дай пощекотать за пяточку

— Я этого просто не понимаю. Антон чувствует себя как самый настоящий школьник. Словно ему вновь пятнадцать вместо двадцати пяти, а маму срочно вызвали в кабинет к директору за то, что её сын опять прогуливал уроки и курил за школой, пока завуч мирно себе слонялась по территории. Хотя нет, плохой пример. Тогда Антон мог просто страдальчески покивать, слёзно обещая обязательно исправиться, после чего его ещё раз поругали бы, но затем, сжалившись, отпустили бы на все четыре стороны. Сейчас же подобное прощение ему навряд ли светит. После того, как Абрамов видел, что Антон определённо пользовался порталом в своих личных целях, деваться уже было некуда. Абрамов очевидно всё кристально понял, знал, подозревал, наверняка следил за ним какое-то время до, чтобы окончательно собрать все доказательства преступления и нужные улики, возможно, даже установил где-нибудь скрытую камеру, которой раньше нигде не было. Другими словами: выдумывать любые оправдания было абсолютно бесполезно. Но самым страшным было даже не это. А то, что за спиной Абрамова, буквально в каком-то метре от него, угрюмо стоял Паша и просто наблюдал за всей этой картиной. Волосы, обычно аккуратно приглаженные назад, взлохмачено торчали. Привычного официального костюма на нём тоже не было: лишь спортивная одежда и куртка, накинутая сверху явно в спешке. Скорее всего, Абрамов, заметив подозрительные движения на складе, плюс ко всему ещё и включенный портал, мгновенно вызвал Пашу прямо так, из дома, чтобы тот увидел всё в том числе и своими глазами. Глазами, которые смотрели на Антона полностью разочарованно. Всё вокруг происходило словно в замедленном тумане. Антон слышал голоса, слова, но не запоминал произнесённых предложений. Он помнил, как Абрамов гадко ходил рядом, тыкал в какие-то фотографии и отчёты, которые, вероятно, доказывали причастность Антона к нарушениям. Помнил, как Паша резко перебил его пламенную речь и строго произнёс: «Не здесь. Обсудим это у меня». Помнил, как коридоры и стены сменяли друг друга, ноги поднимались вверх по ступенькам, минуя целые отделы, а потом перед его носом внезапно всплыла одинокая без Егора приёмная и открытая дверь в Пашин не менее пустующий, такой же морозный кабинет. Помнил, как опустился на кресло у стола, а вместе с ним на плечи опустилась и угнетающая тяжесть, придавливая собой чуть ли не прямо к полу. Антон теряется в реальности, не знает, сколько именно часов уже прошло. По внутреннему ощущению одновременно миллион, с другой же стороны — словно всего какие-нибудь жалкие минуты. Когда Абрамов, наконец, уходит, и в комнате остаются только Антон с Пашей, невидимая тяжесть давит ещё пуще. Антон не понимает, куда ему смотреть, как вести себя, что говорить. Не знает, какие доводы стоит подобрать, чтобы как можно правильнее объясниться. Скорее всего, сейчас ему не помогут никакие. — Пять месяцев, — выдыхает Паша. Его брови нахмурены, взгляд кажется ещё чернее прежнего, а кожа белая, как первый густой снег зимой. Хотя, вполне возможно, это просто холодный верхний свет играет с Антоном в очередные игры. И собственная тревожность. — Пять. Месяцев. Почти полгода ты мне нагло врал и пользовался моей добротой за моей же спиной. Антон открывает рот, чтобы что-то ответить, но слова не то, что тут же застревают в горле. Их попросту там даже нет. — Прости, — всё, что он выдавливает из себя. — Я не хотел. Едва слышный нехороший смех проносится по комнате. — Не хотел, — повторяет за ним Паша и вновь посмеивается, неверяще качая головой. — Что именно ты не хотел? Мне врать? Нарушать закон? Жить в человеческом мире? Или так глупо попасться и слушать обвиняющие лекции? — Не хотел обманывать. — То есть нарушение законов тебя совсем не смущает? — Смущает, конечно. Этого я тоже не хотел. — Тогда зачем, Шастун? Назови мне хоть одну адекватную причину, оправдание, мотив, повод — что-нибудь! Антон вздыхает, опуская на колени глаза. Ледяные руки нервно трут ткань штанов, дёргают края толстовки. Пальцы сжимаются в некрепкие кулаки — не со злости, а больше от обычных безысходности и чистого стыда. Причин и мотивов у него вполне достаточно, но все они не имеют никакого смысла для начальства в лице Паши — хотя сейчас он больше Павел Алексеевич, чем друг по работе. Однако просто продолжать молчать ему точно никто не позволит. Даже он сам. — Это случилось... давно. Я тогда пришёл к тебе за разрешением, но ты мне отказал и сказал поставить крест на карьере пугателя. Мне это так не понравилось, так разозлило. Поэтому я и пробрался на склад — чтобы доказать тебе и всем другим обратное. Нашёл нормальную дверь, включил её. Думал, что, если принесу тебе хороший результат, то ты изменишь своё решение касательно моего разрешения, и всё сразу наладится. Павел Алексеевич совсем невесело фыркает. — А ты не думал, что так к тебе возникло бы лишь ещё больше вопросов? Как, где, откуда, почему — это только самое начало. Без официальных бумаг, официальных подтверждений, никто не принял бы твою визгобанку за валидный результат, даже если бы она была заполнена по максимуму, до краёв. Это всё строго документируется. — Думал, — кивает Антон, так и продолжая гипнотизировать свои колени. — Но позже. Когда визгобанка уже была на руках. — И где она сейчас? Визгобанка. — Я вернул её спустя неделю или две и сбил всё до нуля. Ещё один смешок. — Надо же, как благородно. Впечатляет, Шастун, впечатляет. Только, боюсь, не сходятся все твои показания в единую картину: ты всё так же продолжил пробираться тайком на склад, пользоваться чужим имуществом, оставаться в мире людей. Или тебе вновь показать записи с видеокамер? Пожалуйста, мне не сложно. Тебе за какое число? Тут такой огромный выбор, прямо бери любую и наблюдай в удовольствие! Паша резко стучит по клавишам и разворачивает к Антону экран, на котором целым длинным списком друг за другом выстроились десятки различных видеофайлов. — Вот, смотри: этот понедельник, восемнадцать ноль три, Антон Шастун спускается по лестнице на минус первый этаж, восемнадцать ноль пять — Антон Шастун открывает украденным — украденным! — ключом дверь склада и заходит внутрь, восемнадцать одиннадцать — Антон Шастун заходит в портал и пропадает до... — Паша шустро перематывает дорожку, внимательно всматриваясь в данные записи. — Пропадает до семи ноль шести следующего дня. Та-а-ак, следующее видео. Ну, например, пятница. Опять: ноль пять минут — ты идёшь по коридору, ноль девять — заходишь на склад, потом в четырнадцать минут включаешь портал и возвращаешься оттуда лишь... когда? Когда? Аж в понедельник утром. — Паша проматывает список вниз. — Месяц назад, полтора, два, три. Мало того, что сам к людям постоянно шастал, так ещё и приводил кого-то к нам! И это далеко не все записи, Шастун, но и их вполне себе достаточно, чтобы тебя не только уволить, а и оштрафовать и завести на тебя уголовное дело со всеми вытекающими нюансами и последствиями. По спине моментально проходит липкий холодок. — Ты правда хочешь написать на меня заявление? — тихо спрашивает Антон. Даже для своих собственных ушей он звучит слишком инородно, странно. Слабо. Павел Алексеевич несколько долгих секунд просто молчит, так и просматривая хмуро список, но затем закрывает вкладку и грузно откидывается на спинку кресла. — Нет, — наконец говорит он. Воздух срывается с губ Антона дрожащим выдохом. — Хоть я и зол, заявление — это уже слишком. К тому же, мне не нужен бессмысленный скандал на всю страну. Не выгодно — имидж портит. — Спасибо. — Но не думай, что выйдешь отсюда чистым и без проблем, — спешно добавляет Паша, сурово впиваясь в Антона взглядом. — Я по-прежнему жду от тебя объяснений. Абсолютно всех, Шастун. Причину этой гениальнейшей идеи я уже понял — почему ты начал нелегально пользоваться порталом. Но почему ты им продолжил пользоваться и дальше? Ещё и проводил зачем-то целые сутки, а то и несколько суток, в человеческом мире, таскал сюда кого-то через чёрный ход. Зачем и почему, и кто это такой? Я жду. Антон от части надеялся, что до этой части разговор не дойдёт, что Павлу Алексеевичу вполне хватит и первоначальной мотивации. Очевидно, Антон ошибся. — Это сильно важно? — Да. Ткань толстовки вновь становится чересчур увлекательной. — Это... личное, — пробует Антон в последний раз, но снова терпит поражение: выражение Павла Алексеевича лишь ещё пуще твердеет, и он низко, чуть ли не через зубы, произносит: — Мне плевать. Ты сидишь сейчас не перед своим другом за бутылкой фортиса, а перед начальником, который тебя в состоянии позорно уволить и пинком под зад выкинуть в окно. Поэтому в твоих же интересах рассказать мне всё самостоятельно. Иначе, — он угрожающе наклоняется ближе, сцепляя руки в прочный замок, — я вызову охрану, и мы все вместе запустим эту дверь и посмотрим сами, что же ты от нас всех за ней так упрямо прячешь. Выбирай. Страх снова крупными волнами прокатывается по телу. Антон вмиг представляет Арсения, мирно спящего в своей кровати или же готовящего что-нибудь на кухне, который улыбается и уже спешит на встречу, но вместо мягких объятий Антона попадает лишь в чужие грубые лапы, когти и клыки. Даже в собственной фантазии Антон отчётливо ощущает его панику, видит широко раскрытые от шока глаза, слышит голос, полный ужаса, а не привычных ласковости и забавных комментариев. Щупальца тут же беспокойно бьются о спинку кресла. — Не надо! — вскрикивает Антон, прекрасно осознавая, что его реакция сама всё говорит за себя. Павел Алексеевич не моргает, пристально его рассматривая. — Почему же? — медленно говорит он. — Возможно, это даже будет лучше. Своими глазами увидим, что же там такое интересное лежит или живёт. Вдруг оно нам тоже сильно нужно? — Не нужно. — Возможно, получится протестировать на этом «чём-то» новые приёмы? Кажется, у исследовательского отдела недавно появились наработки, которые те всё никак не могут опробовать на практике — уж слишком боятся летальных исходов. А вот и лабораторная крыска удачно нашлась. — Не нашлась. — Откуда знаешь? — Я знаю, — Антон едва сдерживает гнев, шипя от напряжения. — Не трогайте его. Пожалуйста. — Его? — Павел Алексеевич заинтересованно ведёт бровью. — Это человек? Нехотя, Антон кивает. — Да. Это человек. Я всё это время ходил... к человеку. Кресло вновь легко поскрипывает, а атмосфера вокруг как-то странно меняется. — Как занятно. И что же ты там делал с этим... человеком? Очевидно, что не пугал, иначе использовал бы разные двери и не сбивал бы визгобанки с результатами. Очевидно, что и ходил ты явно не к ребёнку. — Не к ребёнку, — соглашается Антон, а сердца в груди так больно бьются о рёбра, что дыхание сбивается. — Это взрослый человек был. Есть. — И зачем же ты к нему ходил? — Общаться. — И всего-то? Для этого обязательно было оставаться с ним на ночь? Водить его сюда, наверняка к себе домой. Что такого можно обсуждать с обычным человеком, — чуть ли не выплёвывает ядовито слово, — не просто несколько дней подряд, а несколько месяцев стабильно раз в неделю. И то, если мы снова поднимем те файлы, что так любезно нам собрал Иван Андреевич, то последнее время ты наведываешься к нему заметно чаще — почти что каждый день. Внутри Антона всё настойчиво противится. Делиться с Димой про Арсения было легко, особенно после того, как ему резво открылись вообще все существующие карты. Пускай Антон рассказывал не абсолютно всё, но и так выходило достаточно много: просил периодически совета, вспоминал общие истории, цитировал и приплетал везде, где только получалось. Упоминать же Арсения при Павле Алексеевиче не хотелось максимально. Словно узнай он его имя, и небо вмиг разразится громом с молнией, затянется тёмно-серыми тучами, вода выйдет из всех океанов, а сам Антон тут же превратится в крошечную морскую версию себя и будет съеден заживо. — Это произошло случайно. Я, ещё тогда, в первый раз, хотел найти ребёнка и доказать, что могу его напугать, могу собрать достаточно испуга, чтобы заполнить визгобанку. Но дверь привела меня не к ребёнку, а к взрослому. Мы разговорились, он и до этого момента знал уже о нас, поэтому меня не выгнал и не напал, позволил свободно вернуться обратно. А потом... — Потом? — настойчиво подталкивает Павел Алексеевич. — Что потом? Антон отворачивается к окну, сглатывая вязкую слюну. — Потом мы подружились. И... не только. Если ты понимаешь о чём я. — К сожалению, не понимаю. Скажи это всё вслух. По глазам и выражению лица Павла Алексеевича чётко видно — всё он прекрасно понимает. — Мы стали любовниками, — наконец выжимает из себя Антон. Ноздри Павла Алексеевича ещё сильнее раздуваются то ли от злости, то ли от возмущения. — Мы любим друг друга. — Любите? — Хохот выходит по-настоящему насмехательским. — Ты сейчас шутишь так? Монстр и человек? Как еда может спать с хищником? Что у вас вообще с ним общего? — Как видишь, достаточно многое. — Антон не в праве сейчас как-либо перечить, но слова, подпитанные издевательствами, стрессом и бурным желанием вступиться за Арсения, сами упрямо вырываются наружу. — Ты не знаешь Арсения, не понимаешь, но... — Так, значит, Арсений, — резко перебивает Павел Алексеевич. Полюбившееся имя звучит до боли неправильно, презрительно брошенное чужими губами. — То есть ты хочешь сказать, что всё это время рисковал своим статусом, своей работой, доходом, жизнью в конце концов ради... ради какого-то там человека? — Не какого-то! Ты ничего о нас не знаешь, не знаешь, что мы чувствуем друг к другу, какой Арсений на самом деле. — Тебя сейчас только это волнует? Да из-за тебя и твоей безалаберности теперь человек в курсе существования нашего мира! — Он знал о нём и до меня! — С чего бы? С того, что его кто-то когда-то напугал, когда он был ребёнком? Да он думал, что ему это приснилось, но пришёл вдруг ты и всё подтвердил! Павел Алексеевич подскакивает с кресла, зарываясь руками в волосы. Он меряет комнату взволнованными шагами, однако больше ничего не говорит — лишь грузно дышит и едва слышно бормочет что-то сам себе под нос. — Послушай. — Антон подскакивает тоже, но стоит на месте и лишь отчаянно следит за Пашей. — Я понимаю, что это звучит странно, страшно, ужасно — я не знаю! Всё вместе! Но поверь мне: Арсений не такой. Он добрый, умный, он всё знал и до моего внезапного появления в его жизни, и он точно никому ничего не расскажет! Он мне вообще помогал прятать щупальца, чтобы другие люди ничего не заметили! — Павел Алексеевич переводит на него свой взгляд, и Антон начинает нервно болтать ещё быстрее: — Арсений единственный, с кем я действительно почувствовал себя особенным. Он такой заботливый и нежный, и помогает мне во всём. Помнишь, ты хвалил меня за успехи на курсах? Так вот, Арсений мне с ними тоже помогает. Он, знаешь, временами такой дотошный бывает, — Антон рвано смеётся. — Я, например, прихожу после работы и хочу отдохнуть, а Арсений мне такой: «Нет, Шаст, ты должен учиться. Давай мы с тобой эту тему повторим, давай эту, давай я тебя поспрашиваю, давай мы с тобой разыграем на практике один из методов, и ты посмотришь, подходит он тебе или нет», — передразнивает. — Паш, я в нём уверен, как в самом себе! Я клянусь. Даже нет: я больше уверен в нём, чем в себе. Кажется, Павел Алексеевич даже не моргает. Грудь активно вздымается, как после приличной пробежки, глаза бешено блестят своей пугающей чернотой, словно две безграничные дыры, а лицо обрамила некрасивая гримаса. — Ты вообще себя хоть слышишь? — низко спрашивает он, и улыбка медленно сползает с губ Антона. — Мне кажется, ты себя не слышишь, потому что несёшь ты откровенный бред. — Это не бред. Я просто хочу донести до тебя мысль. — Антон из последних сил дёргает за оставшиеся крошечные ниточки, но, кажется, даже они бесследно ускользают из-под пальцев, напуганные и гонимые прочь прожигающим взглядом напротив. — Арсений, он... Он очень хороший, и я бы никогда не стал бы так рисковать ради кого-то, если бы это того не стоило. А оно сто́ит. — Ты... трогал человека, позволил ему себя видеть, касаться, очевидно советовался о том, что подобным ему знать строго запрещено. А сейчас упрямо доказываешь мне, что сумасшедший среди нас тут я? — Неужели всё, что тебя правда волнует — это только то, что Арсений — человек? — А тебя что, нет? — Нет, — уверенно, без толики сомнений, твёрдо говорит Антон. Возможно, раньше, ещё в самом начале, он и переживал на этот счёт, волновался, взвешивал каждое решение и каждый шаг по сотне миллионов раз, но все эти волнения определённо давно в прошлом. — Я вообще считаю, что монстрам уже пора прекратить стигматизацию людей. Между прочим в других странах... — Мне глубоко плевать, что происходит в других странах, — жёстко перебивает его Павел Алексеевич. — Мы живём с тобой здесь, и здесь существуют наши законы, наши правила, наши нормы, которые ты, как гражданин, обязан соблюдать. Но вместо этого ты их не просто нарушаешь, буквально рискуешь всем, включая и нашим миром тоже, но и делаешь это всё ради какого-то там человека — низшего существа, недостойного. И даже не осознаёшь, насколько же ты неправ. Антон вмиг сдувается. Сдаётся. Нет никакого смысла спорить с теми, кто тебя совсем не слышит, кто и не желает слушать, отказываясь мыслить вне привычных и удобных рамок. Свою вину за нелегальное пользование порталом Антон готов признать спокойно. По правде говоря, для самого себя он её признал очень давно и понимал тоже давно, что рано или поздно всё выплывет наружу, раскроется. Что невозможно постоянно хранить тайны. И когда-нибудь обязательно последуют серьёзные последствия за все его проступки. Но признавать вину за свои чувства он никак не собирается. А доказывать что-то кому-то — тем более. — Если хочешь меня уволить, я согласен, — просто говорит Антон, окончательно смирившись с этой горькой мыслью. — Вернее, нет, конечно, я не согласен, это всё-таки моя работа, которую терять я не планировал, это мои деньги, стаж и так далее по списку. Но я знаю, что виноват, и принимаю все штрафные меры, которые впоследствии ты мне выдвинешь. — Павел Алексеевич уже собирается ответить, но Антон спешно добавляет: — Но я не собираюсь извиняться за любовь, пускай в твоих глазах монстр к человеку её испытывать не должен. Ты можешь сколько угодно говорить, что это плохо, аморально, что люди — они ниже нас, никто, еда, сырьё и так далее — неважно. Поверь мне, я тебя услышал. Но и ты меня тоже сейчас услышь: хоть тысячу раз повтори это, миллион, миллиард раз — я своего мнения не поменяю. Даже не надейся. — Антон встречается глазами с Павлом Алексеевичем и смотрит не моргая. — Я не жалею ни о чём. И рад, что смог встретить Арсения, что полюбил его, а он полюбил меня. И мне, честно говоря, полностью начхать, что думаешь об этом ты, Абрамов, все сотрудники здесь или кто-либо другой. Извиняться за чувства я не собираюсь. Повисает гнетущая тишина. Антон даже физически ощущает всю её тяжесть, внезапно возникшую после его речи. Словно с каждым произнесённым им предложением вся комната незаметно уменьшалась в размерах, а воздух вокруг них становился плотнее и гуще — настолько сильно всё давит на его плечи. Павел Алексеевич слабо качает головой, отворачивается и отходит к окну. Антон понятия не имеет, что творится у него в голове: обдумывает ли он сказанные слова или уже забыл те, пропустив мимо ушей, и попросту раздумывает над возможным наказанием. В целом Антон готов почти ко всему, но только если это касается его самого. Позволить кому-либо хоть как-то навредить Арсению он не позволит ни за что в жизни. — Забавно, — бормочет Павел Алексеевич спустя время, всё так же продолжая всматриваться в улицу и гуляющих по ней пешеходов. — Достаточно забавно. — Я не шутил. — Я знаю. Самое ужасное — я это знаю, Шастун. Ещё долгие секунды они оба молчат: Антон сказал всё, что хотел, а Павел Алексеевич упорно ничего не комментирует. Проходит достаточно времени перед тем, как тот шумно вздыхает и присаживается обратно в своё кресло. Антон же остаётся стоять там же — так комфортнее. К тому же, что-то упорно подсказывает ему, что возвращаться на стул, с которого его совсем скоро погонят прочь, вовсе не за чем. — У тебя было всё, и ты этим всем глупо рискнул. — И не жалею ни о чём. Павел Алексеевич устало потирает лицо ладонями и вновь долго молчит. — Даже если мы предположим, что человек твой ничего не расскажет и не попытается вторгнуться к нам, сюда, я всё равно не могу этого понять. Отношения? С человеком? Тогда как вокруг столько шикарных монстров: девушек, парней, молодых, старых. Неужели на экзотику так сильно потянуло? На сумасшедшие эксперименты? Занятно то, что их отношения с Арсением действительно в каком-то смысле начались именно благодаря взаимному любопытству и тяге к необычному эксперименту. Но вслух Антон этого, конечно же, никак не говорит. — Дело не в том, что вокруг много вариантов. А дело в том, что люблю я именно Арсения. Вот и всё. — «Люблю Арсения», — бесцветно фыркает Павел Алексеевич. — Так просто. — Да, так просто. Я его люблю. Павел Алексеевич опять вздыхает и поднимает на Антона взгляд. Он больше не выглядит таким же злым, как несколькими минутами раннее, скорее даже грустным. Антон не позволяет себе расслабиться. — Значит так. — В голосе ни капли теплоты или какого-либо энтузиазма, но из хорошего — хотя бы не кричит. Ядом тоже, вроде бы, не брызжет. — Сейчас собираешь все свои манатки и шуруешь домой на неопределённый срок. Я тебя отстраняю от работы до выяснения обстоятельств. Антон угрюмо кивает. — Хорошо. Я понимаю. Тихое невесёлое хмыканье доносится до слуха. — Понимает он всё... Это не отпуск, Шастун, а временная мера, пока совет не проанализирует всё и не выдвинет тебе достойное наказание. А теперь пошёл вон отсюда. Не хочу тебя здесь даже видеть. Антон несколько секунд так и смотрит на Павла Алексеевича, ожидая каких-то ещё слов, реакций, самостоятельно переваривая весь разговор и собственные чувства, но затем ещё раз кивает и молча выходит.

***

Антон затягивается поглубже сигаретой и медленно выпускает горький дым куда-то в воздух. — Ну и дела, конечно, — раздосадованно бормочет Дима сбоку. — Ага. Полный пиздец. — Полнейший. Личных вещей на столе оказалось не так уж и много: всего лишь чашка, ложка, пачка чая, который Антон себе заваривал в холодную погоду, чтобы не тратить время и финансы на покупной в стаканчиках, и несколько каких-то мелочей, как полупустая пачка сигарет и старая, почти отошедшая в иной мир, зажигалка. Всё нажитое без проблем уместилось в рюкзак и карманы куртки. До начала рабочего дня оставалось примерно минут тридцать, поэтому из коллег на местах были только те, кто плотно зависел от автобусов. Стас, который, как непосредственный начальник, первым из «посторонних» узнал об отстранении Антона, заметно подрастроился. Конечно, теперь же волшебной Фе́рды, на горбу которой можно целыми днями верхом ездить, рядом временно не будет. Придётся строить отношения и с другими сотрудниками отдела, а те ведь и послать куда подальше могут. По-хорошему, Антону тоже стоило периодически такой трюк проворачивать. Возможно, повезёт, и момент ещё предоставится. А может, и нет — тут уже как карта руководства ляжет. Антон не знал, какую версию причины собственного отстранения официально пустят в общий обиход. Навряд ли Павел Алексеевич сказал бы Егору вписывать в приказ всю правду сразу — это же верный путь к скандалу, а подобная сомнительная слава никому не выгодна. Однако, по словам Поза, о «неком происшествии» уже узнали абсолютно все сотрудники и не раз успели обсудить: начиная от самых верхов и заканчивая обычными посменными уборщиками, которые приходят сутки через трое. Честно говоря, Антон тихо радовался, что свалил ещё до девяти утра. Не хватало только выслушивать от каждого из них миллион однотипных бестактных вопросов. Арсений на телефон не отвечал. Оно и понятно — в отличие от самого Антона тот прилежно отправился работать и наверняка уже провёл не одно занятие за то время, пока Антон собирался и добирался до дома. Поэтому, чтобы не нервировать Арсения своими нескончаемыми звонками, Антон просто зашёл в чат и написал: «Привет. Меня поймали, так что прийти сегодня к тебе не смогу. Да и завтра тоже. Вообще не знаю, когда получится, если честно. Позвони мне, как освободишься» Сообщение до сих пор так и не прочитано. Погода на удивление оказывается по-настоящему весенней. В парке, что в нескольких кварталах от их офиса, не спеша прогуливаются монстры, нежась под тёплыми лучами солнца, школьники разных возрастов бегают промеж деревьев и кричат, беспечно скидывая толстые портфели с учебниками и тетрадками куда попало. Антону хочется так же забыться, прыгать вместе с ними и ни о чём плохом не думать. Можно даже с рюкзаком за спиной — не беда, лишь бы от души и без проблем взрослой жизни. Дима, сидя рядом на скамейке, неспешно доедает свой обед, который купил в каком-то кафе по дороге. Выбрасывает тазик и тоже закуривает. — Честно? Не знаю, что и сказать. Как-то всё это... неожиданно, что ли. С другой стороны хули-то неожиданно? Вполне себе ожидаемо. — Только, пожалуйста, не говори «а я тебя предупреждал», — закатывает глаза Антон, затягиваясь. — И так тошно. — Не буду, — легко соглашается Дима. — Даже не особо собирался, если честно. — Пиздишь. — Пизжу. Но я действительно не планировал говорить об этом именно сейчас. Потом, когда всё уже наладилось бы — это да-а, грех не напомнить и не подстебнуть такое. — Мне нравится твой позитив — ты прямо веришь, что всё обязательно наладится. — А ты что, нет? Антон неловко пожимает плечами и тупит взгляд. Сигарета между пальцев занятно тлеет, поднимая вверх почти прозрачный след. — Не знаю. Не уверен. — Зря. Хотелось бы тоже иметь подобный положительный настрой, как и у Поза рядом. Вот только Дима не видел то, как смотрел на него Паша — Павел Алексеевич, тут же мысленно напоминает себе Антон, — не слышал его слов, не проживал тот шквал отрицательных эмоций. Антон же всё прекрасно помнит до сих пор. И даже с «фишечкой» ходить не нужно или учиться на психолога — и так понятно, что ничем хорошим тут совсем не пахнет. — Ты как, Шаст? Видимо, он так сильно фонит, что Дима это ощущает. Либо же тот вновь пренебрегает их вечным неработающим уговором о запрете считывания состояний. Впрочем, не Антону сейчас возмущаться касательно нарушений правил. Антон и вправду задумывается. — Да вроде... Не знаю. Никак. Не понимаю, как реагировать ваще. Такое чувство, что я смотрю на всё происходящее со стороны. Как сериал, знаешь? Или фильм. Очень нудный, странный фильм. — Понятное дело, — кивает Позов. — Это всё стресс. Отсюда и третья сигарета за последние полчаса. — Ага. Туда её. — А что Арсений говорит? Антон пожимает плечами, ковыряя носками от кроссовок сухую землю и поднимая этим пыль. — Пока не знаю. Я ему звонил, но он трубку не брал, так что написал сообщение. Вот уже почти три часа висит, а я жду. — Ну, ты не переживай только, он обязательно ответит. Это же Арсений: где он, там всегда есть дикий движ, а если движа нет, то он сам всё сразу двигает и его создаёт. — Та я и не переживаю. — Антон действительно не переживает, знает, что Арсений банально занят. Но где-то в глубине души, если прислушаться, всё равно обидно, что он Антону сейчас так сильно нужен, а рядом его нет. — Просто так всё... Тупо, знаешь? Вчера поздравил, в любви признался, а сегодня... Хуйня какая-то, короче. Антон снова затягивается, резко выдыхает и тушит сигарету об урну. — Ты в любви признался? — В голосе слышится столько умиления, что Антон не в состоянии сдержать мягкой, робкой улыбки — уголки тут же упрямо подпрыгивают вверх. — Ага. И он, кстати, тоже. Прикинь? Я такой счастливый был, думал, что прямо там его и съем всего. — Круто, Шаст. Поздравляю. — Спасибо. О, Арсений, кстати, заценил ваш с Катькой подарок. Просил даже поцеловать в ответ, но я этого делать не буду, извини. Даже в щёки. Даже мысленно. — Слава Создателям. — Вот я так же подумал. Сам пускай целует, если так уж хочется. — На секунду Антон замолкает. — Хотя нет, всё равно не дам. Это моё. Дима хмыкает, легко покачивая головой. Воспоминания опять уносят к прошлой ночи. Антон прокручивает в голове все нежности и поцелуи, вспоминает горящие счастьем влюблённые глаза, слышит смех, который временами был и ласково-фырчащим, и кокетливым, и даже звонким, особенно когда Антон специально говорил какие-то откровенные глупости лишь бы снова тот послушать. Внутри что-то болезненно сжимается и ноет. Антон с силой надавливает костяшками на грудь, но липкая тоска так и не проходит. Антон достаёт очередную сигарету и закуривает. Дима никак не комментирует — лишь тяжело вздыхает и присоединяется. Когда обе сигареты догорают чуть ли не вместе с фильтром и дружно отправляются в одну урну, Позов смотрит на наручные часы и явно нехотя поднимается со скамейки. — Уже почти час дня — обед скоро закончится. Антон тоже проверяет время на телефоне. А заодно и есть ли какая-либо весточка от Арсения — её по-прежнему так и нет. — Тогда да, беги обратно. Не хватало ещё, чтобы ты втык из-за меня какой-то получил. А то ещё посмотрят на ситуацию и выпишут потом обвинения за «коллаборационизм с особо опасными преступниками». Дима коротко фыркает. — Ничоси ты себя в статусе, конечно, повысил. Важный-хуяжный. — А то! Держу весь район в страхе, особенно бухгалтерию, — подхватывает веселье Антон. — Меня так в кругах и зовут: «Бухгалтер». Любую таблицу свести могу, в любой день зарплату выписать. Сечёшь? — Секу. И как только Стасик без тебя теперь будет? Это же придётся Валечку просить работать, ай-ай-ай. — Давно пора, если честно. — Ох, какой наглый. Сразу видно — сама опасность. — Со мной шутки плохи: вжух — и нет премии. А по бумагам е-е-есть. Они медленно прогуливаются обратно, но до самой территории офиса не доходят: и сам Антон не особо желает там появляться, и неизвестно, можно ли ему вообще мелькать настолько близко к месту преступления. Не хватало ещё случайно подлить масла в огонь — лишних поводов против себя же самого. — Держи меня в курсе, окей? — говорит Антон, когда до офиса остаётся не более квартала, и они оба останавливаются. — Не хочу вдруг проснуться утром и узнать, что у меня, оказывается, где-то слушание в суде и вызов в полицию на позавчера, а я вообще как здрасте. «А-а-а, э-э-э, фто», — передразнивает, кривляясь. — Мог и не просить — я всё равно слежу за ситуацией, — отвечает Дима. — Как только что-либо узнаю, сразу тебе сообщу. Пацаны, кстати, тоже. Они, конечно, не в теме абсолютно всей этой твоей эпопеи с порталом, сам им всё расскажешь, если захочешь, но все гуляющие слухи и сплетни сразу проверяют. Так что не парься, Шаст, всё схвачено. — Спасибо, Поз. Дима внимательно на него смотрит, а затем в два широких шага подходит впритык и крепко обнимает. — Не парься. Всё будет тип-топ. Антон обнимает его в ответ, моментально осознавая, как же отчаянно ему не хватало именно такой тактильной поддержки. — Ну, раз ты так говоришь, то обязательно всё будет. — Обязательно. Вот увидишь. Антон ещё никогда в жизни не был Диме настолько искренне благодарен. Уже по возвращении домой Антон вдруг резко понимает, что делать там абсолютно нечего. За время их многочисленных «просто встреч», а затем уже и официальных отношений с Арсением, он настолько привык смотреть или играть во что-то только вместе, что в одиночку уже совсем не хочется — неинтересно. Хотя, скорее всего, дело тут не исключительно в Арсении, а в общем настроении самого Антона. Честно говоря, на самоанализе он старается особо не зацикливаться. Антон включает сериал на фоне, чтобы заполнить давящую тишину, заваривает чай. К тому моменту, как заканчивается первая серия, все овощи уже нарезаны и беззаботно купаются в масле с приправами, а микроволновка радостно пищит, требуя забрать раскалённую тарелку с едва тёплыми картошкой и вчерашним мясом. А когда уже звонит Арсений — от обеда почти ничего не остаётся. — Антон, извини, я только сейчас увидел твоё сообщение, — говорит тот сразу же, как Антон берёт трубку: без всяких «Привет», «Как дела?» или «Чо, попался? Ха! Ну ты и лох». — Ты как? Ты в порядке? Нормально? Тебе же ничего не сделали? Персонажи в ту же секунду становятся Антону максимально безразличны, как и весь сюжет, актёры, остатки еды на столе, да и в целом все прочие неважные, отвлекающие его факторы. Главное — что он вновь слышит любимый голос, чувствует Арсения через расстояние так, словно тот сейчас тут, с ним рядом. И даже тяжесть в груди немного отпускает — Антон съезжает вниз по стулу и медленно выдыхает. — Привет. Вроде как ещё жив. — Вроде как? — Да жив я, жив. Пока что не убили, а там, конечно, посмотрим. — Пока что? В смысле «посмотрим»? Антон! — В вопросах откровенно проскальзывают встревоженные нотки, а тон становится заметно выше. — Что именно тебе сказали? Антон чуть ли не хлопает себя по лбу: совсем не время шутить с Арсением свои тупые шутки. Это он, Антон, прекрасно осознаёт, что ничего подобного с ним никто делать не собирается, а для Арсения подобные высказывания воспринимаются обычной констатацией факта — он же не в курсе всех нюансов их правовой системы. — Тих-тих, всё хорошо, — быстро выпаливает Антон, пока Арсений не успел устроить себе паническую атаку или что-нибудь похожее. — Прости, я просто по-дурацки пошутил. Смертные казни у нас запрещены, кстати, так что не волнуйся — жить точно буду. Меня всего лишь отстранили от работы на неопределённый срок и отправили домой, вот и всё. — Ёбаный ты бобаный, Шастун, — ворчит Арсений, раздражённо и громко сопя. — Не смей меня пугать так! Понял? — Прости. Больше не буду. Честно. — Прощён. И ты прости меня, что сразу тебе не ответил: забегался как-то, одно, второе, третье... — Прощён. Самое главное, что ты сейчас здесь. Ну, или почти что. Арсений тихо фыркает. — Почти что... Антон и правда не лукавит — он на Арсения ни капли не обижался. Но теперь, стоит лишь словам сорваться с губ, а ушам услышать чужой голос, как сердца внутри болезненно сжимаются от тоски и грусти. Арсения под боком ощутимо не хватает. Поддержка и тепло по телефону — это замечательно, но они никогда не заменят успокаивающего запаха, мягких объятий и ласковых рук, не превзойдут тех поцелуев, которые Арсений щедро рассыпал бы не только по лицу, но и по телу в целом. И Антона уже ломает от их отсутствия. А ведь это только самое начало — ещё ведь даже полных суток с последней встречи не прошло. И абсолютно неизвестно, когда они вообще сумеют так увидеться, потрогать друг друга, прижать к себе. Вполне возможно, что ещё нескоро. Вполне возможно, что и больше никогда, и тогда видеозвонки и переписки — это единственный способ общения, что у них теперь остался. Антон встряхивает головой и упрямо отгоняет от себя эти мрачные мысли. Он пересказывает Арсению всё то же самое, что раннее уже пересказал на лавке в парке Позу: и про Абрамова, и про нескончаемый мешок из доказательств, и про слова Павла Алексеевича, наконец, заканчивая свой рассказ новостью о собственном отстранении. Арсений его слушает и не перебивает — лишь изредка уточняет какие-то детали или переспрашивает. Несмотря на то, что Антон рассказывает про себя, чувство нереальности событий накатывает с новой силой — словно он сейчас делится сюжетом книги или фильма, а не моментами из собственной жизни. Но как бы того не хотелось, это вовсе не сюжет, а самая настоящая реальность. Реальность, за которую Антона ещё ждут не менее реальные последствия. Просто он пока что о них ничего не знает. Когда Антон замолкает, Арсений тоже не спешит сразу нарушать воцарившуюся тишину — наверняка всё тщательно переваривает. Антон и без картинки или слов в состоянии представить чужое выражение лица: сведённые к переносице хмурые брови, взгляд, что устремлён в одну точку, пальцы, которые задумчиво и несколько нервозно почёсывают отросшую щетину — последнюю неделю Арсений напрочь отказывался бриться, потому что Антон вскользь упомянул, что плавится как сыр на сковородке, когда Арсений выглядит слегка небрежно. А ещё эта лёгкая щетина прикольно колется, особенно в районе шеи и ключиц, стоит Арсению полезть к ним с нежностями и поцелуями. Теперь же неизвестно, когда Антон в следующий раз его вот так почувствует. И почувствует ли ещё вообще. — Пиздец, — шумно выдыхает Арсений в трубку, из-за чего динамик неприятно шуршит. — Ага, — поддакивает Антон. — Точнее и не скажешь. — Жесть какая. И сколько времени теперь ждать твоего приговора? Уголки губ дёргаются в слабой улыбке. — Ух, какой ты драматичный. «Приговора ждать». Ещё скажи «когда уже наступит час расплаты» или «сколько же нам ждать вердикта судьбы». — Антон. Серьёзный тон Арсения заставляет также вмиг посерьезнеть. — Прости. Видимо, всё-таки нервное. — И, в подтверждение своих же слов, тут же непроизвольно тянется взлохматить волосы. — Не знаю. Точных дат нет. Может, неделя, может, и месяц. Поз сказал, что пока что информации никакой нет, но они с ещё парой-тройкой наших общих друзей-коллег внимательно следят за всем и вся и скидывают мне вообще все слухи, которые только слышат. — Хорошо, отлично. Ладно. Уверен, что полиция никак не будет ввязана? Честно говоря, быть уверенным в этом абсолютно на все сто процентов Антон не может — с его стороны подобное выглядело бы достаточно глупо и наивно. Однако сухая логика упрямо диктует иное. — Не выгодно. В таких делах присутствие полиции всегда автоматически означает начало огромного и громкого скандала, а корпорации такое замечательное чудо не нужно — Павел Алексеевич об этом тоже как раз говорил. Это же моментально разлетится во все стороны. Из всех щелей сразу полезут комментаторы, проверки, статьи, внимание и так далее по списку. Конкуренты, — особенно выделяет Антон. — Короче, сам понимаешь. — Да, я тоже сам понимаешь. Именно поэтому я не лезу сейчас в собственный шкаф как придурок — мало ли, вдруг на тебя ещё этот подвиг повесят. Антон опускает глаза и хмыкает. Арсений тут же подхватывает. — А что? Было бы достаточно забавно. Я уже представляю выражение лица Абрамова и эти его истошные крики. «А-а-а! Чилавек! Чилавек! На моей территории чилавек, а-а-а! Уйди, правтивнай!» — пискляво передразнивает того Антон и откровенно посмеивается одновременно с Арсением. — Какой он у вас, однако, впечатлительный цвяточек. А если я сделаю «Бу!», он тоже испугается и убежит? — Не знаю. Давай попробуем. Хочешь? — Конечно, хочу! Кстати, это он похож на слизняка, да? Я могу задобрить его парой экзотических листочков? Или раздавить тапком. Хочешь я ради тебя раздавлю его тапком? — А-ах, Арсений, Арсений. Опять ты во имя любви готов пойти на тяжкое преступление. Это так романтично. Сначала детей для меня обещал вылавливать, теперь вон — угрожаешь нападением на монстра. Знаешь, как произвести впечатление. — Ты правильно сказал: любой каприз во имя любви. Это моё кредо по жизни, я что, не говорил? Странно, странно. — Ну да, это вам не конфеты с цветочками! Криминал: вот он — настоящий показатель глубоких чувств! — Прошу заметить, в нашей паре опасный преступник, ступивший на скользкую дорожку, всё-таки здесь ты, — ловко парирует Арсений. — Так что я просто стараюсь тебе соответствовать. А вдруг ты меня такого всего хорошего бросишь? — Бросишь? Я? Тебя? — Даже в их игре Антон не может скрыть негодования. — Ты на себя в зеркало когда в последний раз смотрел? Это раз. А два: а как же «он — самый опасный глава мафии, она — невинная овечка, которая никогда в своей жизни не нарушала правил, и не дай бог кому-нибудь её обидеть»? Я правда думал, что у нас с тобой больше такие вайбы. — Мы меня сейчас что, овцой обозвал? Ты ахуел? — низко опускает голос Арсений, но Антон всё равно легко различает в нём веселье. — Ух, пизды получишь у меня. — Булочка моя, ну не сердись, — вмиг начинает оправдываться Антон, едва ли сдерживая широкую улыбку. — Поверь мне, я в курсе, что ты у меня ещё тот бешеный хулиган. Я до сих пор помню нашу первую встречу — так крепко меня ещё никто не держал и не касался. — Такие интересные слова здесь подбираешь, словно описываешь другие наши встречи, а не ту самую, когда катался по полу с огроменными глазищами и нервно блеял: «А ты фто, не рибёнак?» — дразнится. — Барахтался там ещё что-то на спине. Антон аж давится от возмущения — правда, не всерьёз. В тот день он действительно был не в самой лучшей своей форме. С другой же стороны, именно это и привело к тому, что теперь они в счастливых отношениях, а Арсений коварно издевается над ним в любое время дня и ночи и заканчивать совсем не собирается. — Я тебя услышал, Арсений. — И что, и что? Что с этого? Хочешь сказать, сделаешь что-то? — Сделаю, обязательно сделаю. Как только разберусь с этой всей вакханалией неловкой и как нагряну в дом твой с неотложным визитом... Ты ещё пожалеешь. Арсений громко и показушно фыркает. — Я тебя умоляю, Антош. Ты кого тут этим напугать собрался? — Посмотрим, когда ты реально меня умолять начнёшь. Желательно с чувством, расстановкой и стоя на коленях. — Кто кого ещё умолять будет, Шастун, — чуть ли не мурчит в ответ ему Арсений. — Убеждать я хорошо умею. Так сказать, язык для этого дела подвешен. — В ораторском искусстве ты правда профессионал. Особенно, когда используешь глубокие аргументы. — Просто обожаю брать твоё большое и толстое противоречие и каждый раз стабильно доказывать свою правоту. О, этот вкус победы... Нужно будет обязательно накормить тебя ананасом перед нашей горячей дискуссией. Антон кусает губы и укладывается на диван, шире расставляя ноги. Они проводят вместе на телефоне весь перерыв Арсения. Антон порядочно отвечает на все серьёзные вопросы, которые всё равно периодически, но проскальзывают, и старается как можно быстрее перевести тему в какое-то более шутливое или двусмысленное русло: так лучше как для него самого, так и для Арсения в том числе — нечего ему портить настроение и накручивать себя в свой же день рождения. Арсений радостно делится, какие именно подарки ему сегодня уже подарили и что успели нажелать коллеги и родители. А потом довольно упоминает все комплименты, которые ему отвесили с утра за новые кольцо с подвеской, и следом скидывает фотографию себя же в зеркале, где на нём полупрозрачная белая футболка, чёрные лосины и вышеупомянутые украшения. — Какой же ты у меня ахуе-енный, — мечтательно вздыхает Антон, с упоением разглядывая каждую детальку фотографии и сохраняя её себе в галерею — позже точно понадобится. А учитывая то напряжение, что своими разговорами разжёг в нём сам Арсений, «позже» может наступить буквально в любую минуту. Даже вот сейчас. — Пизде-ец. Просто с ума сойти, Арс. — А были что, сомнения? — Ни разу в жизни! Я пиздец какой фартовый — такого красавца себе отхватил. Точно нужно было тебя украсть и запереть в квартире, а не отпускать обратно к прочим человекам. — А я предлагал. — И чего я тебя не послушал?.. Арсений мягко фырчит, наверняка смущаясь и пытаясь согнать с лица довольную улыбку, которую Антон всегда самостоятельно сцеловывает с его губ. — Хочешь, я тебе дома скину ещё одну фотку? Только на этот раз я буду только в твоих подарках? — Звучит как предложение, от которого невозможно отказаться. — А когда ты вернёшься, я повторю эту же фотографию в жизни и встречу тебя так прямо на пороге. — А ленточкой подарочной себя обмотаешь? — И бантик сбоку завяжу. Могу даже на члене, но только если ты потом тот снимешь языком. — Замётано. Если ленточка ещё и съедобной окажется, то я тебя точно всего вылежу и тут же съем. — Тебе лишь бы пожрать. — Антон так и видит, как Арсений наигранно закатывает глаза, и сам хихикает. Однако дёрнувшийся в домашних штанах член забавным картину эту не считает и лишь пуще натягивает собой просторную ткань. — Всего какие-то пара часов и пара разговоров, и вот тебе уже захотелось отведать человечинки. Что же с тобой будет через неделю? Боюсь и представить. — А это часом не Вы ль, Арсень Сергеич, жрали осьминогов как не в себя? Я же соизволил выразить желание исключительно белковых коктейлей и омлетов. — И ленточек с бантами. — Только с Вами в придачу. По правде говоря, уже скучаю по Вашей изысканной кухне: вы не только оратор от бога, но и повар отменный. — А Вы гурман, Антон Андреич. Простите, но по почте не отправлю, возможна только личная передача из рук в щупальца. — Не волнуйтесь Вы так, Арсень Сергеич. Я так-то тоже предпочитаю людей отведывать свежезаведёнными и разгорячёнными, чтобы ещё обязательно сбежать притворно пытались и параллельно с этим просили продолжения. — Какое совпадение. Я же, знаете ли, осьминогов в похожем виде люблю, особенно когда они щупальцами своими лезут во все места и трогают так сладко, что в голове сразу мутнеет, и пальцы на ногах поджимаются. Хотя вовсе не откажусь и оказаться сверху. Так сказать, словить монстра на удочку. — Почему не на живца? Если Вы будете выступать приманкой, обещаю тут же самостоятельно угодить в Ваши сети и целиком пойматься. — И что, даже вырываться не будешь? — Только, если тебе снова захочется сыграть в жертву и охотника. — М-м-м, — задумчиво тянет Арсений, и Антон прикрывает глаза, крепче сжимая себя через ткань штанов и мелко выгибаясь. — Охотник из тебя выходит лучше. Такое замечательное количество щупалец, такое широкое количество возможностей... Но как же хочется тебя такого поймать... — Жертва может легко напасть на своего охотника. Особенно, если охотник — человек. — М-м-м... и правда. А потом утащить в своё логово и тут же отомстить. — И не раз. — В разных позах. — Именно. — Какой коварный монстр... Не могу дождаться нашей с ним встречи. — Я тоже. Внизу живота всё туже затягивается узел, а дыхание уже давно участилось и сбилось. Судя по томному голосу Арсения, тот явно мыслями уже не на обеде, а где-нибудь наедине с Антоном в какой-то из ролей. Антон и сам уже запутался, кем же он хочет быть: шеф-поваром, морским чудовищем или грозным мафиози, которого жёстко нагибает и использует своя же хитрая овечка. — Я скучаю, — вдруг грустно выдыхает он, и дело вовсе не в возбужденных фантазиях, которые они тут развели друг с другом. Арсений, как и всегда, видит его насквозь и прекрасно понимает, что именно хочет сказать Антон. — Я тоже, Шаст, — в тон ему отвечает Арсений. — Очень и очень сильно. — Хочу сейчас быть рядом, а не валяться в одиночку на диване. — Я надеюсь, ты не собираешься красть дверь, — Арсений хоть и шутит, но некая строгость всё равно улавливается. Антон тихо хмыкает, делая вид, что задумался. — Ну-у-у... — Антош. — Ладно-ладно, не варнякай только. Сдаюсь. — Он настолько драматично вздыхает, что даже Арсений, не выдержав, моментально прыскает. — Не буду я ничего такого делать. Буду просто разлагаться в собственной квартире и с грустью вспоминать твои нежные и ласковые пальцы... — Вот и умничка. Антон легко хмурится. — У меня всё резко упало на полшестого. Что значит «вот и умничка»? То есть тебе во имя великой любви красть и убивать разрешено, а мне что, нет? Нечестно! Ты глушишь во мне всё злодейское, Арсений, не позволяешь быть настоящим монстром. — Взгляни на это с другой стороны: если тебя посадят, то отберут телефон, соответственно, мы не сможем с тобой заниматься сексом по телефону, а я не смогу отправлять тебе свои фотографии. Вот оно тебе такое надо? Антон вновь задумывается, но теперь уже о сексе и откровенных селфи. — Ладно. Твои аргументы слишком неоспоримы. — Всегда бы был таким покладистым. — Ой, Арс, не пизди. Тебе не нравится, когда я всегда покладистый, не ври сейчас хоть самому себе. Это некрасиво. Арсений громко цокает и точно закатывает глаза. — Некрасиво — это вести такие разговоры пока сам дома, а я тут на людях и должен стояк прятать. — А у тебя стояк? — довольно усмехается Антон, надавливая ладонью чётко между ног. Кажется, фотография пригодится с минуты на минуту. И даже не обнажённая — Антон спокойно воспользуется своим воображением. — А у тебя стояк? — передразнивает его Арсений. — У меня — да. На тебя у меня всегда стоит, если ты не знал. — Какой же ты у меня романтик. И как стоит? Хорошо и крепко? — Хватит увиливать от прямого вопроса, при этом якобы незаметно вытягивая из меня личную информацию. — «Хватит увиливать, ме-ме-ме», — снова дразнится Арсений, кривляясь. — Повезло, что ещё пока что нет, но дело стремительно к этому движется. — А ты стремительно не любишь, я-то точно знаю. Грубо — да, резко и глубоко — да-а-а, много и часто... Но вот стремительно... — Завались. Иначе я найду способ, как тебя треснуть даже на расстоянии портала. Антон задорно хохочет, лишь пуще умиляясь летящим в его адрес возмущениям.