещё шире развести в стороны колени. Чужое удивление теряется в подушке. Антон сминает ягодицы. — Всё ещё хочешь мне врезать? — самодовольно интересуется Антон, горячо выдыхая прямо на всё ещё чувствительный вход. Арсений издаёт какой-то звук между хрипом и стоном, и глубже зарывается лицом в подушку. От шеи по позвоночнику вниз кожа наливается новым ярким румянцем. Арсений же снова сжимается. Крупная капля вязкой смазки вытекает из ануса, и Антон жадно наблюдает, как та медленно и верно спускается к мошонке, а затем в один момент подхватывает её своим щупальцем и тут же возвращает глубоко обратно. Арсений вскрикивает, комкая под руками покрывало. Он всё ещё растянут, а внутри достаточно влажно, поэтому входит Антон легко. Закусив губу, он завороженно смотрит, как щупальце с каждым толчком проникает всё дальше, с каким неприкрытым энтузиазмом Арсений принимает его снова и снова, ещё и сам подаётся бёдрами навстречу в попытках протолкнуть то ещё глубже. Антону временами даже приходится его заметно тормозить — причинить ему внезапно боль в планы совсем не входит. По комнате разносятся грязные хлюпающие звуки. Они отражаются от стен, смешиваются вместе со всхлипами Арсения и хрипами самого Антона. Арсений выгибается в спине, весь вздрагивает и сжимается вокруг. Пальцы впиваются в подушку, ноги покрывает мелкой дрожью. Он пробует сильнее надавить на нужную точку, но щупальца держат крепко и не дают лишний раз не так пошевелиться, из-за чего с губ всё-таки срывается раздосадованный стон, переходящий в почти обиженное сопение. Антон решает больше его не мучить. К тому же сам он тоже не железный — все чувства обострены чуть ли не на полную. Он делает ещё несколько осторожных движений, с упоением разглядывая появляющиеся на чужих руках мурашки, а затем аккуратно сворачивает кончик небольшим крючком прямо внутри Арсения и постепенно его полностью вытягивает, через секунду вновь толкаясь внутрь и проделывая всё по новой. Смазка буквально вытекает. Она выступает крупными каплями, но в этот раз спуститься вниз не успевает — Антон наклоняется и сразу её слизывает. Язык ненароком задевает собственные присоски, и по телу проходит приятная горячая волна, хотя, возможно, дело тут не только в этом, а в самой интимности момента в целом. Когда смазки становится заметно меньше, Антон полностью убирает щупальце. Он снова и снова проводит языком по коже, натурально чуть ли не задыхаясь от издаваемых Арсением звуков. Лижет широко между ягодиц, целует и покусывает, оставляя после себя очередные свои отметины. Внезапное желание опять перевернуть Арсения и взять его в рот Антон старательно подавляет — такая возможность у него сегодня уже была, а вот вылизать Арсения так, чтобы тот точно надолго запомнил — впервые. Упускать этот момент просто категорически нельзя. Антон прикасается губами прямо к входу, несколько раз целует, подготавливая, после чего ввинчивает язык внутрь. Смазки уже почти не чувствует, она отдаёт лишь лёгким послевкусием, зато явно ощущает, как под ним буквально вибрирует Арсений — он уже близко. Челюсть вскоре начинает затекать. Слюна неприятно течёт по подбородку, и Антон спешно стирает её рукой. Он присасывается присосками прямиком к головке члена Арсения и быстро работаем ими, сокращаясь и усердно посасывая, и Арсений яро мечется в его хватке, не зная куда же лучше ему податься — вперёд на сладко ласкающее щупальце или же назад к вылизывающему его лицу. Кончает Арсений с протяжным хриплым стоном. Антон чувствует его горячую сперму на своём щупальце, делает ещё пару расслабленных движений языком и присосками, и полностью отстраняется. Матрас мягко пружинит от его веса, стоит Антону устало опуститься на спину. — Вот теперь можешь спокойно идти в душ — ничего вытекать уже не будет. Арсений не сразу реагирует на его слова, а когда поднимает голову, то первым делом произносит: — Ты не кончил. Антон недоуменно сводит брови и опускает взгляд вниз. Глупо, но он даже не подумал о своём удовольствии — всё его внимание было сосредоточено исключительно на Арсении. — Бля-я, а я ещё удивляюсь, чего мне так хреново. — Антон накрывает член рукой, но успевает лишь несколько раз провести по нему, как Арсений его настойчиво отталкивает. — Что ты?.. Арсений тяжело перекатывается на живот и сам обхватывает налитый кровью орган. Воспользовавшись способом Антона, Арсений также предварительно собирает смазку с ближайшего к нему щупальца, мокро скользит кулаком вверх-вниз, обводит большим пальцем красную головку и слегка надавливает, отчего тело моментально словно прошибает зарядом тока, а потом и вовсе наклоняется и одним смелым движением берёт его всего в рот. — Создатели! — Антон от неожиданности аж подпрыгивает, а головка пуще упирается в заднюю стенку горла. Арсений слегка закашливается и хлопает несильно его по бедру, кидая быстрый взгляд наверх. Но член не выпускает — наоборот, увлечённо сосёт, мычит и втягивает щёки. Как бы Антону не хотелось лицезреть эту картину и дальше, долгое игнорирование собственного организма быстро даёт о себе знать. Жар внизу живота неугомонно набирает обороты, лицо и грудь горят настоящим пламенем, а перед глазами плывут пятна. Антон с намёком тянет Арсения за плечо, но тот не слушается и охотно сглатывает, когда Антон кончает ему в рот. — Вот теперь точно в душ, — хрипит он, вытирая уголки губ большим пальцем. — Кто первый: ты, я или пойдём вместе?

***

В душ они решают всё же идти по отдельности. Оно и к лучшему, на самом деле. Во-первых, учитывая крайне немалые габариты Антона, вдвоём в одну стандартную душевую кабинку они точно не влезли бы, разве что каждый одной пяточкой или самым мизинчиком. Во-вторых, горячие предпочтения Арсения, а именно — купания в откровенном кипятке, по-прежнему вызывают слишком много нюансов. Ну а в-третьих, даже не брав во внимание все вышеперечисленные пункты, подобного рода общие процедуры обычно принимаются не экономии ради, а здоровья, вернее, удовлетворения для. Антон-то себя знает — ещё одного такого оргазма он не выдержит и точно отключится где-нибудь на коврике, не успев даже подумать о том, чтобы доползти до кровати, а ему, между прочим, нужно ещё домой как-то возвращаться. — Не знаю как ты, но я очень рад, что ты облошился и попал именно в мой шкаф. Прощаться в этот раз выходит почему-то ещё сложнее, чем в первый. Антон не может толком это объяснить. Возможно, всё дело в том, что сегодня никто ни на кого не нападал и не пытался с корнем вырвать чьи-либо конечности, не видел с самого начала друг в друге никакой угрозы или же опасности, которые очевидно присутствовали между ними прежде, пускай и не целиком всё проведённое вместе время, а лишь какую-то его частицу. Весь вечер больше походил на... дружеские посиделки, что ли. Если, конечно, то, что они с Арсением сделали вообще можно обозвать чем-то похожим на типичную «дружбу». Антон весело фыркает, натягивая через голову толстовку. — Рад он, ага. Ещё бы он не радовался, мамкин фетишист. — А что такого? Ты на что-то намекаешь? Чем-то недоволен? Возмущаешься? — Нет-нет, я ни на что не намекаю. Это так, мысли в слух. — Я просто... сильно любопытный. Открыт к новому, неизведанному, к различным экспериментам. Вот и всё. — Естественно, — с наигранной серьёзностью кивает Антон. — Научный интерес. — Естественно, — поддакивает в тон ему Арсений. — И только не надо делать вид, что тебе не понравилось, потому что врать очень некрасиво, Антон. Антон оттягивает себе время на подумать, пока чересчур сосредоточенно застёгивает джинсы и обувается, и понимает, что Арсений прав — ему действительно понравилось. — Для человека было вполне неплохо, признаю, — говорит он и спешно прячет улыбку, тогда как Арсений театрально охает. — Всего лишь «неплохо»? — вскидывает тот брови. — Ничо не перепутал? Как-то слишком много ошибок во фразе «Арсений, это было просто богоподобно, прошу, давай ещё». — Ты заставил меня делать девяносто процентов всей работы! Между прочим! — Ну, всё правильно. А как ты хотел? Или ты думал просто так крики мои драгоценные получить — бесплатно? Ага, сейчас, конечно. Бегу, аж волосы назад. — Это жестокая эксплуатация чужого труда. И тела. — Кто бы говорил. Думаешь, мне легко было? Я из-за тебя голос себе сорвал вообще-то. Они очень драматично смотрят друг на друга несколько секунд, после чего одновременно рассыпаются полузвонким хихиканьем. — Искренне надеюсь, что наш эксперимент выгорит, а не прогорит, — говорит Арсений, отсмеявшись. — Я, конечно, ни о чём не жалею, но всё равно будет обидно, если моя теория не подтвердится. — Ну да, научное открытие, как-никак. — Ещё бы! Нужно было сразу патент оформить, теперь все плюшки получишь только один ты. Антон на это мягко фыркает. — Я тоже надеюсь, что всё сработало. — А следом шутливо добавляет: — Вот как разбогатею, как куплю себе четырёхэтажный дом и двадцать пять машин. Ох, заживу-у... — Ты хоть в благодарственной речи меня упомянуть не забудь, пожалуйста! Хоть что-то дай мне, хоть кусочек плюшечки. Я не знаю... Огрызок! — Хорошо, огрызок я пришлю тебе по почте, так и быть. — Ну вот, другое дело. Ты ж видишь, мне многого не надо, я вообще максимально бескорыстный человек. Если нужна будет помощь, подкорректировать там что-то, повторить — ты знаешь, где меня искать, я всегда рад помочь! Приходишь, говоришь: «Арсений, бросай всё, у нас работа над ошибками», и всё, я сразу в душ. Без вопросов. — Обязательно учту. — И данные все отдельно выпиши — важно для науки. По возвращению на пыльный мрачный склад Антон вновь повторяет все те же движения, что и в прошлый раз: слушает противное тарахтение, затаив дыхание и нервно закусывая губы, аккуратно возвращает дверь на своё место. А затем вдруг замирает. Смотреть на визгобанку почему-то страшно. Или даже не страшно, а, скорее, чересчур волнительно. С одной стороны, Антон искренне уже устал снова и снова разочаровываться в себе, видя перед собой едва ли заполненные деления на стекле. С другой же, вероятность увидеть полную противоположность уже привычного исхода несколько пугает. Так оно и происходит. Шкала на визгобанке оказывается заполненной более, чем на половину, а это, на минуточку, лучший результат Антона за всю его недокарьеру пугателя. Конечно же, в работники месяца его за такое не записали бы, и премию тоже вряд ли бы выписали, но для удачного экзамена на переквалификацию с последующей официальной сменой деятельности этого вполне достаточно и можно уже смело бежать к Паше за очередным разрешением. А ещё это вновь подтверждает теорию, что энергию не обязательно добывать с помощью детских криков и альтернатива существует, а главное — вполне работает. Хоть садись дома и пиши сразу статью на эту тему со всеми прилагаемыми доказательствами. Правда, в научных работах других монстров фигурировал человеческий смех и никак не оргазм, но в каком-то плане Антону это даже на руку: оригинальность всегда приветствуется. Осталось только оправдать себя за нарушение сразу нескольких законов. «Исключительно во имя науки и никак иначе, господа и дамы! Во мне горела лишь яркая жажда познаний!» Воображаемая аудитория тут же осуждающе гудит. Ага, конечно. Так ему все и поверили. Тёплый металл банки приятно согревает руку. Сбивать результат до нуля безумно жалко. Это кажется настолько несправедливым, причём не только по отношению к самому себе, но и почему-то по отношению к Арсению тоже, будто бы Антон действительно удаляет его вклад вместе со своим. В чём тогда был смысл всего их этого эксперимента? Заняться сексом с человеком можно было и просто так, но делали они это с определённой целью. Вдруг Антону снова повезёт и он Арсения ещё случайно встретит, как же потом объяснять ему тот факт, что всё проделанное ими сегодня было зазря? Жутко некрасиво. Да и неловко как-то. Так и не решив, как же поступать с ней дальше, Антон лишь прячет банку поглубже в свой рюкзак и спешно уходит.

***

Остаток пятницы и выходные Антон проводит в глубоких раздумьях. В голове всё время крутятся самые различные сценарии. В одних он представляет, как приходит к Паше и просто ставит перед фактом, как тот ругает поначалу, но после хвалит за проявленную смекалку и клянётся никому не рассказать про нарушения, утаскивая этот общий их секрет с собой прямо в могилу. В других же — Паша, наоборот, кричит, рвёт и мечет, а под конец и вовсе добивает ультиматумом о позорном увольнении, сопровождающемся пинком под хитрый осьминожий зад. Есть, правда, ещё одна версия, однако она нравится Антону меньше всего: в ней завязаны полиция, несоизмеримые с его бюджетом штрафы и даже временное лишение свободы. Из всех возможных вариантов он надеется, что именно до этого никак не дойдёт. Вперемешку с этим Антон никак не может позабыть Арсения. Он подвисает, стоит только вспомнить его стоны, руки, ноги, бёдра, как правильно он ощущался в его полной власти, вкус на губах и языке, гипнотизирующие движения его таза и то, как он до звёздочек приятно сжимался сначала на кончике щупальца, а затем — уже и на возбуждённом члене. Снова перед глазами мелькает чужая улыбка, в ушах звучит смех и лёгкое фырчание, всплывают в памяти их шуточные перепалки. Антону на мгновение хочется вновь вернуться в ту самую квартиру, вдохнуть тот самый аромат уюта, послушать глупые истории про людей, которых сам Антон не знает и даже не представляет, как те вообще выглядят и сколько кому лет. А ещё лучше — прижаться к Арсению где-нибудь на диване, дать потрогать себя, увидеть его заинтересованный взгляд, пока тот ласково поглаживает лежащие поверх него щупальца. Можно даже повторить эксперимент, но потом. Чуть позже. И, конечно же, исключительно ради того, чтобы наверняка убедиться в верности теории. Какой учёный в здравом уме полагается на одно-единственное исследование? Так точно не пойдёт, нужны ещё доказательства. А замыкает всю эту невероятную дилемму визгобанка. Проснувшись на следующее утро и позавтракав, Антон ещё несколько долгих минут смотрит на свой дутый рюкзак, после чего тяжело вздыхает и всё же достаёт оттуда это украденное сокровище. Проще совсем не становится. Даже наоборот — теперь же прямое подтверждение его деяний и самая главная улика мрачно стоит на тумбе и осуждающе оценивает Антона взглядом. Вернее, своей заполненной шкалой. Стащить её определённо было большой ошибкой, а не стащить — настоящим преступлением. Вот и думай теперь: что хорошо, что плохо. В понедельник Антон сам не свой. Он дёргается от каждого шороха, боязливо вздрагивает, когда его зовут по имени, ожидая наихудшего. Все цифры в голове мешаются, ошибки будто бы сами по себе запрыгивают в документы, которые приходится по несколько раз перепечатывать, потому что то Стас, то Варя, то Наташа возвращают ему их, ссылаясь на очередные опечатки. Позов в этот раз его не дразнит и не расспрашивает. Кажется, хватает одного лишь взгляда — и даже не его специального, «фишечного», а вполне себе обычного, — чтобы Дима всё понял. Или же не совсем всё — навряд ли он догадался об истинной причине состояния Антона. Скорее, понял, что случилось явно что-то, а что конкретно — уже дело самого Антона, который точно не спешит кому-то добровольно в чём-либо сознаваться, пока сам не решит, что же ему со всем этим делать. И неважно, что это Дима — лучший друг. Наверное, из-за этого ему тем более не нужно ничего пока рассказывать. Правда, хватает подобной риторики Антону ненадолго. А именно — на два с половиной дня. — Поз, ты сильно занят? Есть минутка? Дима, слегка нахмурившись, смотрит на наручные часы. — Э-э, Шаст, — говорит он осторожно. — Обед только закончился, а ты же знаешь, как Слава не любит опозданий. Ты уверен, что... — Нет-нет-нет, — спешно перебивает того Антон, активно махая одновременно и руками, и щупальцами. — Я не то сказал. Вернее то, но не совсем то. Короче, — тяжело вздыхает. — После работы минутка есть или ты спешишь куда-то? Ну, там Катя, дети, важные семейные дела... Дима снова внимательно изучает его лицо, после чего легко пожимает плечами и качает головой. — Срочного ничего точно нет. В магазин надо, конечно, зайти, но, думаю, если я зайду туда чуть позже, то ничего ужасного от этого не случится. Антон тут же радостно хлопает в ладоши и слабо улыбается, хотя со стороны, наверняка, это больше смахивает на какой-то предобморочный приступ. — Отлично. Значит, ты не против обсудить кое-что после работы? — Не против. — Замечательно. Отлично. Хорошо. Просто супер. — Как много в тебе, однако, живого энтузиазма, — хмыкает Позов, но точно не от смеха. — Шаст, — настороженно говорит он, когда они подходят к лифту, — у тебя ничего не случилось? Ты какой-то напряжённый последнее время. Хоть рядом и на удивление никого постороннего нет, Антон всё равно не решается даже намекнуть на тему их будущего разговора. — Потом, Поз, — вместо этого отвечает он, ступая внутрь лифта, когда тот подъезжает и со звоночком открывает перед ними двери. — Кое-что... произошло, но говорить сейчас об этом не хочу. Потом. Вопросов больше Дима не задаёт. Оставшийся рабочий день Антон проводит за тем, что постоянно проверяет электронные часы то на стене, то на экране собственного монитора. Время быстрее не идёт, ошибок меньше в документах не становится, а цифры и формулы всё так же расплываются что в голове, что перед глазами, из-за чего Антон бесит и злится, и заваривает себе всё больше чашек кофе. Даже Стас на него периодически как-то странно поглядывает своими мерзкими желейными глазишками. Когда часы пробивают едко-зелёные восемнадцать ноль-ноль, легче на душе, к сожалению, не становится. Антон так и не смог придумал, что же говорить. Вернее, не что, а как, потому что что ему точно есть рассказать. Совсем другое дело — правильно это что преподнести, дабы не схлопотать вместо дельного совета внеплановую бесплатную лекцию на тему «А я тебе ведь говорил, пиздюк ты малолетний» без всяких регистраций и подписок. В машине душно, хочется открыть настежь сразу все окна. Или же это душно одну только Антону из-за его жутко нестабильной последнее время нервной системы, потому что, в отличие от мирно сидящего на пассажирском сидении Поза, это его, Антона, так и тянет сжать в руках руль, заломить непослушные пальцы, протереть явно вспотевшие ладошки о бедные штаны, да и в целом просто взять и убежать куда-нибудь подальше, лишь бы не заводить этот злосчастный разговор. И плевать на то, что это он — первоначальный инициатор. — Шаст, если ты не хочешь говорить на эту свою тему... — Нет-нет, я хочу! Очень хочу! — Для чего-то уверенно заверяет того Антон. Судя по сомнительному выражению лица напротив навык убеждения у него так себе. — Просто... не знаю как. С чего начать вообще. — Можешь попробовать с самого начала. Антон невесело фыркает. Легко сказать «с начала», труднее это самое «сначало» в слова собрать. — В общем... — начинает он и снова замолкает, теребя нижнюю губу зубами. — Та короче, блять. Помнишь, мы с тобой разговаривали в столовке недавно? — Мы много о чём разговаривали. — Ну, ты понял. Да? Понял же? — Не-а. Шаст, честно? Я вообще нихрена сейчас не понимаю, а читать себя ты запретил. Какой разговор? Когда? В столовке? — Ещё спроси, блять, в какой столовке? — вмиг закипает Антон. То есть когда не надо, Дима его запросто читает и про манеры думает в последнюю очередь, а теперь, когда Антону просто жизненно необходимо, чтобы Поз сам всё понял, тот вдруг в благородного интеллигента решил сыграть? Что же у него за биполярка такая? — О чём мы могли в столовке говорить? Ну уж точно не про котлеты с макаронами. — Кстати, вполне себе и могли. Особенно, если те несвежие. — Я сюда тебя не ради макарон позвал. — Тогда быстрее уже рожай информацию свою, я в твои игры разума играть не умею. Давай прямо говори, не увиливай. Антон вздыхает, резко пробегает пятернёй через свои кудряшки, наверняка в процессе выдирая себе пару неудачливых волосин. Вместо мозгов вязкая каша, вместо чётких мыслей — клубок из маленьких звенящих колокольчиков, которые наперебой панически трезвонят и оттого мешают трезво думать. Собраться нужно срочно, потому что задерживать своей нерешительностью Поза Антону не хочется. Да и самому проторчать кучу времени просто на парковке у работы как-то тоже не особо. — Короче, — снова начинает Антон после ещё одного вздоха. — Помнишь, я пошёл к Паше, и тот меня послал? И я потом придумал, что было бы прикольно пробраться на склад и самому себя протестировать? По Диминому хмурому виду Антон понимает — наконец-то они с ним словились. — Помню, — вслух Позов так же это подтверждает. — Я ещё тебе прямо сказал, что это хуйня, а не идея. И даже не единожды. Сказал ведь? Антон несмело кивает и отводит взгляд. — Сказал. — А ты всё равно полез туда. Полез же? Ещё один кивок. — Полез. — И, я так понимаю, не один раз. Или всё-таки один? На этот раз вместо кивка следует очередной тяжёлый вздох. — Не один раз. — А сколько? — Всего лишь два. — «Всего лишь», — неодобрительно ворчит Дима со своего места. — «Всего лишь два раза жёстко нарушил закон, всего лишь!» Антон раздражённо цокает. — Да, ну По-оз... — «Товарищ офицер, ну Вы не понимаете, я всего лишь два раза ножом ударил того монстра, это же не страшно. Это же всего лишь!» — Ну Поз! Не драматизируй только, а, — не выдерживает Антон активно подступающей к нему нотации и недовольно закатывает глаза. — Что сделано, то сделано. Я тебя вообще не за этим позвал разговаривать. — А за чем? Грехи отмолить? Так это тебе не ко мне, а к батюшке. — Нет. И не за этим тоже. — Антон мысленно благодарит самого себя за то, что когда-то давно затонировал все окна, а заодно и за то, что на дворе кромешная тьма, не считая пары слабо горящих уличных фонарей. — А вот за этим. Честно? Антон не до конца даже понимает, на кой ляд вообще закинул её с утра к себе в машину. Возможно, это всё виной опять же собственные нервы — терпеть этот неодушевлённый, но точно осуждающий и глумящийся над его скверным состоянием предмет в какой-то момент стало настолько невыносимо, что Антону срочно понадобилось где-нибудь от него скрыться. Однако, даже надёжно спрятавшись в шкафу под полотенцами, визгобанка всё равно буквально прожигала своим явным присутствием чёрную противную дыру, приходила к нему во снах, и даже сопровождающий её счастливый и мягкий Арсений вызывал скорее ужас, чем приятный лёгкий трепет. Ещё немного и Антон точно сошёл бы с ума. Железо в руках покусывает своим осязаемым холодом ладони. Неосязаемым же тут же хватается чем-то леденящим за сердца, которые моментально одновременно разом затихают и вместе наращивают ритм. Дима ответно буравит визгобанку, широко распахнув все свои пять глаз. — Пиздец, ты ещё и собственность корпорации спиздел, Шаст, — ошалело шепчет он. — Ты чем думал вообще? Нет, не так. Ты вообще думал? — Я знаю, что ты ждёшь ответа «нет», но я правда думал. Просто... слегка... не туда? — Не туда? Не туда?! Да ты себе столько штрафов за последние две недели заработал, что молись Создателям, чтобы никто, кроме меня, об этом не узнал. — Они и не узнают, Поз! — Вмешивается Антон срочно отстаивать собственное достоинство. Его совсем, что ли, за дурака считают? — Ты меня совсем, что ли, за дурака считаешь? — дублирует хмуро собственный вопрос. — Я, конечно, не с красным дипломом, но интеллект имеется. Дима строит такое лицо, что даже без слов прекрасно видно, как тот в этом утверждении сильно сомневается. — Зачем ты её спиздил, вот скажи мне, — уже намного спокойнее спрашивает он. — Что тебе она даст вообще? Трофеем послужит или что? — Нет, — отрицательно машет головой Антон и поворачивает визгобанку таким образом, чтобы Диме была видна шкала. — Из-за этого. Смотри. Позов нехотя приближается к шкале и внимательно ту рассматривает, после чего брови его мигом подлетают ввысь. — Ого, — произносит с явным удивлением. — Ничего себе, Шаст. Это же... — Мой лучший результат, да, — волнительно перебивает его Антон. — Теперь ты понимаешь? У меня получилось, Поз, видишь? Понимаешь, почему я её не мог там бросить и тупо спиздил? Понимаешь? По Диме заметно, как же отчаянно он хочет ответить «нет, не понимаю, выкинь каку», но тот лишь поджимает губы, прикрывает глаза и глубоко вздыхает, откинувшись на кресло. — Понимаю, Шаст. Но что это меняет? — В смысле? — Ну. Вот спионерил ты её, а дальше что? Пойдёшь с ней к Паше? Попросишь снова пересдачу и предъявишь визгобанку в качестве весомых доказательств своей компетенции? Да Паша тебя сразу же уволит, когда узнает. — «Если», — поправляет его Антон. Дима пожимает плечами. — «Когда», «если» — оно неважно. Суть моего вопроса от этого не меняется. Что делать с ней теперь будешь? Антон тоже тяжело откидывается на сидение. На самом деле он надеялся, что Дима ему и подскажет, ведь сам он за все дни, что визгобанка находилась у него дома, так ни к чему дельному и не пришёл. Каждая новая идея казалась ещё хуже или сумасшедшей предыдущей. — Не знаю, — наконец честно признаётся он. — Я не знаю, Поз. — Класс, — вновь вздыхает Дима. Видимо, роль часто вздыхающего монстра теперь перепала на его долю. — Очень круто. — Честно говоря, помощник из тебя так себе. Подельник, кстати, тоже. — Ну уж извините. — Как-то неискренне. — Шаст, иди в жопу. Так достаточно искренне? — Вполне себе. В машине повисает тишина. Она не до конца уютная, но и не сказать, что слишком некомфортная. Дима очевидно сидит в каких-то глубочайших рассуждениях с самим собой, и Антон, кидая на него периодически взгляды, на всякий случай, не хочет того лишний раз отвлекать собственными размышлениями — вдруг Поз всё-таки хорошо подумает и выдаст что-то по-настоящему гениальное. Впрочем, как и всегда. Или не всегда. — Тебе нужно её вернуть. — Что? — хмурится Антон. — Куда? Почему? — Потому что, во-первых, это незаконно. Ты украл со склада чужое имущество, она наверняка ещё и в списках есть, у неё есть свой инвентаризационный номер и так далее, и тому подобное, Шаст, ну не тупи, пожалуйста. В ответ Антон лишь пуще хмурится. — Во-вторых, даже если не брать в учёт кражу, ты понятия не имеешь, что с этой визгобанкой вообще делать. К Паше с ней ты не пойдешь — он тебя просто порвёт. Соврать что-то, придумать, выдумать, нафантазировать — не знаю. Ну, такое. Чисто теоретически можно, конечно, сказать, что ты сам ходил, заплатил десятки тысяч денариум, чтобы перепройти этот тест в какой-нибудь независимой организации, но опять же, всё упирается в инвентаризационный номер и отсутствие у тебя каких-либо документов, подтверждающих факт того самого перепрохождения. Короче, — Дима устало потирает глаза. — Всё очень сложно и оно тебе нафиг не надо вообще. — В том-то и дело, Поз, что надо, — расстроенно поджимает губы Антон. Он прекрасно знает, почему Дима говорит то, что говорит, и, возможно, какая-то адекватная часть его самого с ним сейчас согласна. Но в то же время Дима абсолютно ничего не понимает и совершенно не осознаёт, какие именно чувства крутятся внутри Антона уже на протяжении последних многих лет. — Ты никогда не хотел быть пугателем, тебя в жизни твоей всё устраивает: жена, дети, работа нравится. А у меня всего этого нет. Нет, понимаешь? И хрен с той женой и детьми, оно мне точно не надо, а вот работа... Я терпеть всё это не могу, бумажки эти, цифры, договоры. Стас этот ещё приёбывается вечно. «Ну ты же самый молодой, ну тебе же совсем не сложно, ты с техникой на «ты», не то, что все мы», — высоко кривляет того Антон. — Вы со Стасом плюс-минус одногодки. — Он — начальник. Его этот неудобный нюанс вообще не ебёт. Рядом раздаётся тихое пиликанье звонка. Дима извиняется, быстро перекидывается с Катей — очевидно с ней — парой слов: где он, что он, когда домой, «да, хорошо, не забуду купить ещё и хлеба», спрашивает, нужна ли Савине до сих пор доска для рисования или она этим уже переболела. Антон на время снова погружается в собственные невесёлые мысли. Сейчас, когда есть несколько моментов обдумать Димины слова, Антон не понимает, как он сам первоначально не пришёл к идее независимого тестирования. Это же так логично. Не получается добиться разрешения от Паши? Приходится из раза в раз выпрашивать у него эти дурацкие дозволения на бесплатную для всех сотрудников пересдачу? Так подними уже свою пятую точку, возьми и заплати за официальную переквалификацию в другом месте, в другой компании. Да, дорого, да, неудобно, но зато точно эффективно и не так позорно. Не будут же они смеяться до конца своих дней над очередным провалившимся монстром? Конечно же, не будут — они Антона знать не знают, им всё равно. Но Антон лукавит, опять зачем-то врёт самому себе. Он прекрасно осознаёт причину, почему, несмотря на свои неудачные попытки, вновь и вновь пробует решить всё через Пашу: так намного проще. Так быстрее. Так надёжнее. Не нужно ждать недели результатов, не нужно переживать о первом впечатлении, что сказать, что сделать, куда потом идти, если что-то вдруг пойдёт не так, как до того предполагалось, как сильно мечталось. По этой же причине он не искал и курсы, не спрашивал совета у коллег. Вместо пугающей своей неизвестностью альтернативы Антон из раза в раз выбирает стучаться в привычные давным-давно закрытые ворота, специально не замечая на них огромный кованный замок. «Если не открывается одна дверь, наплюй на неё и ищи другую, ищи окно. Там, где не можешь пролезть прямо, проходи бочком,» — проносится в голове спокойный голос Арсения. Как же это всё-таки на него похоже. Даже с учётом, что они не так уж и хорошо друг с другом знакомы, послушав всего пару раз ход чужих мыслей, услышав ответы на некоторые задаваемые вопросы, Антон с абсолютной уверенностью может сказать прямо — Арсений точно выход бы нашёл. Не с первой же попытки, возможно, и не со второй. Вполне вероятно, что понадобилась бы и третья, и четвёртая, быть может, даже пятая, десятая, сто двадцать восьмая — это неважно. Но он бы пробовал, он бы пытался, искал бы потенциальные лазейки до самого конца. Интересно, что посоветовал бы ему сейчас Арсений? Не в теории, как было во время их последней встречи, а именно уже, в данный момент — когда все нехорошие поступки больше не в категории «что если», а опрометчиво совершены без всякого пути назад. Антон даже был бы не против ещё разок «отдаться», если бы Арсений взаимен смог бы ему помочь. Хотя Антон опять лукавит. Он бы и без какого-то совета с удовольствием ему бы отдался. И совершенно не разочек.