дай пощекотать за пяточку

— О, Шастун, привет, — звучит безразлично голос Вали, стоит только ноге Антона переступить порог такой любимой бухгалтерии. И, видимо, сразу наплевав на общепринятое ведение диалога, вслед тут же добавляет: — Тебя там Павел Алексеевич зачем-то к себе вызывает. Сказал, что, вроде, срочно. Секунда — и всё тело враз словно обдаёт ледяной водой. По спине ползут противные мурашки, а картонный стаканчик с ещё совсем горячим свежим чаем так и зависает в воздухе, обжигая своим фруктовым паром замёрзшие с улицы нос и губы. — И тебе доброе утро. Что-то случилось? Девять часов же только, — как можно спокойнее интересуется Антон, не спеша сгружая на стол вещи и стягивая с себя верхнюю одежду. Хоть голос его и не дрожит и вести себя он старается привычно, внутри бушует настоящая буря эмоций вперемешку с неспокойными мыслями. Неужели Паша всё-таки про всё узнал? Но откуда? Антон точно за всем тщательно проследил и ни разу никому на глаза не попался, а каждый болтик, каждую деревяшечку честно вернул на их законные места, разве что ключ запасной в кармане так и остался ждать свой черёд, но и его Антон возвратит как только окончательно разберётся, что же ему делать с заполненной визгобанкой. Тогда что, камеры? С каких пор на складе камеры? Может, Позов проболтался? Случайно, в сердцах, совсем не специально. Да нет, он же никогда в жизни. Или?.. Так, нужно срочно собраться и всё выяснить, пока мозг сам себя не успел окончательно накрутить и изничтожить. — Что, одна из моих замечательных очепяток всё же не удержалась и таки дошла до начальства? — хмыкает Антон. — Ха! Похвально. Это ж какая поразительная настойчивость и целеустремлённость. — Не знаю, — Валя лишь лениво пожимает плечами в ответ, методично клацая наманикюренными пальцами по клавиатуре. Официально рабочий день ещё не начался, — в запасе целых семь минут! — поэтому полезным для компании, скорее всего, здесь и не пахнет. Наверняка та попросту заходит вновь во все свои соцсети. — Я как-то особо не расспрашивала. Егор недавно пробегал мимо, возвращал обратно подписанные Павлом Алексеевичем документы и, уходя, попросил тебя к нему зайти. Кстати, там приказ ещё на столе лежит, Вера сказала, что ты в курсе. — Приказ? А, окей. Ясно. — На самом деле ясного здесь было крайне мало, даже сильно наоборот — почти что ничего. А неизвестность, как недавно выяснилось, полна кошмаров и неизведанных вопросов. Особенно, учитывая все предшествующие ей раннее нелегальные события в количестве двух штук. — Погоди. Когда он говорил зайти? Насколько срочно? Прям, ну, срочно-срочно? В плане «вот сейчас, вот уже» или срочно в плане «после-обеда-срочно»? Что у него вообще сегодня с расписанием? Не знаешь? Может, у него сейчас там встреча какая-то, а тут я такой «о-о, тра-ля-ля, ну здрасте-здрасте, вызыва-али?». Неловко будет, уволит потом ещё. На этот раз Валя всё же удосуживается оторвать свои глаза от экрана компьютера, но только для того, чтобы одарить Антона весьма долгим и красноречивым взглядом, а волосы на её голове моментально принимают лёгкий алый оттенок. — Вот скажи, я что, похожа на Егора? — Нет. — Может быть, в приёмной директора сижу? Да, нет? — Нет, не сидишь. — Тогда хватит допрашивать меня и иди уже к Егору, который точно знает что, куда, зачем и почему, и с огромным удовольствием обязательно посвятит тебя во все эти замечательные таинственные тайны. Я, между прочим, занята. Всё, не знаю больше ничего, Шастун, отстань. Вялые попытки выиграть хоть ещё немного времени позорно рушатся прямо на глазах, падая печальной кучкой на пол. Играть в великого слепого и глухого, и настойчиво делать вид, что совсем не замечает чужого неприветливого тона, смысла, очевидно, никакого нет — помимо сдержанных возмущений, навряд ли в его сторону прозвучит хоть что-то поистине дельное. Всё-таки придётся ему выдумывать отмазки сразу на ходу и мысленно надеяться на лучшее — так, исключительно на всякий случай. Или же и вовсе импровизировать в моменте. Это он уж точно может. С другой стороны, если Паша действительно всё узнал и вызывает к себе «на ковёр» именно из-за нарушения правил и законов, то никакие оправдания, даже самые смелые и оригинальные, к большому сожалению, Антону уже не помогут, и останется ему лишь только молиться, позорно забив на атеизм и собственные принципы. Возможно, всё же стоило потратить те несчастные пять минут и прийти к Паше сразу с заявлением об увольнении. Зачем лишний раз тратить его время, правильно? Да абсолютно. И всё-таки не зря же говорят, что перед смертью не надышишься. Сейчас воздуха как-то по-особенному в лёгких не хватает. Каждый новый шаг даётся с неимоверным трудом. Ноги ощущаются чужими, словно чугунными — слушаются плохо, поднимаются нехотя, да и в целом кажутся какими-то нескладными. Ладошки приходится вновь и вновь вытирать о свитер, благо хоть, что тот сегодня тёмный, и следов видно быть не должно. Наверное. Собственная нервозность неприятным комом царапает грудь изнутри, и Антон уже десять тысяч раз успел сам себя накрутить и переубедить, поэтому теперь он почти на миллион процентов уверен, что о его проступке знают все в компании и осуждают его тоже все. Вот тот смешок по коридору слева? Это уже кто-то обсуждает то, какой же он дурак. Кивок приветствия? Обычная дружеская формальность, которая исчезнет, стоит лишь Антону скрыться из виду подальше. Улыбка и смол-ток о сомнительной погоде? Да это же самая что ни на есть очевиднейшая попытка собственноручно выведать всю свежую информацию прямиком из первоисточника и никак иначе. Та малая адекватная часть Антона, что ещё при нём на удивление осталась, яростно кричит и мечет, утверждая, что это всё — всего лишь безжалостные игры его взволнованного разума с ним же самим. Но тревожность работает так, словно рассчитывает на премию в конце месяца, огромную прибавку к зарплате и ко всему прочему ещё и грамоту благодарственную в трёх экземплярах с пятью печатями. Другими словами — совсем не покладая рук. Испытывать подобные эмоции довольно... странно. И дело вовсе не в самих эмоциях как таковых, потому что, несмотря на свой позитивный настрой по жизни, Антон был не понаслышке знаком и с паникой, и со злостью, и с печалью, которые порой накрывали его привычными одинокими вечерами как и, в принципе, любого среднестатистического монстра. А дело в том, что он никогда прежде не испытывал настолько негативных эмоций от простого визита к Паше. Они ведь знают друг друга достаточно давно, в том числе и вне работы тоже. Антон не раз заглядывал к нему перед обедом или даже вместо него, советовался по работе, рассказывал какие-то моменты про семью, делился переживаниями касательно карьеры да и жизни в целом. И Паша с ним делился абсолютно тем же. Конечно, они не были такими близкими друзьями, как, например, Антон был с Позом или же его женой Катей, праздники встречали вместе крайне редко, почти что не встречали, не считая местных корпоративов или же профессиональных, но определённое тепло у них в общении присутствовало постоянно. Оттого Антон и не боялся опять и снова просить те самые дурацкие разрешения на переквалификацию. И лекции выслушивал скорее в полуха, чем серьёзно, потому как даже они походили больше на искреннее беспокойство за другого монстра, чем на разбор полётов от начальства. Хотя, если так подумать, ничего удивительного в этом тоже нет. Антон из прошлого не нарушал законов и волноваться ему ни о чём не стоило, чего уже совсем не скажешь про Антона настоящего. Вчерашний разговор с Димой однозначно подбросил ему немного-много «пищи на подумать», чем Антон успешно и занимался весь оставшийся свободный вечер. Он по кругу прокручивал в памяти чужие слова, в сотый раз взвешивал все свои «за» и все Димины «против», хоть ничего нового, по сути, Позов ему так и не сказал. Разве что перед самым прощанием сжалился и всё же похвалил его за полученные положительные результаты. Хорошо, что Антон решил не уточнять, каким именно образом была добыта та самая заветная энергия, до сих пор надёжно хранящаяся в визгобанке в ожидании дальнейшего развития событий. Объяснять потом Кате, почему Дима вернулся домой бледный и без сознания хотелось не особо. Свою позицию Дима обозначил вполне чётко: вернуть украденное необходимо точно, к тому же как можно скорее. И, тем не менее, Антон с решением не торопился. Проклятая визгобанка обратно перекочевала с заднего сидения машины прямиком в гостиную, только на этот раз спряталась не в чистых полотенцах, а тучно восседала на самом видном месте у дивана — на кофейном столике. Каждый раз, стоило Антону вновь вернуться из уборной в комнату, то первым делом глаз цеплялся сразу за неё и снова отцепить его было достаточно проблематично. Почти что невозможно. Теперь так просто делать вид, что никакого «скромного нюанса» рядом не существует, уже никак не выходило. Послушав Диму, так, оказывается, всё предельно просто. На деле же, со стороны Антона, сложнее ситуации в своей жизни он с ходу и не вспомнит. В то время, как Позов руководствуется исключительно сырыми фактами и логикой, мастерски переплетая их с обычными переживаниями за друга и полюбившимися нравоучениями, Антон же смотрит на всю эту ситуацию через призму собственных эмоций и мечтаний. Он видит ту шкалу, а вместе с ней и воплощение в реальность давней цели, горячего желания, которое так долго тенью следует за ним и наступает прямиком на пятки. И что теперь? Что ему делать? Взять всё и сбить? Забыть? Отказаться от такой возможности? Вот так легко швырнуть в окно свою мечту и пафосно задёрнуть за ней шторы? А как насчёт Арсения? Его Антону тоже так же просто выкинуть из головы? В каком-то смысле это глупо. Частично Антон и сам это прекрасно понимает. Воспоминания о той их ночи, точнее, вечере с Арсением не хранятся в банке и они не исчезнут, стоит только сбить шкалу до самого нуля. Они хранятся в голове, под веками, на каждом кончике щупалец и пальцев, на поверхности потрескавшихся от холода губ, хитро дразнят собой рецепторы на языке. И никто, ни один монстр или человек, отобрать их не посмеет. Попросту не сможет. Единственное, что сумеет как-то повлиять — это если Антона кто-то от души ударит кирпичом по голове, или же он вдруг случайно попадёт в серьёзную автомобильную аварию и вообще всё забудет: и как его зовут, и кто он, и что вообще вокруг с ним происходит. Но там, честно говоря, в приоритете будет уже явно немного другое. В приёмной, как и всегда, приятно чем-то пахнет — Егор снова купил очередные палочки для благовоний. Тяжёлые сапфировые шторы полностью распахнуты, а сквозь большие кристально чистые окна легко проникает яркий солнечный свет, уютно падая где только ему можно: на вычищенный до блеска деревянный пол, на белоснежные стены, ловко устраиваясь меж картинами, на стол и даже частично на экран компьютера, чему Егор, пожалуй, уже не так сильно рад. И, тем не менее, менять что-либо он особо не спешит. Наоборот, так и продолжает резво что-то печатать, не отрывая глаз ни на секунду. Можно запросто подумать, что тот Антона вовсе не заметил. В самом начале своей работы здесь Антон не раз ловил себя на этой, как позже выяснилось, крайне ошибочной мысли. Теперь-то он прекрасно знает: пускай внешне Егор и не подаёт никакого явного вида, но если приглядеться и в целом знать, куда именно нужно глядеть, то с лёгкостью можно заметить, как тоненькие усики на его голове мгновенно реагируют на тихий скрип двери и тут же заинтересованно поворачиваются в сторону входа. — Утро доброе, — здоровается Антон, пытаясь придать своему голосу как можно более расслабленные нотки. — Там Валя сказала, что Паша... вернее, Павел Алексеевич просил меня к нему зайти? — Доброе утро. — В отличие от Антона, Егор действительно звучит достаточно спокойно и дружелюбно. Даже бросает в ответ быструю, но искреннюю улыбку, хотя на работу приезжает намного раньше да и головной боли с бумажками имеет в разы побольше. Антон, например, до десяти утра вообще не способен ни на какие-либо связные разговоры и приветливые реакции. Нынешняя ситуация лишь вынужденное исключение из давно устоявшихся правил. — Да, всё верно. Сейчас у него как раз никого нет, так что можешь заходить. Антон кивает, оглядывается на дверь, ведущую в кабинет Паши, но заходить туда пока что не спешит. — Как у него с настроением вообще? Нормально всё? Егор смиряет его смешливым взглядом. — Да вроде да. С утра пораньше его ему испортить никто ещё, насколько я знаю, не успел, кофе попросил такой же, что и обычно. Не кричал, не ворчал — ничего подобного. А что такое? — Да так, — Антон пожимает плечами, отмахиваясь. — Просто спросил, не парься. — Что, боишься? — фыркает Егор и тут же шустро проезжается на стуле от своего стола прямиком к принтеру, который уже на фоне начинает слабо жужжать печатью. — Та как-то не привык, знаешь, не знать цели своего визита. — Ну да, обычно это же ты к нему врываешься без спроса, а не он тебя к себе вызывает, понимаю. — Вот именно. И зачем было так резко нарушать наши традиции? — Егор снова фыркает, но дальше никак не комментирует. Антону такой исход не особо подходит, поэтому он продолжает: — Что случилось вообще? Может, я принести что-то должен был или?.. — Нет-нет, ничего не надо, — Егор отрицательно качает головой, выхватывая несколько свеженапечатанных бумажек и тут же сшивая их степлером, после чего встаёт из-за стола и направляется на выход. — Паша... вернее, Павел Алексеевич просто хотел с тобой о чём-то поговорить, вот и всё. Не думаю, что там что-то по работе. Скорее... личное. Ты же заходил к нему какое-то время назад? Антон утвердительно кивает. — Ну да. Так это было когда? — Но было же. Возможно, что-то поменялось. — Рука уже ложится на ручку двери, но не нажимает. — Ты же по поводу переквалификации заходил тогда? Не отрицай, Антон, я тебя знаю. Плюс слышал краем уха кое-что. Паша правда в хорошем настроении, так что ты тоже не сильно парься. Мне кажется, тебе вообще сегодня повезёт, если ты понимаешь о чём я, — уже несколько тише добавляет Егор, поглядывая в сторону кабинета начальства. — Но, если что, то я тебе ничего не говорил и лживых надежд никаких не давал. Просто... поделился предположением. Давай, удачи. После чего ещё раз улыбается и, наконец, уходит. Антон моргает, переваривая неожиданно полученную информацию. Выходит, Паша ничего о его ночных походах всё-таки не знает? Ведь если бы он знал, то вряд ли Егор был бы в таком приподнятом расположении духа. Да и Паша тем более не кофе в кабинет просил бы, а рвал бы и метал на всех и вся. А то, что Егор сказал по поводу переквалификации... Неужели это был намёк на разрешение? А ведь в прошлый раз Паша отчётливо дал понять, что жирная точка уже поставлена и другого пути у Антона больше не будет. Неужто сжалился и всё же изменил своё решение? Или Антон Егора попросту неправильно сейчас услышал и ловко перевернул всё на свой лад? Теперь из-за Егора вместо переживаний в голове крутятся десятки неотвеченных вопросов. Поэтому и стучится в кабинет директора Антон уже не нервным и дрожащим клубком щупалец, а, наоборот — как никогда заинтригованным. — О-о. Шастун. Надо же, какая встреча, — Паша удивлённо приподнимает брови. — А чего это ты так быстро? Даже не ожидал тебя так скоро здесь увидеть. — Мне пойти погулять? — хмыкает Антон, привычно приземляясь в кресло напротив. — Я могу, мне совсем не сложно. — Нет-нет, что ты, проходи, конечно, садись, раз уже пришёл. Не буду же я тебя вот так просто выгонять. — Знаешь, звучишь так, словно не сам меня к себе тут вызвал. — Ну да, обычно тебя же не зовут, ты сам приходишь. — Как солнца лучик. — Или моя личная головная боль. Антон лишь притворно подкатывает глаза. Егор ни капли не слукавил: Паша действительно выглядит с утра как никогда бодро. Те откровенные напряжённость и раздражение, которые так отчётливо читались в его жестах и интонации в прошлую их встречу, сегодня определённо решили дружно профилонить и остаться дома где-то далеко за стенами офиса. Глаза, заполненные доверху чернотой, по-доброму блестят, на обескровленных губах мелькает некий намёк на улыбку. И даже свой обыкновенный крепкий кофе тот смакует с явным удовольствием, а не исключительно ради того, чтобы настроить себя на долгий рабочий день. Антон никогда не был особо силён в математике — честно говоря, он её откровенно недолюбливал. Но, имея на руках все вышеприведённые «дано», даже со своей четвёркой с минусом в аттестате он запросто может составить уравнение, расписать к нему решение со всеми вытекающими расчётами и формулами и безо всяких сомнений прийти к единому ответу: Паша определённо ни о чём не знает и, более того, навряд ли вообще о чём-либо догадывается или же подозревает. И, в полной мере осознав это, Антон, наконец, облегчённо выдыхает. — Ты какой-то чересчур самодовольный, — подмечает Паша, вальяжно покачиваясь на своём кресле. — Не так должен выглядеть сотрудник в кабинете у директора, ой не так. Не нравится мне это, давай меняй. — Имеешь что-то против оптимизма и жизнерадостности собственных подчинённых, Павел Алексеевич? Ай-ай-ай, плохой начальник из тебя выходит. — Ну что ты. Обычных сотрудников — нет, конечно, нет. Пускай радуются, бегают, прыгают, выпрыгивают из трусов от счастья, мне-то что. Пожалуйста, прошу. А вот тех, кто каждые несколько месяцев врываются ко мне без спроса со своими личными просьбами определённого характера и в конце получают на них жёсткий отказ — очень даже да. Давай признавайся, Шастун: ты же прекрасно знаешь, почему я тебя сегодня к себе позвал. Антон пожимает плечами, отрицательно качает головой, разводит руками в разные стороны — в общем, использует весь свой врождённый талант, чтобы показать искреннюю неосведомлённость в данном вопросе. — Честно? Понятия не имею. Удивительно, но Паша ему не верит. — То есть с Егором ты не разговаривал? — С Егором? Ну, говорил там о чём-то, так, по мелочам. А что такое? Причём здесь Егор? — Ага-ага. И тот тебе, конечно же, ни о чём не шептался, намёков никаких не делал, я правильно понимаю? — Вообще ни разу. Что за намёки? — Различные. И про приказ, касаемо твоей безумно скромной, я бы даже сказал, скромнейшей персоны, он тоже, естественно, никак не упоминал? — Что? Приказ? Про меня? Нет, Паш, я ничего не слышал. А что там? Что за приказ? Надеюсь, не на увольнение? На это Паша уже не выдерживает и откровенно хмыкает. — Пиздишь как дышишь, Шастун. — Я? Да никогда такого не было! — И вот опять. Антон еле сдерживает себя, чтобы не начать радостно ёрзать прямо там, на месте. После того категоричного отказа, которым Паша буквально выбил у Антона почву из-под ног и, сам того не зная, подтолкнул в итоге к последующему нарушению закона, Антон и подумать не мог, нет, он и не мечтал о том, что спустя всего каких-то несколько недель тот вдруг сменит гнев на милость и разрешит вновь пересдать этот дурацкий тест. Если бы Антон только знал, то ни за что не стал бы красть ключи на вахте, не пробирался поздно вечером на склад, не брал бы списанную дверь, в надежде всё исправить. Он точно не прятался бы под большой людской кроватью в такой же людской спальне, не встретил бы Арсения, который своим плохо скрываемым любопытством всё же убедил его потом участвовать в том неожиданном эксперименте, что в конечном итоге для них обоих обернулся настоящим успехом. Антон не вспоминал бы по ночам чужие прикосновения и запах, не чувствовал бы чужой привкус на своих губах. И уж тем более не фантазировал бы о том самом человеке и о том, как здорово бы было снова повторить с ним эту ночь. Нет, Паша был абсолютно прав. Не зря он тогда послал Антона на все четыре стороны, не зря в тандеме с Позом посеял в его голове определённый поток мыслей, ведь, как ни покрути, сам Антон ни о чём ни капли не жалеет. Да и вообще, всё, что ни делается в жизни, — всегда к лучшему. — Признаться, то я долго думал о нашем с тобой разговоре, — произносит Паша уже почти без намёка на прежнюю весёлость. Вместо неё голос его приобретает намного более серьёзные нотки, из-за чего и сам Антон садится чуть прямее. — Не знаю, возможно, мои слова тогда прозвучали несколько грубо, за это ты меня извини, если вдруг что не так... — Ничего страшного, Паш, всё нормально. — ...Но в то же время и пойми, что дальше так продолжаться тоже не может. Паша отставляет в сторону свою чашку и опирается на стол, наклоняясь ближе. — У нас с тобой образовался некий нехороший паттерн: ты приходишь ко мне весь такой воодушевлённый, просишь разрешение на пересдачу, получаешь его и-и-и... снова проваливаешься. И так происходит буквально из раза в раз: приход, разрешение, провал, приход, разрешение, провал, опять и опять, снова и снова. Ничего не меняется, понимаешь? Ты обещаешь, что будет лучше, что вот сейчас, вот уже всё точно будет по-другому, но при этом не посещаешь никаких дополнительных курсов, не зубришь часами напролёт теорию, не интересуешься у своих коллег и друзей тоже, между прочим, о том, что в твоей технике не так, где нужно что-то подтянуть, какие именно ошибки ты совершаешь и почему так происходит, и как их вообще исправить. Просто тотальный застой, Шаст. Ты это понимаешь? — Понимаю, — тут же соглашается Антон, хоть и вовсе не от всех сердец. Всё же далеко не каждому понравится, когда его вот так отчитывают, пускай и за вполне себе существующие просчёты. — Я понимаю, о чём ты говоришь, но я тебе ещё тогда пообещал... — Да-да-да, я помню, помню. «Я найду курсы, я поменяю стиль» и прочие бла-бла, — мгновенно парирует Паша, обрывая на полуслове. — Так вот у меня к тебе теперь вопрос: что из вышеперечисленного и обещанного тобой ты уже начал делать или даже сделал, м? Как по мне, то внешне ты ни капли не изменился, всё такой же. Если коротко, то ничего. Если же чуть более развёрнуто, то абсолютное ничего. Тогда Антон всеми возможными и невозможными способами пытался убедить Пашу дать ему ещё одно разрешение на переквалификацию, и в ход, естественно, шло всё, что только приходило в голову: и курсы, и смена внешности, и миллион различных клятв. Но, получив отказ, все сказанные обещания вдруг резко потеряли всякий смысл. А зачем? Зачем стараться, когда не понимаешь для чего? Для какого-то размытого «ну, может быть» в далёком будущем? Зачем что-либо брать и делать, когда можно во всю хитрить вместо того, чтобы посидеть, подумать и действительно чему-то подучиться? Что-то Антон и правда упустил эту весьма немалую деталь. И, видимо, очень сильно зря. — Исходя из твоего молчания, я так понимаю, вообще ничего. — Паш, послушай... — Нет-нет, твоё право, — Паша разводит руками и вновь откидывается на спинку стула. — Твоя жизнь, твоя ответственность. Но, так, на всякий случай, я всё же хочу прояснить тебе один крошечный вэщь: вот это... — Он достаёт из папки рядом некий листик, несколько раз потряхивает им в воздухе, после чего кладёт на стол и подталкивает ближе к Антону. — ...твоё самое последнее подписанное мной разрешение. Шастун, ты меня понял? Антон энергично кивает, хватаясь за протянутую бумажку так, словно та сделана из чистого золота. — Я всё понял, Паш, спасибо тебе огромное!.. — Нет, ты не понял, — тем не менее настаивает Паша. — Я устал. Устал видеть тебя в своём кабинете и понимать, зачем именно ты ко мне пришёл. Нет, не поговорить. Нет, не попить вместе кофе на паузе, а просить очередное разрешение, и мне это, честно говоря, очень сильно надоело. Не знаю, заметил ты или нет, но, помимо всего прочего, у меня есть и свои дела, свои проблемы. Я, в конце концов, директор огромной компании и несу ответственность за неё. Ты это понимаешь? Скажи, пожалуйста. — Конечно, я всё понимаю, я же не ребёнок. — От этих непрекращающихся разжёвываний очевидного Антон уже начинает малость вскипать. Ему же не пять лет, он далеко не глупый и не нуждается в повторении одних и тех же фраз по десять тысяч раз, но разными словами. — Можешь уже выключить начальника? — Прости, это профессиональное. — Паша вовсе не выглядит виноватым, даже наоборот — начинает усмехаться. — Так что увы, но не могу. — Ну класс, что ещё сказать? Заебись. — Не ругайся в кабинете у начальства. — Ой, простите, высокоуважаемый Павел Алексеевич, — передразнивает, кривляясь. — Мне правда жаль. — Что-то я поспешил с твоим разрешением. Ну-ка, давай его обратно. Антон на это тут же резко отклоняется назад, пуще прижимая к груди заветную бумагу. — Ага, конечно. Хрен тебе, уже всё. Не дам я тебе ничего. — Ладно. Но помни про условие. — Какое ещё условие? — Вот это разрешение, которое ты прямо сейчас безбожно мнёшь своими огромными лаптями, — Паша обводит его пальцем в воздухе, — это буквально твой последний от меня шанс. Либо сейчас, либо никогда больше. И я вполне серьёзно. Я даю тебе его с условием, что ты больше никогда меня не попросишь о пересдаче и смиришься с любым результатом: с плохим, с хорошим — неважно. Не сдаёшь и в этот раз — значит, идёшь искать официальные и сильно платные инстанции и там уже пробуешься хоть двадцать семь миллионов других раз. А то ты всегда просишь и думаешь, что, если не получится, то опять попрошу — мне всё дадут. Нет, не дадут. Так что в твоих же интересах тщательно подготовиться и сдать всё на отлично. — Понял, понял, — всё же недовольно ворчит в ответ Антон. — Приду сейчас в кабинет и вместо таблиц зарплатных буду курсы себе искать вечерние. Или, может, сразу на заочку в академию нашу пойти? А что, тоже вариант. — Та делай, что хочешь, — фыркает Паша. — Мне всё равно. Хотя идея с заочкой мне нравится — м-м, два абсолютно одинаковых диплома, ну какая красота. Ты мне ещё оценки точно такие же принеси. — Да, потрясающее хихи-хаха, я тоже так думаю. Паша закатывает глаза, но не со злости или раздражения, а, скорее, для вида. — Иди уже отсюда. Иди и учись. И принеси мне уже положительный результат экзамена, я прошу тебя. — Обязательно. И... — пауза. — Спасибо. Искренне. — Пожалуйста. Искренне. А теперь катись вон колбаской.

***

После «зелёного света» от Паши все мучающие последнее время Антона дилеммы вроде как сами собой резко берут и вместе дружно решаются. Теперь слова Поза касательно украденной визгобанки уже не кажутся такими бездушными и сухими. Наоборот — выглядят вполне себе логичным выходом из ситуации. А главное — самым простым. Собственные же противоречивые чувства Антон старательно закапывает как можно глубже и лишний раз старается не обращать на них внимания. На склад Антон проскальзывает снова в пятницу — это стало для него уже подобием некой традиции. Конечно, он не будет врать, что мыслей о подмене результатов совсем не возникало. Возникали — и даже не одна, а сразу много разных. Но Антон не фантазёр и далеко не так наивен, хотя наверняка нашлись бы те, кто с огромным удовольствием сейчас поспорили бы с ним на этот счёт. Подмена вдруг не наполнившейся банки украденной, но полной, на самом деле ничего бы не изменила. Или, вернее, изменила бы, но явно не в положительную сторону. Возможно, поначалу всё казалось бы намного лучше: такое желанное добивание своей мечты, похвала Паши, признание коллег, друзей, заветное повышение и, наконец, гордое звание пугателя. Но настолько нагло врать Антон не хочет. Да и не выйдет, честно говоря. Он прекрасно всё осознаёт и понимает, что никакой удачный сертификат не перекроет тех пробелов в знаниях и опыте, которые у него очевидно имеются и никуда пока что уходить не собираются. И если экзамен таким образом подтасовать он сможет, то, когда дойдёт дело до настоящей работы, его мерзкий маленький обман мгновенно и позорно вскроется, а сам он упадёт в глазах не только Паши, но и всей компании в целом. В лучшем случае его понизят обратно до обычного бухгалтера. В худшем — всё же уволят. Поэтому так глупо рисковать не имело никакого смысла. И самым правильным решением было бы как раз то, что он так клятвенно пообещал несколько раз Паше, а именно — учиться. Вот только что Антон ни делает, упрямая визгобанка нарочито отказывается становиться в свой отсек. И дело вовсе не в очередной неисправности какого-то из приборов или его частей. Дело в самом Антоне. Он попросту не может. Антон снова крутит её в руках, задумчиво кусает губы. Он знает — это правильно. Правильно будет всё сбить, забыть, закрыть эту страницу и к ней не возвращаться больше никогда, умоляя всех Создателей, чтобы о его проступке никто не догадался и никому не рассказал. И тем не менее он сомневается. Мысли стремительно бегут обратно к Арсению — хотя кого Антон пытается здесь обмануть? На человеке те все дружно помешались и зациклились уже давно. Выходит, они больше никогда всё же не встретятся? Если Антон сейчас перевернёт ту самую страницу. Пускай в прошлый раз он приходил к нему уже с этим осознанием, да и уходил потом тоже, какой-то голос где-то в глубине души всё равно настойчиво твердил, что их пути ещё пересекутся. Так, получается, неправда? Антон сам себя попросту взял и обвёл вокруг пальца? Как ловко — даже не заметил. А что насчёт Арсения? Он ведь так радовался, так хотел узнать, получится ли у Антона в этот раз добиться результата. Выходит, Антон и его тоже обманул? Обманул и просто бросил? Нет, так нельзя. Это подло — пообещать что-то, а потом исчезнуть, ничего не объяснив, не рассказав и даже толком не попрощавшись. Антон знает: если он сейчас так сделает, то потом до конца жизни будет жалеть и насиловать себя вопросами «а что было бы? а что если?», и так и умрёт седым и злым в глубокой старости, не получив ни одного ответа. Вот зачем Антону это надо? Правильно — незачем. Поэтому не раздумывая больше ни секунды, он, скрепя сердцами, всё-таки сбивает шкалу до нуля, но из прибора визгобанку вновь не вынимает. И даже наоборот — упрямо шагает в уже знакомый шкаф. Первое, что замечает Антон, очутившись снова в чужой спальне, — это откровенно вибрирующий пол и шум из голосов. На телевизор это, как в прошлый раз, совершенно не похоже. Ритмичная музыка очевидно исходит от всей квартиры, глухо бьёт по ушам, отскакивая от стен и отдаваясь дрожью во всём теле. Голоса тоже звучат намного живее. Антон не может разобрать почти ни слова, лишь слышит разный тембр — что мужской, что женский, — как кто-то вдруг заливисто смеётся, как где-то вдалеке фальшиво подпевают, на высоких нотах уже переходя в какой-то откровенный крик. Дверь в коридор снова закрыта, а сама спальня погружена во тьму. Антон неуверенно оглядывается назад. Арсений, очевидно, занят, так что разумнее было бы развернуться и уйти, прийти потом — возможно, через неделю, может, через две — или вообще прямо сейчас сесть за стол и просто написать ему прощальную записку: «Привет, Арсений, это Антон. Представляешь, у нас всё получилось, но теперь я больше не могу здесь появляться, поэтому давай прощай, увидимся с тобой примерно никогда. До очень нескорой встречи. Твой друг (?), Антон». Да уж, душевно. Только одинокого, подвявшего цветочка не хватает для полноты картины. И корявого сердечка на полях. Антон ещё несколько секунд сверлит глазами портал, но любопытство всё же побеждает и берёт над ним верх. Он зачем-то аккуратно пробирается к кровати, включает одну из ламп на тумбе, после чего, стоя уже у зеркала, кое-как запихивает свои щупальца под свободную одежду, надеясь, что дополнительные рукава на спине люди легко примут за необычный дизайн. Что-то вдруг громко ударяется о дверь, и от неожиданности Антон аж крупно вздрагивает. В коридоре отчётливо слышится звук разбитого стекла, после которого следует отборный набор ругательств, а уже потом и голос самого Арсения: — Серёж, да ну ёбан бобан, ты что, не видел, что она поломана? — Арс, не кипишуй, я ща уберу всё. — За этим идёт небольшая пауза, но тот же незнакомый голос ворчит дальше: — Да не смотри ты так на меня! Я что, специально? Ну упала ваза, и чо? Я тебе новую куплю. — Только попробуй не купить. Я знаю, где ты живёшь и тебя найду. — Да-да, угомонись уже... Их перепалка продолжается ещё с какую-то минуту, но спустя время затихает. Антон прислоняется к двери, в надежде за той что-либо расслышать: какое-то движение, шорох, вздох или кряхтение, — но ничего, кроме всё тех же громких разговоров вперемешку с плохим подпеванием незнакомым ему песням, он так и не слышит. Поэтому, оглядев себя в зеркале ещё раз с головы до ног, Антон выдыхает и медленно ступает в коридор. Наверное, обдумать все нюансы стоило намного раньше, ещё в спальне. Ведь где и как искать Арсения на этом празднике жизни Антон не имеет ни малейшего понятия, а вероятность случайно наткнуться на его людских друзей с каждой долей секунды буквально увеличивается в геометрической прогрессии. Он на самых цыпочках крадётся к кухне и из-за угла заглядывает внутрь. До их особенно близкого знакомства с Арсением Антон встречал лишь человеческих детей и то, в довольно умиротворённой обстановке. Такого же огромного количества людей, а уж тем более достаточно больших и очевидно взрослых, на один квадратный метр Антон не видел никогда, поэтому и выглядит всё это до боли жутковато. Они шумят, кричат, что-то выпивают, но никакого интереса вообще не вызывают, скорее, очень даже наоборот, а когда никакого намёка на Арсения среди них не находится, Антон так же незаметно от них всех ускользает. Но не успевает он сделать и пары шагов, как путь ему преграждает некий человек сильно ниже его ростом. Антон тут же замирает. — О. Парень, а ты кто? — интересуется тот самый голос, который Антон слышал, будучи ещё за дверьми спальни. Как его назвал Арсений? Серёжа, вроде. Тот самый Серёжа, что ли? Рифмоплёт. — Погодь. Ты друг Арса, да? Давно пришёл? Я тебя что-то здесь не видел. — Э-э, — очень многообещающе тянет Антон, на что справедливо получает скептический взгляд в ответ. — Да, типа того. Друг Арса, да. — «Типа того»? Значит, всё-таки не друг? — Друг. Вернее, больше знакомый, чем друг. Можно сказать, коллега. — Коллега? Тоже танцуешь? Так Арсений танцор? Что же, это многое объясняет. — Да, мы вместе танцуем. Кстати, не знаешь где он? Что-то найти его всё никак не могу. Серёжа — если Антон, конечно, правильно всё проанализировал и ничего не перепутал — всё равно смотрит как-то чересчур подозрительно, словно не до конца верит его словам. Хотя, будь Антон сейчас на его месте, то тоже сто процентов усомнился бы. Благо от подступающей паники и дальнейшего разоблачения его спасает сам Арсений. — Антон? — Выражение лица забавно меняется с удивлённого на искренний восторг. — Антон! Ты пришёл. Серёжа между ними с явной иронией приподнимает брови. — А ты что, уже не помнишь, кого звал в гости, а кого — нет? Стареешь, Арсень Сергеич. — М? — Непонимающе смотрит на того Арсений, после чего тут же спохватывается и быстро от него отмахивается. — Помню, конечно. Просто Антон после работы пришёл, переоделся, а я его сначала даже не узнал. Немного... непривычно. — Глаза цепляются за ощутимую пустоту, что у Антона за спиной. — Да, забавный свитер. — Серёжа с любопытством пробегает по Антону взглядом. — Где взял? Он такой... дутый. И рукава эти. Это же рукава там, да? Достаточно оригинально. Не путаешься в них, когда одеваешься? Антон уже было открывает рот, чтобы ответить, но Арсений вновь его опережает: — Там дорого, Серёж, тебе точно не по карману. — Эй. — Ты всё ещё торчишь мне новую вазу. Забыл, что ли? — Ага, с тобой и забудешь. — Теперь, вновь услышав этот ворчливый голос, Антон уже полностью уверен, что тогда в коридоре разговаривали именно Арсений и Серёжа. — Ты мне среди ночи позвонишь и заебёшь со своей треклятой вазой. — Потому что не надо было её разбивать. — Не надо было её ставить на шатающуюся табуретку! — Она там спокойно простояла целых два месяца, жила себе любимая моя припеваючи и ни разу никто её не ронял. Антон, помнишь? Ваза такая, нежно розовая. Возле комода в коридоре стояла. Никакой вазы там Антон, естественно, не помнит, но видя недвусмысленный взгляд напротив, тут же без сомнений несколько раз утвердительно кивает. — Да-да, красивая такая... Яркая. А что с ней? — Да вот Серёжа решил её сегодня ухайдокать. — Я не специально, — уже чуть ли не сквозь зубы пыхтит Серёжа. — Я вообще её не видел! — Ну вот купишь мне другую вазу, тогда и поверю, — легко произносит Арсений, а потом обращается уже к Антону: — У меня, кстати, похожий свитер есть. Пошли, покажу. Тебе точно понравится. И, не дожидаясь от него ответа, хватает Антона за руку и тянет снова в спальню. Уже при свете лампы Антон может, наконец, нормально его рассмотреть. В прошлые оба раза Арсений ярко отличался своей очевидной домашностью: халат, удобная пижама, влажные взлохмаченные после душа волосы. Такого Арсения хотелось уложить рядом и спрятать в кокон из тёплых одеял и собственных щупалец, гладить, дышать им, слушая параллельно его низкий убаюкивающий голос, и ни за что никуда не отпускать как минимум пару очень и очень долгих часов. Сейчас же выглядит он несколько иначе. Вместо домашней одежды на нём чёрные узкие джинсы, которые срослись с ним словно второй кожей, и в такой же цвет свободная футболка. На шее висят какие-то кулоны, на пальцах красуются кольца. Единственное, что оставалось неизменным — это всё такие же красивые голубые глаза, заметно выделяющиеся на тёмном фоне, и слегка небрежно уложенные волосы, которые всё равно лежали уж как-то слишком притягательно, тем самым дополняя собой весь этот его образ. Этого Арсения хотелось вовсе не обнимать и ласково касаться. Этого Арсения просто хотелось. Причём сильно — до сбившегося вмиг дыхания и подрагивающих в ожидании пальцев. — Что за ваза? Вообще чо-то не помню. — А? Та, — довольно хмыкает. — Купил её недавно на барахолке, понравилась просто. Розовенькая такая, небольшая, с узорами, красивая. А Серёжа взял и не вписался в угол, и разбил. Пускай теперь страдает, ищет мне новую. — Такую же? — Естественно. Она мне была так дорога, как никто другой. Любимая моя вазочка, я уже планировал, какие цветы туда буду ставить. — Действительно обидно. Вдруг поклонники придут, а букеты девать некуда. — Вот именно. Теперь ты понимаешь всю мою боль утраты? — Абсолютно. Серьёзное лицо держать становится сложнее с каждой фразой, поэтому под конец их диалога Антон всё же не выдерживает и рассыпается в мягком смехе, утаскивая за собой ещё и самого Арсения. — Не думал, что ты сегодня придёшь, — улыбается Арсений и тут же быстро добавляет: — Не в плане, что я тебе не рад. Я рад! Очень рад, честно. Просто... — он многозначительно обводит рукой комнату. — Немного, ну. Внезапно, что ли. Мы тут просто день рождения празднуем. — День рождения? Чей? Твой? — Нет, — смеётся. — Серёжкин. Ты как раз его в коридоре и встретил. — А, фух. А то я уже было подумал, что пришёл к тебе на праздник без подарка и без цветов, — тоже смеётся Антон, и Арсений его снова подхватывает. — Знал бы, то принёс бы тебе новую вазу. — Не парься, всё в порядке. Кстати, это тот самый Серёжа, о котором я тебе тогда рассказывал. Помнишь? — Да как такое забыть! Конечно, помню. Легендарная вша... Арсений энергично кивает, расплываясь в широкой улыбке. — Легендарнейшая. Внутри всё растекается горячей лавой. Антон и сам куда-то явно уплывает, бесповоротно тонет, но даже и не думает просить помощи. За дверью всё так же кричит музыка, и разговаривают люди. Где-то на кухне наверняка уже звучит далеко не самый первый тост в честь именинника и точно не последний, и правильно бы было отпустить Арсения назад к его друзьям, а не держать в плену собственной закрытой ото всех спальни. Но попрощаться не хватает сил. Язык напрочь отказывается поворачиваться под тяжестью необходимых, но таких печальных слов, а Антон и не старается его вновь подчинить. — Хочешь присоединиться? — вдруг интересуется Арсений. — Уверен, что Серёжка будет совсем не против. К тому же он и так тебя уже увидел и думает, что я тебя позвал. — Увидел, да. А ещё он думает, что мы с тобой коллеги. Ты занимаешься танцами? — Типа того, — тепло посмеивается он в ответ. — Я преподаю танцы для детей от шести до четырнадцати лет, но и сам тоже когда-то танцевал, на выступления ездил, даже медали где-то ещё лежат у родителей дома. До сих пор люблю танцевать, на самом деле. Просто это уже больше смахивает на хобби. — А что за танцы? Какой жанр? — Всего понемногу: народные, хип-хоп, современные. Хочешь, тебя тоже научу? Антон прыскает, тут же качая головой. — Боюсь, я настолько деревянный, что ты меня уже через пять минут закинешь обратно в шкаф и заколотишь двери. — Серьёзно? Та ну брось. Не может быть всё прям так плохо. — Честно тебе говорю. Ещё и щупальца мои, — он слабо шевелит ими под свитером, — не особо помогают в плане грации. — Взгляд кошки, грация картошки? Звучит как вызов. А их я, как ты уже мог прекрасно догадаться, люблю не меньше. — В голове моментально всплывает череда определённых картинок, и Антон просто на миллион процентов уверен, что эти же мысли буквально написаны у него на лице. Судя по игривому взгляду Арсения, так оно и есть. — Ну так что? Останешься? Хотя бы на час. Сердца так громко в унисон умоляют сказать «да», кивнуть, тут же увидев в глазах напротив ответную улыбку. Но мозг противно шепчет, что нужно попрощаться и срочно уходить, пока прощание это не стало ещё тягостнее и грустнее. — Я... — начинает Антон и не может выдавить из себя продолжение. — Я не могу, прости. — О. — Арсений несколько раз моргает, затем деловито кивает. — У тебя дела, да? Или стой, — он зачем-то понижает голос. — Ты боишься людей? Ну, такое их количество? — Вообще, если честно, то да, их для меня как-то слишком многовато. Немного... непривычно. Даже жутко, честно говоря. Но причина не в них. Вернее, не только. Не совсем. — А в чём тогда? Антон тяжело вздыхает. — Я пришёл сказать... пришёл тебе сказать... Короче. Эксперимент наш тот удался и, ну, в общем... Я там ещё с начальником встретился, — он извинился, представляешь? — и мне разрешили официально пересдать экзамен на пугателя. В общем вот. Арсений моментально оживляется. — Ух ты, поздравляю! А я ведь говорил, что всё сработает, а ты мне не верил. Нужна была всего лишь другая дверь. Или окно. — Да, — соглашается Антон. — Прополз бочком, и всё действительно сработало. Теперь я буду искать себе дополнительные курсы, чтобы подтянуть свой уровень пугания и сдать уже, наконец, всё на отлично. И... — делает глубокий вдох. — И именно поэтому я пришёл сегодня попрощаться. Вокруг них моментально нависает тишина. Она неуютно давит на Антона со всех возможных сторон, и он не знает, куда от неё спрятаться, где встать, куда пойти и куда деть собственные руки, которые так и продолжают нервно перебирать пальцами и покручивать массивными на них кольцами. — Понимаешь, это же всё, ну, незаконно — то, как я на склад пролез, как стащил ключи. И если об этом узнают... В общем — я боюсь рисковать. Я этого разрешения знаешь сколько ждал? Очень сильно много. Вообще уже не надеялся, что Паша мне его одобрит, но он одобрил, представляешь? В последний раз. Поэтому... Поэтому я не хочу попасться и вдруг всё потерять. И, ну... Вот. Арсений хмурит брови, но молчит, прилежно дожидаясь окончания его корявой речи. — То есть мы больше не увидимся? Никогда? — наконец спрашивает он. Антон кусает губы и отрицательно качает головой. — Понятно. Ты... уверен? — Да, — вовсе неуверенно отвечает Антон. — Честно говоря, я даже не до конца уверен, сколько ещё будут хранить на складе твою дверь. По записям её списали за неисправность, видимо, посчитали, что она не должна отправлять монстров в спальню к взрослому человеку, и временно её убрали. А сколько она там в праве храниться я уже не знаю. Может, месяц, может, полгода. Может, её уничтожат уже через неделю. Так что в целом всё немного в... подвешенном виде. — А затем, увидев выражение лица Арсения, спешно, но абсолютно искренне добавляет: — Прости. — Прости? — хмыкает Арсений, улыбаясь, но в глазах это совсем не отражается. — Да брось, Антон, за что ты извиняешься? Это же не твоя вина. К тому же у нас был договор: ты выполняешь моё фетишное желание, а я тебе, в свою очередь, помогаю с повышением. Оба условия сделки выполнены, всё нормально. Просто... — Просто?.. — Как-то неожиданно, что ли. Ты пришёл, чтобы опять исчезнуть, но в этот раз уже насовсем. А тут вечеринка. И ты не можешь толком попрощаться, потому что у меня ахренительная куча народа. Как-то всё... — Арсений мнётся, жуёт задумчиво губы. — Ты точно совсем не хочешь остаться? Хотя бы на час? Просто, если мы с тобой больше никогда не увидимся, то... — Арсений... — Знаю-знаю. Ты уже сказал — не хочешь попасться и прошляпить свой последний шанс. Я всё понимаю. Но вдруг? Напоследок. Когда ещё тебе удастся посетить полностью человеческую вечеринку? Арсений выглядит печально, хотя упрямо хочет это скрыть. Антон предполагал, что будет тяжело прощаться, но, как оказалось, намного тяжелее смотреть сейчас в глаза Арсению — тусклые и неправильные. — Ладно. Согласие самостоятельно срывается с языка — Антон даже не успевает поймать мысль за её хитрый хвост. — Ладно? — Ладно, — снова повторяет Антон, чувствуя, как гулко бьются сердца у него под рёбрами. — Я останусь. На час. Примерно? Да, где-то так. Поздравлю с днём рождения Серёжу. Может, даже расскажу ему какую-то сомнительную историю о себе, а то, получается, как-то несправедливо: я про него знаю таких примерно десять, а он про меня — ни одной. Выберу какую-то... самую безобидную. Или вообще выдумаю, пускай порадуется. Уголки рта Арсения дёргаются в улыбке, и он тепло смеётся. — Уверен, Серёжа оценит. А теперь пошли. — И с рвением тут же хватает его под локоть. — У нас не так уж много времени, чтобы со всеми перезнакомиться и напоить тебя коктейлями. Ты же пьёшь коктейли? Или аллергия? У вас там вообще алкоголь есть? — Конечно, есть. Ты нас за кого вообще принимаешь? За пещерных монстров? — Ну, не знаю. Судя по тому, что вместо детской комнаты вы каким-то махом провели свой замечательный туннель прямиком в спальню к фетишисту, с логикой и технологиями вы явно не особо дружите. Антон от возмущения щипает Арсения за бок. Но, судя по его довольному выражению лица, должного эффекта так и не происходит.