дай пощекотать за пяточку

Недели тянутся непозволительно медленно и долго. Поначалу это относительно терпимо — Антон даже почти не замечает серьёзных неудобств. Почти не замечает. Хоть Павел Алексеевич и предупреждал, что это вовсе никакой не отпуск, а в первую очередь строгое наказание, сделал он это, конечно же, зря: и без всяких дополнительных напоминаний отстранение отпуском совершенно не кажется. Антон не имеет права никуда уехать — даже к родителям на пару дней. Он по-прежнему встаёт так же, как и обычно, потому что в любой момент могут позвонить из офиса и приказать срочно подъехать. Вместо беззаботного просмотра фильмов и сериалов ночами напролёт Антон часами сидит в экстранете, читая статьи в попытках найти случаи, схожие с его, и хоть как-то морально подготовиться. Однако ничего дельного так и не находится — только смутно, размыто. Тревожный рой мыслей лишь сильнее жужжит над ухом, мешая расслабиться. Поз, как и обещал, отписывается каждый день. Он во всех деталях рассказывает, кто и куда пошёл, где слышал и как именно сказал, а главное — что нового в деле у самого Антона. Официальную причину так и не разглашают, но неофициальных за несколько недель собралось столько, что никому уже совсем неинтересно, что те частенько друг другу противоречат. Например, Горбачёва свято клялась, что видела, как Антон к кому-то нагло приставал и оттого потом и получил «по шапке». Наденька же утверждала, что Антон точно избил кого-то из «верхов», а, может, из «низов», а, может, вообще и не избил вовсе, а просто толкнул или накричал — она толком так и не разобралась, во что сама же верит. Шульгин был уверен, что у Антона начались проблемы с головой, и срыв был прямо на рабочем месте. Шеминов, в свою очередь, обвинял всех в галлюцинациях и отрицании очевидной правды, ведь он-то знал наверняка: у Антона с кем-то служебный роман, и это просто отрицательно сказалось на его продуктивности. А Вудуш чуть ли не с пеной у рта доказывал, что начальство просто наконец-то осознало: Антона взяли к ним «чисто по связям», а сам он на деле ничего не стоит — вот его и уволили с позором. Смешно то, что на самом деле Антона никто не увольнял — уж что-что, а об этом он бы точно узнал моментально и без Поза. Самой безобидной в этом плане оказалась одна Олеся. Она единственная твёрдо говорила, что карты ничего подобного ей не показали, и всё это — чистой воды враньё, тогда как истинная причина скрыта за туманной завесой и ей в данный момент времени просто недоступна. Но, к сожалению, её версия явно не входила в фавориты — подобное совсем не обсудить за обедом или в курилке на перерыве. — Ты как, Шаст? — спрашивает Поз, снова начиная разговор с этого вопроса. — Держишься? Антон пожимает плечами, рассматривая за окном пролетающие мимо машины и успевшие уже зажечься уличные фонари. — Держусь. А что мне ещё делать? — И то верно, — понимающе хмыкает Дима. — Ничего нового не нарыл в экстранете? — Нет. Как назло вокруг сплошные примерные и законопослушные граждане, что аж противно. — Ну уж прастити, господин... Как ты там себя назвал? Кликуха какая-то. — «Бухгалтер». — Ах да. Прастити нас, многоуважаемый господин Бухгалтер. — Только на этот раз. — О-о, спасибо, вы так великодушны. Звуки сигналов машин в трубке становятся заметно чётче — Поз явно уже выехал со стояки на обычную дорогу. — Слушай, Шаст, — произносит Дима намного серьёзнее. — Я тут с Косом недавно разговаривал, а он же юристом работает, помнишь? Так вот, рассказал я ему, короче, твою ситуацию. Ты же не против? Антон легко хмурится. — Смотря, что ты ему рассказал. — Без имён и лишних подробностей — только сухие факты. — Тогда не против. И что же он сказал? Надеюсь, ты не выслушал лекцию о том, какие люди ужасные и как отвратительно с ними строить отношения. — Нет, — посмеивается Поз. — Хотя, честно говоря, он был несколько удивлён. Я бы даже сказал в лёгком ахуе. — Ну естественно, — Антон закатывает глаза, драматично вздыхая. — Как же не без этого. — Не суть. В общем, он говорит, что твоя ситуация хоть и сложная: нелегальное проникновение, использование чужого имущества в своих целях и бла-бла-бла, — но она не патовая. Жить будешь. Антон вмиг приободряется и даже садится ровнее. — Не патовая? Это как? Кос сказал, что меня ждёт? — Сказал. Ну, то есть да, ты всё равно нарушил законы, но в целом максимум, что тебе светит — это увольнение с громкой записью в личное дело и приличный штраф. — И это ты называешь «не патовая»? — Конечно. Всё, что не заканчивается тюрьмой или чьей-то смертью — это «не патовая ситуация». Или ты хотел сесть за решётку? — Нет, конечно. — Точно? Ты уверен? Только скажи — и я тебе ещё парочку идеек подкину, хочешь? — продолжает иронизировать Позов, и Антон снова закатывает глаза. — Тебе какие: слабой тяжести, средней или так, чтобы точно на всю жизнь? — Я сейчас весь сдохну от смеха, прошу, перестань. — Для пущей достоверности Антон даже смеётся, правда слишком высоко и фальшиво. — Рад тебя порадовать. — Не сомневаюсь. — Антон выходит на балкон и поджигает сигарету. От свежего вечернего воздуха заметно неуютно и чересчур прохладно, но возвращаться за кофтой он не спешит, вместо этого лишь плотнее обхватывая себя щупальцами за плечи и поглубже затягиваясь табаком. — А что ещё Кос говорил? Говорил, когда корпорация уже наконец разродится? Я заебался ждать. — Он же не наш юрист — подобных тонкостей не знает. — Ну, а в целом? Уже прошло три недели, заканчивается четвёртая, а меня по-прежнему все морозят и вообще ничего не говорят. Наверное, по большей части тревожность вызывает именно это дурацкое подвешенное состояние. Оно давит на мозг непосильной ношей, путает мысли и сбивает их в какой-то непонятный комок нервов, который не даёт нормально спать, забыться и расслабиться, и получать приятное от жизни. Даже сосредоточиться на чём-то постороннем дольше десяти минут получается довольно редко — Антона вечно так и норовит опять загнаться. Пожалуй, не будь Арсений постоянно рядом — на расстоянии звонка или сообщения, Антон точно уже давно куковал бы где-нибудь в стерильно-белых медицинских стенах, закусывая овощные салатики очередной горстью крошечных таблеток. — Шаст, этого сказать я тебе уже не могу, как и Кос — не его компетенции вопросы. Антон вздыхает и лишь сильнее сутулится. — Ладно. — Но в целом по его словам тебя не ждёт ничего плохого, но и ничего хорошего, если честно, тоже. — В трубке раздаётся настойчивый треск поворотников, и Дима на время замолкает, наверняка уже заворачивая к дому. — Короче, дело обстоит вот как. «Верха» сами не могут до конца определиться, что же с тобой такое делать — отсюда и мороз этот придурковатый. Маринуют тебя по причине отсутствия единого решения. Они же хотят как: и рыбку съесть, и на государственный хуй присесть — то есть и без скандала обойтись, но и поиметь с тебя как можно больше и сильнее. Но фишка в том, что без официального участия полиции поиметь тебя они не смогут, ведь официально ты ничего не нарушал, а это всё — обычная внутриковая хеработина, которая ничего не стоит. И если Паша на штраф и увольнение потенциально согласен, то вот Абрамов точно нет — мы оба это с тобой прекрасно знаем. — О-о, да-а, — мрачно тянет Антон. — Он же громче всех, небось, там выступает о том, чтобы меня во все щели дружно и одновременно. — Ай, молодец. Быстро отгадал загадку. — Совсем не сложно, когда загадка для крайне умственно отсталых. — Как мне сказал Егор: если бы не он — Абрамов, то Паша уже давным-давно тебя просто оштрафовал бы и к херам уволил, но Абрамов зачем-то утверждает, что этого мало. Хотя, — уж слишком невесело хмыкает Позов, — штраф там капец какой ёбан бобан. Ты точно с год его будешь выплачивать. — Заебись. — Антон кривится, докуривая аж до фильтра, и спешно тушит сигарету. — Ладно, хуй с ним. Зато не тюрьма. — Зато не тюрьма, — подтверждает Дима. — Короче, ты знатно наебал закон, но он всё равно на твоей стороне. Во всяком случае, пока в это всё не замешана полиция — это Кос точно подтвердил. — А это возможно? — глухо интересуется Антон, искренне боясь услышать ответа. — Что Паша прогнётся и напишет заявление. — Нет, — тут же твёрдо говорит Позов. Антон медленно выдыхает. — Если бы Паша хотел, то полиция уже давным-давно была бы в курсе, а так он очевидно её всяко избегает. И я не думаю, что только из-за потенциального скандала, Шаст. В груди опять плещется колючий стыд, но извинения здесь явно не помогут — после такого все дружеские отношения с Пашей точно навсегда жирно перечёркнуты. Удивительно, что тот вообще способен на подобное добро. Видимо, это своего рода «прощальная подачка» перед таким заслуженным пинком под зад на все четыре стороны. И это понимание печалит. — А что насчёт Арсения? — спрашивает Антон. — Я же проводил человека в наш мир, это всё зафиксировано на камерах. Ему что-то будет? — Зафиксировано, да. Но по факту ты приводил его к себе и уводил потом обратно — на внешних камерах видно, как вы вместе тут же выходите из здания, ничего не украв или испортив. Плюс Арсений сам был — ты никого больше не водил. Да и в человеческом мире всё тихо, без всяких чудовищных, — с нажимом выделяет Поз, — происшествий. То есть по факту это обычное использование портала в личных целях, что, конечно, тоже плохо, но опять же — просто грозит внушительным штрафом и заметкой в личном деле. Будь в этом всём как-то замешана полиция, то ситуация была бы полностью иная. Но а так? Тут прикопаться толком не к чему. По сути крупное хулиганство. Жёсткий камень крошится и частично осыпается с души, давая, наконец, возможность лёгким втянуть воздух несколько глубже, а сердцам — не колотиться так встревоженно под рёбрами. Антон даже плечи расслабляет, только сейчас замечая, насколько сильно те всё это время были у него напряжены. Хоть подобные мысли Антон и гнал от себя ссаными тряпками, он всё равно периодически к ним возвращался — ничего не мог с собой таким поделать. Он боялся, что кто-то обязательно нагрянет с визитом к Арсению и сделает с ним что-то нехорошее, пока сам Антон окажется где-то за решёткой, за сотни километров от него и без возможности спасти. Поэтому слова Поза, словно светлый лучик солнца среди тёмного неба, в один момент разогнали почти все тучи. Правда, это было бы достаточно забавно, если бы после стольких ярких дифирамбов в его честь от родителей им вдруг пришла новость, что любимый сыночка теперь позорный преступник, который будет сидеть под замком и гнить до конца жизни. Антон даже вполне может себе представить ту волну чистой эйфории, что вмиг испытали бы все деточки их знакомых и друзей. Но вот и нет: им суждено страдать и дальше, асфальт им пухом, а бетон — подушкой. — Спасибо тебе, Поз. Огромное. Вот от всех сердец сразу, — искренне и откровенно благодарит его Антон. Пускай неизвестность по-прежнему пугает своей непогодой, осадки уже точно не такие ледяные и частые, как раньше. Скорее, смахивают на мелкий раздражающий дождик. — Как только всё закончится, я тебе стопудово проставляю магарыч. Дима громко фыркает. — Ха! Проставится он... Смотри, чтобы у тебя вообще какие-то деньги на поесть остались и квартиру. — Я обязательно возьму кредит. — Ещё лучше. — Продам машину с квартирой и перееду жить к Арсению, но всё равно проставлюсь. — Главное, чтобы Арсений твой не выгнал тебя потом из дома. — Поверь мне, я бываю крайне убедителен. — Не желаю даже знать, — спешно добавляет Дима, в отличие от Антона, явно учась на собственных ошибках. — Не забудь только ещё за Коса, Ваша, Журавля и Джабрика — им ты тоже должен по гроб жизни. — И им я обязательно проставлюсь — клянусь. В целом... В целом спасибо вам всем огромное. Что не кидаете и помогаете во всём этом дерьме мне разобраться. Друзьям Антон всю правду всё же рассказал. Возможно, с его стороны это и было слишком опрометчиво, но случай с Пашей хоть чему-то его да научил, и подобных неприятных повторений точно не хотелось — хватило по самое горло. Поначалу и Джабр, и Ваш были несколько шокированы, явно не ожидая именно такого поворота событий, и даже уточнили, не шутит ли Антон, на что тот каждый раз твёрдо отвечал, что нет — всё это правда. Журавль же, наоборот, принял это как само собой разумеющееся: «Ну, с человеком — так с человеком. Главное, чтобы оба были счастливы». Из их компании он в целом всегда был более открытым ко всему «необычному» и «новому». Во всяком случае, от него Антон никогда не слышал негатива в адрес людей или в сторону «толерантной культуры общения», которая в последнее время всё больше набирает популярность в других странах, чего уже совсем не скажешь о комментариях от других монстров, в том числе тех же Ваша и Джабраилова. Однако, несмотря на первоначальный шок, друзья его не оттолкнули, а поздравили, даже изъявив желание позже познакомиться с Арсением лично. А стоило Антону показать фотографий, как Журавлёв тут же присвистнул: — Теперь-то я тебя тем более понимаю, Шаст! Вот это ты красавца себе отхватил! Уважа-а-аю. Никогда до этого Антон ещё не был настолько сильно рад удачному и крепкому браку своего друга. — Вообще без б, Шаст. — Голос у Димы настолько по-родительски мягкий, что от него тут же начинает легко щипать глаза. — Для этого друзья и нужны. К тому же, мы с Катей к Арсению тоже как-то прикипели, знаешь. И ты с ним стал увереннее, что ли. Ответственнее. Не считая, конечно, всей этой нелегальной хуеты. В общем, хороший он. — Ещё какой. — Лицо вмиг озаряет тоскливая, но тёплая улыбка, а глаза начинают ещё пуще пощипывать. Антон позорно шмыгает носом. — Поз, я так по нему скучаю, ты бы знал... — Знаю. Верю. Ну, ничего, не надо раньше времени сопли на кулак наматывать — всё будет тип-топ. Антон влажно фыркает, мысленно переносясь обратно в похожий разговор, что как-то был у них недалеко от офиса. — Ладно, Поз. Раз ты так говоришь, то обязательно всё будет. — А то! Обязательно. Вот увидишь.

***

Курсы, в отличие от работы, ему никто не отменял — особенно учитывая то, что Антон полностью оплачивает их из собственного кармана. С появлением в его жизни этого незапланированного «псевдоотпуска», а вместе с ним — просто непозволительной кучи свободного времени, которое не приносило Антону ничего, кроме липкой тревожности и нарастающей меланхолии, он решил, что это точно необходимо использовать на полную. Поэтому буквально через сутки после своего официального отстранения Антон позвонил девушке-администратору и попросил временно изменить своё расписание. Всего пара минут — и на почту уже пришёл обновлённый список. Теперь же на занятия он ходит чаще: три раза в неделю вместо одного, как раньше. Из-за этого информации становится заметно больше, учиться приходится значительно интенсивнее, да и к тестам нужно готовиться чаще, чем обычно. Мозг от резкой смены деятельности натурально вскипает, путая все имена, даты и определения, — но зато у Антона появляется причина хотя бы ненадолго сфокусироваться на чём-нибудь другом, а не психологически насиловать себя по кругу. К тому же Арсений, несомненно, во всём этом помогает. — Та-а-ак, — тянет Арсений, хмуро пробегая глазами по экрану монитора — Антон как раз сбросил ему очередной перечень вопросов, которые ему необходимо выучить до пятницы. — Скажи-ка мне, пожалуйста... — Пожалуйста. — Не ёрничай, иначе кол поставлю в зачётку, — тут же парирует Арсений, всё так же не отрывая взгляда от списка. — Скажи-ка мне, пожалуйста, как звали того монстра, который первым вывел теорию возраста крика и впоследствии доказал эффективность использования системы «Фобос 2000»? Антон заторможено моргает — он точно помнит, что недавно о нём читал. Осталось только понять, что именно. — Э-э-э... Рудольф... Страссен? Штрассен? — Ноуп. Давай дальше. — Дамиано Ривас? — Мимо. Ещё попытка. — Клара Жан-Батист? Арсений смотрит на него осуждающе, даже, скорее, крайне недовольно. — Нет. Шаст, она говорила о системе «Краш» и жила намного позже. Давай, подумай ещё. — Сдаюсь. Не знаю. — И тут же пробует опять: — Оскар Мебалье? — Близко. Букву поменяй в фамилии. — Мебалье... Мебалье... А! Оскар Ребалье! — Во-от. Молодец. А говорил не знаешь. Всё ты прекрасно знаешь. Так, следующий вопрос: в каком году... Арсения до жути не хватает. Они созваниваются настолько часто, насколько это в принципе возможно, общаются в чате, скидывают друг другу фотографии и забавные картинки, даже нашли специальное приложение для видеозвонков, которое одинаково хорошо работает в обоих мирах. И если поначалу разлука не ощущалась настолько остро из-за обилия прочих альтернатив, то после нескольких таких недель Антону стабильно становится лишь только хуже. Физическое расстояние буквально убивает. Антон смотрит на Арсения в своём телефоне: на его селфи, на то, как он рассыпается в смехе, как убирает волосы назад, когда те настойчиво лезут туда, куда не надо, слышит уставший за день голос или, наоборот, яркое воодушевление, которое моментально заражает его самого, — и в голове упрямо крутится одна-единственная мысль: «Как же сильно мне тебя здесь не хватает». Арсения безумно хочется обнять, прикоснуться к его рукам, щекам, потрогать, наконец, за плечи, которыми он светит в своих фотографиях. Антону хочется обхватить его всего, буквально крепко вжать в себя и целовать чуть ли не до потери пульса, как бы драматично это и не звучало, и вообще ни при каких условиях больше ни за что не выпускать, вдыхая жадно его запах. Хочется вновь затащить к себе и надёжно спрятаться вместе с ним от мира, чтобы вокруг они вдвоём и больше никого. А уже после многолетней вечности опять начать общение с друзьями — всё-таки познакомить остальных ребят с Арсением Антон честно пообещал. Только Журавля с его загребущими перепонками особо близко не пускать — так, на всякий случай. Но вместо этого щупальца и пальцы каждый раз натыкаются на пустой воздух, чувствуя лишь отголоски чужого тела и взаимных ласк. И всё, что у Антона остаётся, — это наслаждаться им с экрана телефона и, не успокаиваясь, осыпать Арсения комплиментами разнообразной степени тяжести: от самых что ни на есть невинных или шуточных до откровенно грязно-пошлых, которые просто обязаны остаться строго между ними, иначе Антон точно сгорит от стыда. Арсений в этом плане тоже не особо лучше. Он улыбается: смущённо, радостно, довольно — рассказывает всё подряд, хихикает в унисон с Антоном. Но даже через камеру Антон не может не заметить, как в ярко-голубых глазах стабильно сквозит грусть — такая же щемяще глубокая, как и у самого Антона, уже на протяжении пары недель. Арсений честно делится, что по нему скучает, что подрывается на каждый незнакомый шорох в надежде, что это наконец вернулся Антон. И обязательно упоминает то, как любит — постоянно. И ждёт его, несмотря ни на что. Антон его прекрасно понимает — он сам стал намного хуже спать, вечно удручённый различными мыслями касательно и своей жизни, и работы, и, конечно же, Арсения. И самое обидное — что неизвестно, когда же этим всем волнениям уже наступит конец. — Мы сегодня с мелкими учили новый танец, новые движения, — говорит Арсений, вальяжно развалившись на кровати. — Даже Серёжка брал участие в конце, прикинь? А ещё с пеной изо рта доказывал, что детей на дух не переносит. Пиздит! Ну, или просто настроение хорошее было, выспался наконец человек двадцать пять с половиной часов — тоже вариант. Антон вопросительно вскидывает брови. — В смысле «Серёжа помогал»? То есть когда я его просил помочь, он ломался, как девочка-целочка, а тут такой: «Ой, Арс, давай помогу»? — Звучишь прям как ревнивый муж, срочно уехавший в командировку, — хмыкает Арсений и лукаво улыбается. — Конечно, звучишь! Как тут не звучать? Мужа выгнали, закрыли далеко в параллельной вселенной, можно сказать жёстко наказали, а тут ещё и выясняется, что Серёжа умеет не выёбываться! Меня это возмущает. — Не бузи — это же Серёжа. Сегодня у него настроение есть, а следующие триста шестьдесят четыре дня он будет в постоянном отрицании и вообще потом забудет всё, что было, или скажет, что ты всё выдумал. К тому же, пока тебя тут рядом нет, Серёжа делает за тебя твою же главную работу. Мозг моментально подвисает и даже кажется, что в воздухе начинает пахнуть жаренным — настолько яро вращаются внутри все шестерёнки. — Что ты имеешь в виду? — Брови сами собой хмурятся, а хитрое выражение лица Арсения ситуацию лучше совсем не делает — как раз-таки всё совсем наоборот. — Мою главную работу? — Я надеюсь, ты не подумал про секс? О Боже, нет, Антон! Во-первых, тебя он не заменит, а во-вторых, как тебе вообще в голову пришла это идея? Какой кошмар. Фу! Это же буквально как инцест — спать с братом. Ужас. Я подобное сильно порицаю, между прочим. — Несмотря на громкие слова, даже в слабом свете прикроватной лампы видно, как глаза его по-прежнему хитро поблёскивают, а губы старательно стремятся скрыть ухмылку, что в сумме тут же подталкивает Антона к логическому выводу: что бы и как бы Арсений сейчас ему ни говорил — он всё это делает умышленно. — Я всего лишь имел в виду, что он отгоняет от меня незваных кавалеров, вот и всё. — Каких ещё кавалеров? — Ну, знаешь, — мечтательно тянет Арсений, подводя взгляд к потолку. — Я же работаю с детьми, знаешь, да? А они, дети, они ведь маленькие, несамостоятельные. Их на занятия родители приводят и далеко не всегда исключительно только мамы. Иногда так случается, что это могут быть и одинокие папы, братья, дяди — всякое бывает, ты же понимаешь. — Понимаю, конечно. Деды, прадеды — вот это вот все твои ровесники. — Не всегда, кстати. В основном они все молодые, ближе к твоему возрасту. Порой и сильно младше. — Ты же добрый — дети это чувствуют и тянутся. Арсений звонко хихикает, на несколько секунд выпадая из собственной игры. — Козёл, — бормочет он совсем уж мягко. — Не перебивай меня! — Прости-прости. — У Антона самого лицо трещит по швам, стоит ему только мимолётно взглянуть на такого Арсения и услышать его смех, но он честно пытается сдержаться. — Выходит, я за порог, а к тебе уже ясельная группа вперемешку с пенсионерами в женихи набиваются? — Ага, они самые. Но Серёжа их всех отгоняет. — А ты? Ты отгоняешь? — Каждый раз. Правда, иногда люди встречаются уж слишком непонятливыми: цветы всё покупают, в кино зовут, в театр... Вот тут Серёжа и пригождается: и к истине подтолкнёт, и пинком правильную дорогу домой укажет — я же, как преподаватель, себе подобного позволить не могу, особенно при детях. Поэтому не друг, а просто сказка. Антон сухо хмыкает. — Нужно Серёже срочно организовать благодарный подарок. Как насчёт тех веников от твоих ухажёров? Или тебе они дороги в плане декора? Уверен, ты достоин гораздо большего, чем этих крошечных тюльпанчиков с ромашками. — Поверь мне: ничто не сравнится с теми букетами, которыми одаривал меня всё это время ты. И речь о цветочных букетах, конечно же. Подумал, что нужно уточнить. О Серёже, кстати, тоже так не переживай — ему вполне хватает и внимания от моих кавалерш. Арсений откровенно веселится, внимательно разглядывая каждую реакцию Антона. А реакций этих у него припасена аж целая тележка — он хоть и принял правила чужой игры, раскусив её ещё в самом начале, но скребущее в груди раздражение полностью подавить никак не получается: то губы недовольно подожмёт, то глаза раздражённо сузит — ничего поделать с собой не может. Арсений же в ответ только пуще играется. — Кавалерш? — переспрашивает Антон. — Ну, есть кавалеры, а это женщины. Женщины-кавалеры — кавалерши. Или правильнее было бы сказать «кавалерихи»? Кавалерки? В любом случае ты меня понял, — оживлённо тараторит вслед Арсений. — Но не волнуйся: их Серёжа подавно отгоняет — даже, скорее, в первую очередь и, скорее, ради себя самого. Но факт остаётся фактом. И в этом весь Арсений. Будь они сейчас не на телефоне, а на кровати рядом — он вёл бы себя абсолютно точно так же: те же двусмысленные фразы, особенные комментарии, якобы невзначай брошенные намёки, которые так открыто будоражат ревность. Арсений делает всё это специально: специально дёргает за ниточки, тем самым добиваясь своего, а именно — ответа от Антона. Антон эти его замашки уже прекрасно выучил на память, но по-прежнему ведётся: подминает под себя, наваливаясь сверху, трогает и целует тщательно и долго, в то время как сам Арсений счастливо извивается в его объятьях и ухитряется при этом ещё сильнее подлить масла в и без того пылающий огонь — огонь, который его греет и ласкает, ни капли не обжигая своей температурой. Однако между ними — расстояние, и Антон горит без единой возможности окутать. А Арсений, по привычке, его и дальше распаляет в мнимой надежде всё же дотянуться и дотронуться до того пламени. — Кавалерши тоже дарят тебе подарки? — Бывает. Недавно, например, одна художница предложила нарисовать бесплатно мой портрет, но я отказался. — С чего бы это? — У меня уже есть любимый художник, который раскрасил мой мир, и я доверяю исключительно ему. — Могу нарисовать тебе на лбу член, хочешь? Красивый, радужный. — Хуёвая у тебя муза. — Очень самокритично, Арс. Очень. Арсений театрально ахает, укладывая руку себе на сердце. — Я? Я — твоя муза? — Прибедняешься? — Нет, просто хочу ещё раз от тебя это услышать. Антон рассматривает его, не в силах оторвать взгляд. Тёмные волосы упали завитушками на белые подушки, а щетина — из едва заметной превратилась во вполне уверенную: Антон почти буквально чувствует её шероховатость под своими пальцами. Пижамная футболка слабо натянулась. Её широкий ворот привлекательно обнажил острые ключицы и шею, которых Антон так любит касаться и занеживать — Арсений точно надел её перед созвоном неспроста. Как и подаренные Антоном украшения, гордо контрастирующие на фоне светлой кожи. А заигрывание в тандеме с кокетством лишь сильнее придаёт ему шарма — такого, от которого в голове вместо членораздельных мыслей остаётся одна сплошная каша. Арсений выглядит просто великолепно. Впрочем, как и всегда. — Ты — моя самая красивая на свете муза. Я ни в одном из миров никого похожего никогда не встречал и вряд ли вообще встречу. — А встретить хочется? — Тебя? Безумно. Лицо Арсения тут же смягчается. В глаза всё так же отплясывают свои танцы знакомые хитринки, но музыка у них словно вмиг стала спокойнее, нежнее. — Я тоже по тебе скучаю, Антош. Внутри вдруг что-то враз надламывается. — Обещаю подарить тебе самый огромный и красивый букет, который только смогу найти, — твёрдо говорит Антон. — Такой огромный, что ты вообще забудешь про те дурацкие веники, что тебе таскают. — Уже забыл. Какие веники? Не понимаю. — Вот правильно. Придётся даже купить вазу побольше, новую — в те, что у тебя уже есть, он точно не поместится. Арсений тепло фыркает и смеётся. — Ты смотри: я всё записал и запомнил. Теперь не отвертишься. Так и знай: на порог без горы подарков не пущу. Он шутит, но Антон всё равно воспринимает это на свой лад. — Мне для тебя вообще ничего не жалко, Арс. Я обязательно ещё чего-нибудь придумаю, да твои пенсионеры так знатно ахринеют, что тут же все сдадутся. Хлоп — и челюсти сразу на стол. Арсений вновь смеётся. — Они никто и рядом с тобой не стояли, Шаст. — Что, возраст не позволяет? — Именно. А ещё мои чрезвычайно завышенные требования к партнёрам: ни у одного из них как назло нет ни щупальцев на спине, ни роста под два метра, все живут в моём городе и никто не откликается на имя «Антон». Ну вот кому они только такие нужны? — Тебе не нужны? — Нет, конечно. Зачем? У меня есть ты — самый замечательный и ужасный монстр на земле, которого я очень сильно люблю и жду дома. Щёки моментально заливает горячей краской, и Антон спешно прячет лицо в одеяле под тихое фырчание Арсения. Даже спустя десятки, сотни, наверняка и тысячи различных комплиментов от Арсения в свой адрес, Антон по-прежнему робеет и смущается, словно в первый раз, чему Арсений искренне радуется и нагло пользуется, своими словами заставляя его краснеть ещё больше. — Любишь меня, а подарки принимаешь от кавалеров, — слабо возмущается Антон в попытке перевести обратно тему, но Арсений, конечно же, на эти его уловки не ведётся: — Всё правильно: тебя я люблю, а эти все подарки либо остаются в кабинете на работе, либо тут же раздаются по коллегам и друзьям. Поверь мне: я так ни на один поход никуда не согласился, ни одного фильма ни с кем другим не посмотрел, ни на одной выставке за чужой счёт не побывал. Ну, разве что с Серёжей или со Славой, но мы платили каждый за себя. Мне без тебя неинтересно — кроме тебя, никто не нужен. Кажется, на этот раз розовеют даже щупальца. — Ты говоришь так, чтобы я почувствовал себя лучше, — бормочет он в подушку, а мысленно так и надеется услышать продолжение. — Чтобы вдруг не подумал, что ты себе нашёл кого-нибудь ещё, пока меня там рядом нет... — Как же я могу тебя такого на другого променять? — улыбается Арсений ласково. — Ты же у меня самый лучший. — Арс, ну перестань. — Лицо же, наоборот, так и кричит само за себя: «Нет, не замолкай! Скажи ещё! Похвали!» И Арсений продолжает: — Вот ты всегда мне говоришь, что я красивый. Но ты ведь у меня тоже самый красивый. Самый талантливый, смешной и добрый монстр. У тебя есть цель и мечта, и ты им чётко следуешь через все преграды, через «нет» и через «не могу». Разве это не замечательно? Мы ведь именно поэтому с тобой и познакомились тогда. — Потому что я нарушил закон? — Потому что ты упрямый и не сдаёшься, а ищешь альтернативный выход. — Ты первым предложил нам вместе спать. — А ты придумал способ это всё провернуть: сам узнал, что и как делать, сам же и сделал. По сути я же просто дома тебя ждал. — И подкармливал. — И подкармливал, — кивает Арсений с улыбкой, которую Антон тут же копирует. — И ты прекрасно понимаешь, что я имею сейчас в виду, Антон, не прибедняйся. Арсений выглядит и звучит настолько искренне, что у Антона от чувств сдавливает горло. Изображение перед ним слабо расплывается, и он вдруг осознаёт, что в глазах стоят слёзы, непонятно только чем вызванные: благодарностью за подобную поддержку, тоской и болью расстояния или просто переполняющей его чистой любовью. Вполне возможно, что всем сразу. — Понимаю, Арс. Спасибо. — Вот и молодец. И вообще. — Арсений приближает телефон к себе. — Никто тебя для меня не заменит — помни это. — Обязательно запомню, — шепчет в ответ Антон, шмыгая носом. — Взаимно. — И мне не нужны подарки — без них приходи. Главное — сам возвращайся, ладно? В любое время дня и ночи. Я жду тебя, слышишь? — Слышу, Арс. Слышу. — Тогда пообещай вернуться. — Обещаю. Честно. Он снова шмыгает носом, и в этот раз Арсений его поддерживает.

***

Антон щедро ругается, наспех вытирая руки полотенцем. Знакомая мелодия уже третий раз подряд разносится по всей квартире, да так назойливо и громко, что он успел пожалеть, что не взял телефон с собой в ванную, а оставил тот заряжаться на столике в гостиной. — Да, алло? — Антон на долю секунды бросает взгляд на экран перед тем как снять трубку. — Поз, что случилось? Пожар? Трагедия? Кто-то умер? Вместо приветствия и привычной шутливой колкости в ответ лишь долетает встревоженный голос Димы: — Антон, быстро собирайся и лети пулей сюда. Антон вмиг теряет всё своё прежнее негодование и нервно сглатывает. — Что случилось? Мне что, наконец соизволили вынести приговор? Неужели всё так плохо? Никто пока что не звонил. — И не позвонит, потому что дело не в приговоре твоём. Помнишь, я тебе говорил, что Абрамов не согласен на обычный штраф и требует намного более строгого решения? — Антон поначалу просто кивает в знак согласия, но затем и произносит это согласие вслух — Дима же его не видит. — Так вот. Непосредственно тебе закон ничего сделать и не может — нет официального заявления преступления. Но Паша подписал указ о срочной утилизации двери. В ушах стоит истошный писк, а внутри всё моментально холодеет.