дай пощекотать за пяточку

Антон не помнит, как собрался, как выскочил потом из дома, закрыл ли он вообще за собой входную дверь. Не знает, когда именно завёл машину и как в ней вообще сам оказался. Все монстры и дороги, светофоры, зебры — все они слились в одно огромное пятно — бесформенное, скучное, абсолютно безликое и тусклое, а в голове набатом звучал лишь голос Поза и его предупреждение: «Паша подписал указ о срочной утилизации». В ушах гудит, эхом откликается звук собственных сердец, что яростно разносят по телу кровь. Пальцы с силой сжимают руль — до белых костяшек, до впивающихся шероховатостей искусственной кожи в его собственную, до дрожи в руках. Антон паркуется на стоянке возле офиса и чуть ли не влетает в здание. На вахте кто-то ему что-то кричит, слышится звонкий звук шагов, но Антон быстрее, проворнее, а главное — Антону всё равно, поэтому он со всей дури скачет вверх по лестнице, наплевав на лифт, и бежит, бежит, бежит, пока коллеги вокруг охают и отскакивают в разные стороны, чтобы случайно не быть снесёнными на его пути. Дверь Антон открывает чуть ли не с ноги. Она с грохотом врезается в стену, жалобно скрежеща от силы удара и надсадно стонет, отдаваясь звоном в ушах. Егор от неожиданности вскрикивает, весь аж подпрыгивает на своём стуле, хватаясь за сердце сразу обеими руками, и смотрит ошалело на Антона. Антеннки на его голове вытягиваются ровно — как по стойке смирно. — У себя? — грозно рычит Антон, не рассыпаясь на ненужные приветствия и прочие культурные формальности. Егор испуганно моргает своими широко раскрытыми глазами и загнанно дышит через рот, но стоит Антону вновь повторить свой вопрос, как, явно опешив, всё же отвечает: — Да, Павел Алексеевич у себя... — Отлично. И смело разворачивается к кабинету директора. Егор, кажется, выходит из собственного замешательства и тут же выскакивает из-за стола. — Нет, Антон, он занят, подожди!.. — Насрать!  Вторая по счёту дверь болезненно гудит и воет. Паша, как и двое других мужчин напротив, уставился на вход во все глаза и от шока не решается даже лишний раз вдохнуть. Впрочем, неудивительно: подобной наглости Антон себе раньше никогда не позволял, а прочих слишком буйных посетителей обычно задерживали ещё на первом этаже — при проверке документов на вахте. Антон же этот пункт благополучно пропустил и ничуть об этом не жалеет. Как и не собирается жалеть и о своём нахальном поведении: ведь ещё никогда прежде его отношения с Арсением не висели на столь тонкой ниточке над пропастью неизвестности. А ради Арсения, как Антон недавно понял, он готов на очень сильно многое. Егор, рассыпаясь в извинениях, пытается ухватиться за толстовку, плечи, руки — хотя бы что-нибудь. Но у него так ничего и не выходит: щупальца с лёгкостью отбиваются от него стараний, отодвигая ему самого всё дальше и дальше от Антона, пока между ними не образовывается приличной длины расстояние. — Антон, прошу тебя, — уже едва ли не скулит Егор, но тот его успешно игнорирует, продолжая прожигать Пашу своим тяжёлым взглядом. Пашу, который явно уже вынырнул из своего первоначального оцепенения и теперь отвечает ему точно тем же — ноздри раздуваются, губы сжаты в тонкую, презрительную линию, мышцы на лице дрожат, заметно перекатываясь. Даже грудь вздымается особенно озлобленно. А ведь это Антон ещё не успел ничего высказать. — Что происходит? — холодно и низко шипит Паша. — Егор? — Прошу прощения, Павел Алексеевич, — тот так и тревожится, не прекращая попыток увести Антона куда-нибудь подальше, хотя сам уже находится не то, что просто не за его спиной — буквально у противоположной стены собственной приёмной. — Я говорил ему, что Вы не принимаете, но Шастун... — ...сказал, что ему глубоко насрать! — громко перебивает Антон. — Паша, нам нужно поговорить. Сейчас. Желваки ещё пуще играют на лице. — С чего бы это? Ты врываешься подобным образом ко мне в кабинет, устраиваешь сцену, а теперь ещё и требуешь достойного к себе отношения? Не слишком ли для сотрудника, которого вот-вот уволят? — То есть ты поступаешь как мудак и ожидаешь к себе уважения? — хохочет Антон. — Забавно, забавно. Но нет, хуй там. Я не собираюсь ползать пред тобой, как это делает Абрамов, вылизывать там всё, лишь бы угодить. — Шастун, ты переходишь все границы!.. — И что? Я всё равно уже уволен — ты сам это сказал, не я. Хотя и без тебя я об этом прекрасно догадался — уж не тупой, простите-извините. И выгнать меня у тебя не получится, потому что я эту же сцену устрою где-нибудь ещё, например, у входа в офис, где постоянно кто-то ходит и ходит, Паша, с телефоном. Минута — и весь город будет знать, подключится пресса. И мне абсолютно плевать, что потом будет: либо ты выслушиваешь меня, либо я тяну на дно всех вас, а тебя — одним из самых первых. Челюсть уже сводит от того, насколько сильно Антон её сжимает. В груди бурлит сводящая с ума ярость вперемешку со страхом и отчаяньем: за себя, за Арсения, за их отношения, которые ещё такие молодые и зелёные, но уже повидавшие столько на своём пути сложностей, что хватит, кажется, до конца жизней. Паша тоже выглядит не лучше. Он буквально испепеляет Антона своими чёрными глазами, брови низко опущены, а кожа белоснежного, как мел, оттенка, наводит леденящий ужас — ему определённо необходимо было строить карьеру пугателя, а не руководить. Давно бы заработал миллионы. Но, к большому сожалению для Паши, времени его бояться у Антона совсем нет. Да и в планы подобный исход событий тоже никак не входил — категорически. — Хорошо. — Паша на секунду переводит взгляд на тех самых мужчин, что весь разговор сидят так молчаливо и притихнув, словно правда пытаются слиться с интерьером комнаты. — Оставьте нас, — бросает он им, и они спешно вылетают прочь из кабинета. — Ты тоже, Егор. Пускай Шастун выскажется. Егор, слегка помявшись напоследок, кивает и делает несколько шагов в сторону, давая понять, что подойти к Антону больше не посмеет. Антон в одно движение подтягивает щупальца к себе и хлопает дверью. — Знаешь, мне даже интересно, чем обусловлено подобное отвратное поведение, — Паша усмехается, но улыбка эта совсем недобрая. — А сам ты не догадываешься? Нужно объяснять? Дожил до кресла директора и нихуяшечки не понял? — Не путай берега, — мрачно клокочет в ответ Паша, будто ещё немного — и изо рта точно выплеснется настоящий яд, чем злит Антона только больше. — Я всё ещё могу вызвать охрану. — Я буду брыкаться и кричать, что приведёт к скандалу. — Пускай. Ты думаешь, ты первый, кто мне тут такое угрожает? Ах Шастун, какой же ты ещё всё-таки неопытный и непросветлённый. Меня подобным не пронять. — Тогда чего согласился всех выгнать? — Потому что, как я сказал раннее, мне безумно любопытна причина твоей истерики. Что, без работы мозги совсем в желе превратились и отказали? Или это запоздалая здоровая реакция организма на чересчур близкое общение с человеком? Не думал, что людская слюна способна на такое. Видимо, не зря подобное взаимодействие с людьми у нас запрещено. Ярость вмиг снова застилает всё сознание. — Не смей так говорить про Арсения, — сквозь зубы опасно цедит Антон, сжимая кулаки и напрягая щупальца. — Иначе что? Скандал устроишь? Уволишься? Или опять проберёшься на склад посреди ночи, чтобы сбежать к своему этому человеку? — Паша тихо посмеивается. — Ничего ты не сделаешь, Шастун. Если, конечно, хоть капля логики в тебе ещё осталась. Судя по всему — одна лишь капля и то не целиком. — Не волнуйся, я постараюсь удивить. — Как вот сейчас? Не сомневаюсь — я и правда удивлён. — Улыбка моментально сходит с лица, уступая место холодному нейтралитету. — А теперь говори: зачем ты пришёл? — Какого хуя ты подписал указ на уничтожение? Паша слабо вскидывает брови, но уже через секунду просто качает головой. — Что, так быстро донесли? Достаточно оперативно. — Не жалуюсь. — Кто это был? Позов? Журавлёв? Или, может, у тебя ещё какие-то смелые уши имеются? — Это играет значение? — Играет. Я же должен знать, кто из моих сотрудников нарушает правила корпорации и распространяет конфиденциальную информацию сторонним лицам. — Я сдавать никого не намерен. — Даже если это стоит жизни твоего человека? Антона резко словно обливает из ведра. Нет, он знает, что с Арсением всё в полном порядке: он утром написал, что уже на работе, даже отправил видео какого-то котёнка, которого внезапно встретил по дороге — ни в голосе, ни в мимике ничто не говорило об опасности или же заметном дискомфорте. Но теперь, когда Антон смотрит в Пашины чёрные глаза и видит лишь презрение, сомнения лавиной накрывают его сразу с головой. Руки так и просятся потянуться к телефону и проверить, позвонить Арсению, узнать, как у того дела, чтобы наверняка убедиться, что тот цел и невредим. Антон себе подобного не позволяет — это слабость, которую используют потом против него же самого. Поэтому вместо этого он концентрируется на гневе, переводя панику в агрессию, и чуть ли не шипит: — Если ты что-нибудь с ним сделал... — Ой, угомонись, — тут же перебивает его Паша, подводя взгляд к потолку. — Никто ему пока что ничего не сделал, расслабься. И пока ты снова не устроил здесь истерику, поясняю: я строго запретил кому-либо соваться в мир людей, если это непосредственно не связанно с добычей электроэнергии. Твоему этому Арсению ничего не грозит. — Но Абрамов может... — Ничего Абрамов не может, если он, конечно, не желает следом за тобой также лишиться работы. Но у него, боюсь, подобного в планы на месяц не входит, увы. От этих эмоциональных скачек бросает из жара в холод и обратно. Антон глубоко дышит, стараясь успокоить свои бешеные сердца, но злость с тревогой, бодро взявшись за крошечные ручки, шагают друг за другом по одной дороге и не намереваются никак отпускать. — Зачем ты хочешь её уничтожить? — А зачем она мне нужна? — Паша вопросительно вскидывает брови. — Она работает некорректно, использование этой двери с последующей добычей энергии никак невозможна. — Но дело ведь не в этом, — по-прежнему настаивает Антон. — Дело ведь во мне. — С чего ты взял, Шастун? Самомнение слишком высокое? Или чувство собственной важности? — С того, что я тебя знаю. — Антон делает несколько широких шагов к столу и становится почти к нему впритык, нависая над Пашей. Пашу же это вовсе не впечатляет — он так и продолжает грузно восседать в своём кресле и за всем наблюдает. — Паш, я знаю, что я виноват, что поступил неправильно в то время, как ты мне доверял и помогал, снова и снова подписывал мне разрешения на переквалификацию. А я всё равно пошёл и сделал всё за твоей спиной. И за это мне правда искренне жаль. Паша на секунду прищуривает глаза, будто бы раздумывая — верить или нет. — Продолжай. — Но мстишь ты не за это. Ты злишься, бесишься, возможно, даже ненавидишь меня сейчас, но дело ведь не только в том, что я пробрался на склад. — Антон опирается на стол и наклоняется чуть ближе. — Ты злишься из-за человека, из-за Арсения. Думаешь, что люди недостойны нашего внимания, и тебя раздражает тот факт, что я не просто считаю кардинально по-другому, а ещё и состою в отношениях с одним из них — с недостойным. И вместо того, чтобы принять это и взять меня уволить, ты начинаешь этот фарс — оттягиваешь, маринуешь специально, наверняка, прислушиваешься к Абрамову, который только этого и ждёт. Сколько времени эта дверь была списана, а? До того, как её нашёл я. Недели? Месяцы? Да там столько дерьма лежит на том ебучем складе и нихуя не утилизируется — гниёт тупо годами! Но тут вдруг звёзды так сошлись, что именно мою дверь ты решил уничтожить. Хочешь назвать это совпадением? — Нет. Не совпадением — наказанием. За недостойные монстра поступки. Слова бьют, как хорошая пощечина. Ещё прошлый их с Пашей разговор кристально ясно показал Антону истинное отношение того к людям, и сам Антон вовсе не наивен — он совсем не ждал, что за пару недель Паша внезапно развернётся на сто восемьдесят градусов и вдруг захочет с ними подружиться. Но где-то в глубине души он всё же надеялся. Надеялся, что тот посмотрит на эту ситуацию иначе — и со стороны Антона тоже, а не продолжит глупо гнуть своё. Надеялся, что он представит на месте их с Арсением себя же самого со своей дорогой женой, которую он чуть ли не боготворит, и наконец проникнется. Пускай не примет, но хотя бы поймёт. И отпустит на все четыре стороны. Как же сильно Антон ошибался. Сейчас, глядя в налитые абсолютной чернотой глаза на белом лице, он не видит ничего, кроме презрения и злости. Впрочем, и в самом Антоне к бывшему другу тёплых чувств почти что не осталось. Лишь тянущее разочарование. — Я не собираюсь больше извиняться. — Зря. Знаешь, я уже почти тебе поверил. — В этом плане мне сказать тебе больше нечего. — То есть ты сначала творишь херню в стенах моей корпорации, устраиваешь сцены, крушишь кабинеты, а извиняешься потом только наполовину? — Смех выходит низким и холодным. — Очень удобно, Шастун. Но непродуманно. — Нет. Я извинился уже не раз за то, что тебя подставил, за то, что предал твоё доверие ко мне тогда, когда ты столько для меня сделал. Но ждать от меня извинений за любовь к Арсению тебе придётся долго, потому что извинений этих и не будет. Мне совсем не жаль, что я пробрался тогда на склад и с ним познакомился, не жаль, что влюбился в него и продолжаю любить. Хуёво то, что этого ты не понимаешь. — Удивительно. Даже сейчас ты ставишь какого-то жалкого человека превыше собственных коллег и друзей, выше своей семьи, что тебя родила и выкормила. — Не ставлю. Но этот человек важен мне равносильно. Паша равнодушно фыркает и отводит взгляд к окну. Антон же, не моргая, пальцами сжимает крепче край стола. Несколько долгих секунд они оба тяжело молчат. — Прошу тебя, не уничтожай дверь, — говорит Антон уже порядком тише и без того яркого оттенка гнева, что ещё минутой раннее. — Хочешь наказать меня? Хорошо. Ладно. Накажи: уволь, оштрафуй, перекрой возможность работать дальше в этой сфере. Только его у меня не забирай. — Приказ уже подписан, — в тон отвечает ему Паша. — Так отзови его! Скажи, что передумал. Ты же директор, у тебя есть эта возможность. — Я не могу. — Почему? — Странно, что это ты спрашиваешь — сам же работал с документами, понимаешь систему не хуже. — Конечно, понимаю! — вскидывает руки. — Приказ подписан, но это же не значит, что его нельзя аннулировать. Паша подпирает кулаком щёку и снова встречается с Антоном глазами. — Ты такой интересный, Шастун, — бормочет он. — Захотел — нарушил правила, захотел — аннулировал приказ. Как же легко живётся в твоём мире, прямо рай какой-то, а не серая реальность. — Дай мне её выкупить, — пропуская всю бессмысленную философию мимо ушей, настаивает Антон. У него в кармане остатки прошлой зарплаты, дома валяются счета за квартиру, и на кухне стоит полупустой холодильник, а над головой огромной грозной тучей висит штраф, но всё это сейчас совсем неважно — важно только то, чтобы Паша согласился. — Ты это можешь сделать — я знаю, я читал. Дверь давно списана, она не выгодна корпорации, она не ремонтируется, а просто занимает чужое место. — Ты хоть представляешь, сколько денег это стоит? — Да. — На самом деле не особо. — У меня есть сбережения, я могу взять кредит, занять у друзей — всё, что угодно, лишь бы... Лишь бы его не потерять. — Абрамов не вернёт её просто так. — Ты же выше его — отбери! — Забавно. Антон чувствует, как снова начинает заводиться. — Злорадствуешь, небось. — Не буду лукавить и говорить, что твои страдания не доставляют мне удовольствия. — А если бы сам был на моём месте, а? Тоже весело бы было? Выражение лица у Паши тоже вмиг меняется и вновь становится хмурым. — На твоём бы месте я уж точно не был бы — в отличие от тебя умею думать и анализировать, что можно делать, а что — нельзя, и в чём есть мои таланты. Ты же, Шастун, живёшь какими-то незнакомыми мне понятиями. Понятиями, которые тебе же и ставят палки в колёса, но ты всё упорно продолжаешь на них куда-то переть, как виддер. — Потому что я не привык сдаваться, если что-то сразу не получилось. — Порой, если что-то не получается, это нужно бросить и искать другое дело. — А ты всем своим сотрудникам такой совет советуешь? То-то я смотрю, у нас некоторые ничего менять и не пытаются — «зачем хорошо жить, если и не начинали?», правильно? — Интересно, как это ты собираешься «хорошо жить» с человеком? Всё время прятаться? Скрываться от людей? Жить на два мира? — А тебя это ебать не должно. Если мне понадобится помощь, поверь мне, есть монстры в разы получше и поумнее тебя, которые не застряли в прошлом и которые не выросли такими узколобыми долбаёбами, как ты, — ядовито выплёвывает Антон и даже почти не жалеет — всё равно навряд ли разговор с Пашей мог привести к чему-нибудь хорошему. Жаль, он не осознал этого ещё утром, когда позвонил Позов. — Чего же ты ко мне пришёл, а не к ним? — Паша хмыкает надменно. — Чего сейчас передо мной тут распинаешься, а не строишь великие и современные планы? «Потому что здесь у меня нет выбора», — хочет сказать Антон, но вовремя кусает себя же за язык и останавливается. Какая теперь разница? Ничего он не докажет. — Ты прав. — Антон выравнивается и отступает на пару шагов обратно. — С тобой мне разговаривать действительно не о чем. — Тогда выход, я надеюсь, ты найдёшь самостоятельно. Проваливай. У Антона чешутся кулаки и щупальца — он раньше никогда и предположить не мог, что ему всерьёз захочется ударить Пашу. Но, как тот уже сказал до этого: реальность на самом деле серая. Белые полосы смешиваются с чёрными, переплетаются где-то светлее и легче, а где-то — совсем уж отвратительно жестоко. И ничего с этим поделать нельзя — таков уж закон жизни. Устойчивое правило. А нарушать правила Антон уже умеет.

***

Сообщения отправляются быстро — Антон набирает их по дороге на выход из корпуса. Резкий поток прохладного воздуха взлохмачивает волосы и постепенно утихомиривает бурлящее всё это время раздражение — Антон прикрывает веки и делает несколько глубоких вдохов носом, после чего медленно и долго выдыхает через рот. Вокруг — шум голосов десятков других монстров, и он заземляет. Антон фокусируется на нём в попытке унять свою тревожность, но мысли всё равно хаотично кружатся и подгоняют: «Давай-давай, быстрей, давай!». Он бросает краткий взгляд на часы, зажав между губами подпаленную сигарету: одиннадцать ноль пять. Если подсчёты верны, Антон вполне всё успевает. Если же нет, то... О подобном вообще лучше не думать. Просто стоять на месте — невыносимо. Антон затягивается крепче, морщась от горькоты на языке и ветра, что настойчиво дует прямо в лицо. К тому моменту, как из здания выходят все, кто ему нужен, он уже успевает докурить до фильтра и ловко затушить бычок о подошву собственного башмака. — Я так понимаю, ничего не вышло и поздравлять тебя совсем уж не с чем? — первым же делом интересуется Позов, когда подходит ближе. Антон угрюмо машет головой. — М-да. Что ж, херово. — Какое чёткое описание моего внутреннего состояния. Поз, скажи, ты точно не психолог? — Ты как, Антох? — следом спрашивает Журавль — брови у него сведены к переносице в печальной гримасе, и заострённые уши с тоненькими гребнями сильно опущены. Антон фыркает. — Мягко говоря, не очень. — Понимаю. Ни хрена они не понимают — это явно. Но огрызаться Антон не видит никакого смысла: друзья же искренне желают поддержать, а не стараются сыграть в страдальческую олимпиаду и посмотреть кто из них потом станет победителем — приза за это никто не получит. Даже утешительного. — Спасибо. — Держись, брат. — Джабрик от души хлопает его пару раз по плечу и тут же добавляет: — Саня подойти не смог — у него сейчас завал там по работе, из-за компьютера вообще не вылезает, — разводит он руками. — Соррян. Но мысленно, я уверен, он тоже с тобой, Шаст. — Игорь ободряюще трясёт кулаками в воздухе. — Смотри, он передал тебе конфетку. Ешь, не подавись. Антон слабо прыскает. — Спасибо. — На этот раз голос выходит несколько живее. — Тогда сами потом будете объяснять ему сюжет этой новой увлекательной серии. Со всеми плоттвистами. — Без бэ. — Кстати, об этом, — обратно включается Позов, снова возвращаясь к первоначальной теме, и вмиг подкуривает, выпуская дым. Журавль рядом строит максимально недовольное лицо и меняется с Игорем местами. — Что именно тебе ответил Паша? Давай-ка по порядку. Антон им пересказывает полностью весь разговор: от самого начала и до финальной жирной точки. С каждой новой фразой эмоции всё пуще просятся наружу. От прежнего хмурого спокойствия не осталось ни единого следа — в груди наперебой скребётся досада вперемешку с беспокойством. И чем дальше движется рассказ, тем труднее их друг от друга отличить. Когда он наконец заканчивает проклинать вполголоса всё и всех вокруг, бедная сигарета благополучно втоптана в асфальт, а фантик от конфеты, которую ему подсунул Игорь, Антон комкает в кулаке: бросить на землю не позволяет совесть, а выкинуть — отсутствие под боком урны. — Заебись. Не знаю, как вы, но я не верю, что здесь не обошлось без помощи Абрамова. — Журавль мрачно морщит лоб, и остальные в унисон поддакивают. Антон же, к прочему, ещё и материт его себе под нос. — Тут даже Олеся с её гаданиями не нужна — и так всё ясно-понятно. Вот ну сто пудов же нашипел что-то мерзкое Паше на ухо, а тот взял и поддался. — Хочешь сказать, что Паша ни при чём? Что его, такого всего бедненького, против воли уломали? — коротко хохочет Игорь. — У него, что ли, своих мозгов нет? Всё у него прекрасно есть, не надо тут «ля-ля». Абрамов хоть и причастен, но вряд ли Паша просто так пошёл бы у него на поводу. Судя по тому, что говорит Антон, он и сам не сильно против этой самой утилизации — послушай только, что он про людей морозит. — Будто бы ты никогда гадостей про них не говорил. — Это другое! Это всё были шутки! А он — вполне себе серьёзно. — Да какая уже нахрен разница? — с жаром вмешивается Антон. — Пацаны, вот честно? Мне вообще насрать, кто виноват: Паша это или Абрамов, или они вдвоём — да похуй. Понимаете? По-хуй. Сути это всё равно не меняет: приказ подписан, дверь уничтожат в ближайшие сроки, скорее всего даже сегодня. А мне, — он резко понижает голос, кидая скорый взгляд назад, — такой расклад событий вообще не подходит. Поз пристально смотрит во все глаза, мелко щурится, после чего неодобрительно вздыхает. — Ша-аст, — с подозрением растягивает он. — Что? — Если ты сделаешь то, что я уверен, ты и хочешь сделать, то тебе будет пиздец. Причём тотальный. — Только если поймают. — Ты же буквально единственный подозреваемый. — Пока не доказано, не ебёт, что сказано. Как, знакома поговорка? — Предельно. И, к слову, хуёвая у тебя народная мудрость. Меняй. — Как только, так сразу. А пока что — ну уж какая есть. Остальные тоже моментально ловят суть диалога. — Зачем такие крайности? Почему бы просто не купить другую дверь? — спешно предлагает вдруг Журавль. — Нет, я всё понимаю, конечно, удовольствие не из дешёвых, но явно лучше так, чем воровать со склада! Антох, да мы все скинемся — считай это подарком на свой день рождения. Да, она, пускай, не будет прям, ну, красивая и новая, но это будет дверь, понимаешь? У меня как раз ещё знакомый есть, он её перепрограммирует. Ты же координаты Арсения все знаешь? — Антон кивает: он сфотографировал все данные уже давно — в какой-то из первых своих этих походов. Так, на всякий случай. — Отлично! Макар перешьёт там всё, настроит, ты вообще на этот счёт не парься. Хоп — и всё готово. Как минимум на первое время вам точно хватит, а там ты и работу нормальную найдёшь, и нормальную дверь потом купишь, а эту — просто выкинешь нафиг. Разве так не лучше? Никаких тебе краж и очередных нарушений. Позов моментально соглашается. — Вот-вот, Шаст, послушай друга, он дело говорит. — Да-да, говорит-говорит. Антон же сомневается. Вернее, вообще не чувствует себя переубеждённым. — Это разве возможно? Полностью перепрошить дверь. — Ну да. У нас же это тоже практикуют. Уже забыл, что ли? — Да-да, точно. И что, прямо со всеми, ну вот абсолютно со всеми дверьми такое сделать можно? На этот вопрос Журавль уже отвечает не так уверенно. — Наверное. — Наверное? — Антох, ну я же не программист. — То есть план может сработать, а может и не сработать, я всё правильно сейчас понимаю? — Справедливости ради, у твоего плана логических дыр будет побольше, — подмечает Игорь, и Антон бросает в него долгий косой взгляд. — Что? Не смотри на меня так. Я тебе честно говорю: твой план — полное говнище. — Заебись. Ну спасибо. — Всегда пожалуйста. — Это всё вообще неважно, — не унимается Позов, всплескивая руками. — Пойми, в любом случае, даже если этот Макар перепрограммировать ничего не сможет, адрес-то Арсения у тебя же есть? Есть. Значит, так к нему поедешь. Дверь же — любая дверь — по-любому приведёт тебя в мир людей, а там ты уже на месте сориентируешься: поедешь поездом, снимешь машину или что там ещё у них будет. Джабрик, вон, поможет — ему проще всего из нас троих будет спрятаться. Вместе путешествовать отправитесь, открытки слать. Игорь энергично кивает и поддакивает. — Вообще без бэ. Попрошу у Нади тональник, она меня мигом замаскирует — никто и не догадается. Игорю замаскироваться и правда будет не проблема — даже легче, чем Антону, которому в таком случае придётся непонятно сколько времени сидеть с привязанными к телу щупальцами. Красные глаза спокойно скроются под линзами и солнцезащитными очками, клыки — под хмурым выражением лица и недовольно сжатыми губами. Мёртвенно бледная кожа исправится тональным кремом на несколько тонов сочнее. А крылья на спине и так никто не заметит: они небольшие, лёгкие, да и под свободной одеждой почти не выделяются. Антон и сам не знал бы о подобной «фишечке», если бы лично их как-то не увидел. Журавлю с Позом в этом плане повезло намного меньше: один не сможет скрыть от людей свои три лишних глаза, другой же — насыщенно-голубую кожу, жабры и толстые перепонки между пальцами, не говоря уже о крупных заострённых ушах. Мысль, в целом, неплохая, даже хорошая. И, не будь у Антона уже в кармане готового плана, он бы наверняка за идею ухватился. Но для себя он всё уже решил, поэтому, хоть и искренне благодарен друзьям за их поддержку и неожиданный мозговой штурм, всё равно упрямо машет головой. — Пацаны, спасибо вам огромное, но вы меня не переубедите. Мой вариант стопудово рабочий и не зависит от миллиона жирных «может быть». — Ага, рабочий он, — красноречиво фыркает Позов. — Рабочий и стопудово закононарушительный. — Ну, не без этого, да. Но не попробуешь — не попробуешь, так ведь? Дима тяжело вздыхает и трёт подушечками пальцев сразу оба виска. — Я с тобой скоро весь поседею. Дети скажут, что у них не папа, а дедушка. — Поз, ну хочешь, краску тебе куплю? Стойкую пиздец, — Антон слабо улыбается уголками губ. — И дохуя — чтобы на год хватило. — Лучше на десять. — Настолько всё плохо? Ладно, договорились. — Ты прямо точно всё уже решил? — Вновь пробует Журавль, но в ответ получает лишь утвердительный кивок. — Пиздец — других слов у меня нет. — Полностью солидарен, — ворчит рядом Позов. Игорь тоже не выглядит довольным — он выразительно хмурится и сутулит плечи. — Ты с нами лично попрощаться приходил? — шутит, но глаза выдают его неодобрение. — Или попросить носить пайки в камеру? — Не то и не другое, — сердечно заверяет Антон, однако в глубине души и сам борется с собственным волнением. Другого шанса у него не будет: либо сейчас, либо больше никогда. Конечно, если брать во внимание идею любого из Дим, то «никогда», скорее, превращается в размытое «ну, может быть, когда-нибудь через десяток лет», но роли это не играет — подобного рода неизвестность Антон не уважает. — От вас мне нужна помощь. — Помощь? Тебя что, за ручку подвести к складу и дать команду начинать? — Морщины на лице у Позова такие возмущённые, что Антон уже мысленно закидывает в корзинку к сотням пачек краски ещё и баночки с антивозрастным кремом. — Мы его тут всеми способами отговариваем, а он нас втянуть ещё хочет. — Не бузи, ну. И не втянуть. Вернее, не напрямую. — Антон нервно зачёсывает пальцами волосы. — Короче. От вас ничего криминального не понадобиться — всё делать буду только я сам. Вы же будете больше в виде... подстраховки. — То есть нам нужно отвлекать Абрамова с его подчинёнными? — спрашивает Журавль, и Антон кивает. — И как ты это представляешь? Они же постоянно у себя в каморках торчат. — Не всегда. — Антон поднимает в воздух телефон, демонстрируя экран. — Совсем скоро обед, а это единственное время, когда на складе никого официально нет — даже Абрамова. Поэтому уводить вам никого не нужно — вы просто проследите, чтобы никто из них не вернулся сильно раньше, а в случае чего — задержите и маякнёте мне. Нормально? Парни переглядываются, но выглядят по-прежнему скептично. Антон вздыхает. — Послушайте. Я знаю, что прошу многого — особенно с учётом всего того, что вы уже для меня все сделали. И я честно пойму, если вы откажитесь. Но и вы меня тоже поймите: я не отступлю. Если дверь... — Антон тяжело сглатывает. — Я... я уже знаю, что её точно уничтожат. И просто так уйти сейчас домой? Всё кинуть? Нет, я так не могу. Я себе не прощу, если буду тупо стоять на месте и ждать какого-то чуда. Пробовал поступать честно — хуй там — Паша отступать не собирается. Всё, точка. И если дверь уничтожат, то непонятно, когда мы вообще с Арсением увидимся и увидимся ли мы с ним в целом. Мне... физически необходимо что-то сделать, иначе я сойду с ума, понимаете? Поэтому, если вы мне поможете — будет правда круто. Ну, а если нет... — пожимает плечами. — Это тоже ваше право. По сути, ничего не изменится: я всё равно уже всё для себя решил. Возможно, это тоже не совсем корректно — сообщать это вот так, сейчас. Но Антон искренен и говорит от всех трёх сердец одновременно, и мнения своего никак не поменяет. Ребята вновь поочерёдно переглядываются, а затем все как один кивают — даже Дима с его открыто осуждающими морщинами. — Поможем, Шаст, — отвечает за всех Игорь. — Мы же твои друзья. Надеюсь, ты об этом не пожалеешь. Антон расплывается в облегчённой улыбке и часто моргает. — Спасибо. — Я точно поседею, — ворчит Дима. — Или облысею. Дмитрий Позов лысый и без бровей, смотреть без регистрации.

***

План был до смешного прост: пока все сотрудники спокойно обедают в общей столовой, Антон тайно пробирается на склад и тащит с собой дверь, в то время как Журавль, Поз и Джабрик внимательно следят за Абрамовым и его подопечными, чтобы те раньше положенного не вернулись обратно. Из основного — всё. Там, конечно, имелась ещё пара маленьких нюансов, но их на себя брал уже Антон — подмена документов ложилась исключительно на его совесть и ни на чью другую. Антон делает вид, что прощается и уходит с территории офиса — все камеры этот момент фиксируют. Но когда часы показывают двенадцать ноль пять, он снова возвращается — на этот раз уже к знакомому и сильно полюбившемуся чёрному ходу. Ожидаемо замки все поменяли — было бы глупо, если бы, наоборот, этого не сделали бы. Поэтому на помощь приходит Журавль, который изнутри ему всё открывает и впускает внутрь, после чего они уже вдвоём осторожно крадутся коридорами, ловко избегая лишних монстров на своём пути. Из-за угла Антон следит, как работники склада один за другим дружно покидают свой этаж. А ещё через несколько минут ему приходит сообщение от Поза: «Они все здесь — я посчитал. Абрамов тоже. Мы с Джабром и Вашем сели прямо рядом». Антон показывает Журавлю экран и следом кивает на дверь. — Точно сможешь её открыть? — шепчет он. — Я думаю, они тут тоже замок другой поставили и вряд ли без наворочек. — Пф, ха-ха, — в тон отвечает Журавль, опускаясь на колени и доставая из кармана кучу каких-то железяк. — Чёрный ход — это другое, это, можно сказать, задний проход нашей корпорации — его надёжно охранять нужно и следить, чтобы никто им не воспользовался извне. А это, — кидает он на дверь склад, — обычный кабинет. Да, со своими цацками, но это же не бухгалтерия и не отдел кадров. Так что сменили одно на другое и всё, хватит. Нет тут никаких «игрушек» — я точно знаю. — Откуда? — Потому что иначе кто-то, да услышал бы за это. Ну же, Антох, не тормози — это же та ещё горячая сплетня. Сразу посыпались бы вопросы: «а как?», «а почему», «а зачем?». На тебя бы так вышли, потому что сюжет идеально бы ложился на твоё внезапное отстранение. Ну, а там бы понеслось во всю. — Дима прижимает ухо к поверхности двери и начинает ковыряться. — Но ничего из этого не случилось — все молчат. Следовательно, замок у нас обычный, среднестатистический. Антон едва слышно хмыкает. — Впечатляюще. Ты в детективы податься не пробовал? Отлично получается. — Я тебя умоляю — типичный опыт работы в большом коллективе. — Почему тогда у меня такого опыта нет? — Потому что ты не вслушиваешься в местные шебуршения, а слушаешь только напрямую — то, что тебе приносят. Тут же — целое искусство! — Взлом замков тоже искусство? — Обижаешь. Конечно, искусство! Сегодня взламывать замки не все могут. Вернее, взламывать могут не только лишь все, мало кто может это делать, — торжественно произносит Журавль. Антон то откровенно хмурится, то вопросительно вскидывает брови. — Ты сам-то понял, что сказал? — Я процитировал. Точнее, слегла переделал одну фразу одного знаменитого боксёра из мира людей — обожаю подобный кринж, он мне так нравится. — Обязательно спрошу об этом у Арсения. — Спроси-спроси. Ещё спроси про интенсивную терапию или заместителей — тоже цитаты занятные. А теперь молчи — не отвлекай. Пока Дима аккуратно взламывает, как он сам же и выразился, «среднестатистический, не навороченный» замок, Антон пристально следит за коридором и прислушивается. Он пытается уловить наличие посторонних шагов, чужие голоса вдалеке или же всё вместе, но ничего подобного до них так и не долетает — вокруг сплошная тишина, не считая лёгкого скрежета от Диминых железок. Видимо, даже для таких отбитых трудоголиков, как Абрамов, обед — дело святое. Антону это только на руку. Сердца стучат в груди от переполняющего волнения. Антон перебирает пальцами и глубоко дышит, периодически бросая взгляды на Журавля — тот явно сосредоточенно копается в скважине. Антон не знает, сколько именно проходит времени — по внутренним ощущениям точно слишком много. Но в какой-то момент замок всё-таки щёлкает, и дверь, поскрипывая, открывается. — Готово. — Журавль поднимается с колен. — Принимай работу. — Спасибо. Всё, давай — дальше я сам. — Ага, конечно. Чтобы ты попался на выходе? Иди — я пока на шухере постою. — Дим, не нужно — не хватало только, чтобы тебя схватили. Журавль хмурится и шлёпает Антона по плечу в знак поддержки. — Я постою на шухере, — твёрдо говорит он. — А ты давай спасай своего принца из мерзкой пыльной башни. Надеюсь, его домик ещё не успели разнести в щепки. От мысли, что дверь могли уничтожить значительно раньше, а приказ подписать только сегодня, все три сердца болезненно сжимаются. — Я тоже. И спасибо. Журавль лишь с улыбкой кивает. Антон не знает, чего он ожидал, но за время его отсутствия ничего вокруг не изменилось: всё те же стеллажи, заполненные мусором, длинные полки, полные инструментов и разнообразных деталек, наваленная куча дверей в углу — вот их, кажется, стало значительно больше. Антон быстро начинает в них всех рыться. От шума собственной крови закладывает уши. Ладони стремительно потеют, пальцы дрожат и соскальзывают с дерева. Антон перебирает дверь за дверью, но найти нужную всё так и не выходит, и к горлу постепенно подступает паника. Что, если он вдруг опоздал? Что, если всё-таки ошибся, и дверь к Арсению действительно уже давно уничтожили, а Паша просто пудрил ему мозги и тихо глумился над его отчаяньем и болью? Конечно, это не критично — вся информация с координатами у Антона и правда есть. Можно попробовать купить и перепрограммировать другие двери, можно просто отправиться в мир людей и надеяться без проблем добраться в нужный адрес иным способом. Но всё это лишь пуще оттягивало заветную встречу. Да и покупка точно обойдётся ему в приличную копеечку: как бы парни яростно ни обещали своей помощи, даже совместными усилиями провернуть подобное будет достаточно проблематично. Когда дверь не находится в той куче, Антон начинает искать её по всему оставшемуся складу — вполне возможно, что её просто отложили в другое место из-за скорой утилизации. Он бегает от стеллажа к стеллажу, заглядывает за каждый встречный угол, но ничего не видит. И когда щупальца уже почти окончательно опускаются, Антон вдруг застывает. Она стоит одна, отдельно. И даже выглядит всё так же: насыщенный цвет тёмного дерева, всего лишь пара незначительных царапин — даже новых, на первый взгляд, не успело добавиться. Глаза тут же намокают, зрение плывёт — Антон спешно вытирает руками слёзы облегчения. Плакать сейчас совсем не время — потом. Он поплачет, когда обнимет наконец Арсения и поклянётся ему больше никуда не исчезать. Сейчас же нужно действовать. Телефон в кармане настойчиво вибрирует — Антон не читает сообщения, но и так вполне понятно, что просто так никто ему бы не написывал. Правда, Журавль не кричит, не ломится со всех ног к нему с предупреждением. Однако, это вовсе не значит, что не нужно ускоряться. Антон осторожно осматривает дверь на наличие каких-либо охранных нововведений, но ничего подобного взгляд так и не цепляет. Он обхватывает её щупальцами и спешно направляется на выход, параллельно с этим проверяя телефон: десятки сообщений от Поза о том, что Абрамов куда-то смылся и чтобы Антон скорее оттуда уходил. На часах без пятнадцати тринадцать — уйма времени, чтобы добраться до чёрного входа и сбежать, закрыв всё на замок. На очередной развился Антон тормозит. Он прекрасно осознаёт, что подобная потеря сразу бросится в глаза, а он сам — моментально станет самым главным подозреваемым, причастие которого при желании докажут. Поэтому вместо выхода Антон снова поворачивает к остальным дверям и хватает первую попавшуюся. Он наскоро меняет файлы и прочие обозначения местами, и так же шустро относит самозванку на то, другое место. Обманка, конечно, значительно сильнее потрёпана жизнью: и краска трещит по всей поверхности, и дерево не достаточно блестящее, как на оригинале, — но навряд ли подобные отличия бросятся в глаза, особенно с учётом всех корректных на ней официальных данных. Антон обратно хватается за свою дверь и устремляется уже на выход, как вдруг слышит чужой голос: — Что, Шастун, неужто не думал, что я тебя вычислю? Абрамов стоит прямо напротив, преграждая собой вход: в форме, во весь свой рост и всё с такой же мерзопакостной усмешкой. Лапы с когтями у него тоже наготове, а хвост опасливо покачивается позади из стороны в сторону. — Что, удивлён? — Ухмылка только растёт шире. — Так и знал, что ты попробуешь её украсть — уверен был, что ты не в силах удержаться. А дружок твой сердобольный проглядел, вот ведь бедняжка. Высматривал меня, высматривал с обеда и не заметил, как я вернулся через ваш же замечательный черный ход. Что делать будем? Сразу сдашься или попробуем устроить знатную погоню? — Зачем тебе всё это? — Антон крепче прижимает к спине дверь, отчаянно сжимая её деревянные бока. — Она тебе всё равно не нужна. Давно уже не нужна! Иначе вы бы её починили или уже десять тысяч раз выкинули. — То, что она не нужна мне, совсем не значит, что ты имеешь на неё право. — Я мог бы её выкупить. Абрамов испускает презрительный и низкий смешок. — Выкупить? Ради чего? Кого? Ради человека? — шипит он ядовито. — Мало того, что ты отвратительный сотрудник, так ты ещё и недостойный монстр! — А ты что, сильно достойный? Пример для подражания? — Теперь уже смеётся Антон. — Ты обычный заведующий какой-то помойки, у которого нет ни интересов, ни семьи, ни друзей — только одна работа и завышенное чувство своего превосходства. Хотя с чего бы это? Ты буквально существуешь в горе мусора. — В отличие от тебя я следую законам и правилам, а не рушу всё, что строилось веками. — Веками? Да корпорации от силы лет семьдесят, что ты вообще несёшь? — А я и не об этом. — Абрамов обнажает свои клыки и дёргает резко хвостом. Антон весь напрягается, непроизвольно делая шажок назад. — Корпорация — это одно. Это инструмент, но не основа. Основа же — наша власть, наша сила. Думаешь, люди просто так нас всех боятся? Просто так рассказывают друг другу страшные истории, делятся ужасами, связанными с нами? Вот о каких основах я тебе говорю, о правилах и законах самой жизни: сильное пожирает слабое, сильное управляет слабым — элементарная цепочка выживания. Ты же, очевидно, об этом позабыл, раз побратался с низкими существами. Даже сейчас не признаёшь своих ошибок и рискуешь всем, лишь бы продолжить это общение. Ты мне противен — такой же мерзкий, как и все они. — Какая тебе вообще разница, какой жизнью живу я? Мы не друзья, не родственники, даже не соседи. Я — просто один монстр из сотни тысяч других — правильных монстров, которые, как ты, ненавидят всё людское. Неужели тебе так важно, чтобы абсолютно все мыслили одинаково? Чтобы все ходили под одну, блять, песню? Да если бы не эта ситуация, мы бы с тобой так бы и не общались: «привет», «пока» и «вот ваша зарплата»! Что с Пашей, что с Абрамовым — Антон этого попросту не понимает. Сам он ничего плохого не совершает: никого постороннего к ним не приводит и секретных данных каким-то человеческим военным базам не разглашает — зачем ему такое? Он же любит свой город и свой мир. А ещё он любит человека — влюбился в Арсения беспамятства, потому что им вместе хорошо, потому что они друг друга дополняют. И Арсений, Антон знает, так же сильно влюбился в него в ответ. Почему же тогда для некоторых это настолько глобальная проблема? — Ошибаешься, Шастун, — говорит Абрамов. — Ты — часть системы. Вернее, ты должен ею быть, но сопротивляешься, отрицаешь очевидный факт, что болен. А если один болен, то он способен распространить эту заразу дальше. Нельзя позволить вирусу промыть мозги другим, поэтому тебя нужно наказать и исправить — вернуть в правильную и прежнюю систему. — Не нужно меня никуда возвращать! — восклицает Антон, сжимая кулаки. — Со мной всё нормально! Я здесь живу и работаю, и хочу и дальше жить и работать. И мне плевать, что думаешь об этом ты. Ненависть к людям не делает тебя априори лучше тех, кто к ним относится иначе. Наоборот — подобная слепая ненависть лишь в который раз показывает, какой ты узколобый и слепой, и продолжаешь жить прошлым, а не двигаться со всеми вперёд. — Какие глупости, — Абрамов откровенно скалится. — Ненависть к людям показывает, что я уже намного лучше тебя, потому что в отличие от тебя я — правильный монстр. Ты же, в свою очередь, жалкая подделка. Зря Павел Алексеевич запретил нам пользоваться этой дверью — нужно было всё-таки наведаться к тому человеку и разорвать его в кровавые клочья. Может, тогда бы ты наконец одумался. Ярость застилает глаза — Антон не видит ничего, кроме собственной же злости. Он резко хватает несколько коробок и кидает их чётко Абрамову в голову. Тот вскрикивает от неожиданности, но даже этого вполне достаточно — Антон тут же оплетает щупальцами его туловище и с силой откидывает в противоположную стену, после чего тянется к ближайшим стеллажам и толкает те на него сверху. В воздух моментально поднимается облако из пыли. Металл скрипит, гремит, уши закладывает от обилия внезапного шума. Антон не теряет ни секунды. Пока Абрамов стонет под завалами собственного хлама, Антон перескакивает на бегу через коробки и со всех ног срывается на выход. Прямо в самом коридоре Журавля нет — Антон понятия не имеет, куда тот подевался, но именно сейчас он бы точно пригодился. Антон поворачивается в сторону чёрного хода, не волнуясь ни о том, как громко он передвигается и дышит, не думая о том, что на подобный грохот с минуты на минуту прибежит охрана с кучей других монстров. Главное — что сзади шагов совсем не слышно. Остаётся только верить, что их не слышно, потому что их и нет, а не из-за того, что собственная кровь настолько живо переливается по венам, что не даёт Антону различить посторонних звуков. Дверь его не выпускает. Антон дёргает фанатично за ручку, но та не поддаётся, и выход упрямо остаётся плотно закрытым. До него вдруг доходит осознание: если Абрамов воспользовался этим ходом, чтобы пробраться и поймать Антона, значит, он предполагал, что и выбегать Антон будет именно отсюда, вот и закрыл его на всякий случай. Ах, какой же он идиот! Шестерёнки в панике работают быстрее и быстрее. Антон оглядывается, бьётся в железную поверхность, крутится на месте в поисках альтернативного пути, но ничего другого не находит — приходится срочно возвращаться обратно. Абрамов встречает его весь в извести, грязи и явно разъярённый. — Что, не получилось выбраться? — ликует тот. — Даже здесь ведёшь себя не как прирождённый монстр, а как обычный жалкий, слабый человек. Тебе уже ничего не поможет. Абрамов гортанно рычит и резко кидается с когтями на Антона. Свободные щупальца тут же взметаются вверх, ловко блокируют все летящие в него удары и сами же от этого страдают — когти больно проезжаются по коже, разрезая ту до хлынувшей крови. Антон чувствует в воздухе запах железа — оно неприятно отдаётся на языке металлом. Раны пульсируют и ноют сразу в нескольких конечностях, но Антон лишь стискивает крепче зубы, продолжая настойчиво отбиваться. Одно из щупалец нащупывает вазу и целится ею прямо в голову. Абрамов верещит, теряет на какую-то секунду хватку, и Антон этим тут же пользуется. Он вновь оплетает его руки и туловище своими щупальцами и, от души крутанув, бросает в стену — не настолько сильно, чтобы убить или серьёзно покалечить, но достаточно, чтобы прилично оглушить и даже что-нибудь сломать. — Антон! — Сзади раздаются скорые приближающиеся шаги, и Антон машинально разворачивается, уже готовый снова защищаться, но из-за угла выскакивает лишь встревоженный Журавль и больше никого. — Создатели! Что здесь происходит? Блять, у тебя кровь! А этот как тут оказался? Я же всё время следил! — Через черный ход, — тяжело сопит Антон, наскоро осматривая свои щупальца. Кровь местами капает прямо на пол, на коже виднеются заметные порезы — некоторые из них настолько глубокие, что их точно придётся зашивать и ещё долго ходить в повязках. — Пробрался так же, как и мы с тобой, вот ты и не заметил. Ничего страшного. — Ничего страшного? Ничего страшного?! — Дима заметно истерит, широкими глазами прыгая от Абрамова к Антону и обратно. — Да этот пидарас тебя чуть ли не убил! — Но не убил же — и на том спасибо. — Нет, ты не понимаешь! — Дима. — Голос вмиг становится опаснее и ниже. — Поверь мне — я всё, блять, понимаю. Но у меня нет времени сейчас об этом думать — всё настолько пошло по пизде, что теперь мне нужно в таком виде идти через основной выход, потому что вот эта сука, — Антон кидает презрительный взгляд на бессознательно валяющегося у стены Абрамова, — он закрыл выход. Ещё и шуму поднял — теперь мне светит не только за кражу, а и за рукоприкладство в том числе. Я в таком ахуе, что ещё чуть-чуть и точно ёбнусь. — Журавль открывает рот, но Антон вмиг его перебивает: — И, прошу, нет, умоляю — не говори: «А мы предупреждали». Мне это вот вообще неинтересно. — Не волнуйся — не скажу, — заверяет Дима, ещё раз его осматривая. — И не нужно тебе идти через основной ход — я открою чёрный. Пошли. — Но... — Я открою. Давай, пошли-пошли, Шаст. Побежали! Антон чувствует себя прямо, как во сне. Он так же перемещается по одним и тем же коридорам, видит одни и те же повороты, как в каком-нибудь типичном кошмаре, без всякой возможности проснуться. Вдвоём они с Димой добегают обратно до двери, после чего Журавль спешно падает на колени и в ускоренном режиме начинает царапаться в замке. Антон рядом лишь загнанно дышит. Ему кажется, что он слышит голоса и приближающиеся к ним шаги, но, оглянувшись, никого другого так и не замечает. Видимо, на фоне всего происходящего у него начались галлюцинации — вполне возможно, что и от потери крови. Замок щёлкает, и дверь открывается. Антон моментально проскальзывает мимо Журавля на выход, но тот так шустро перебирает ногами, что чуть ли не наступает на пятки. — Зачем ты идёшь со мной? Не иди! — Ага, чтобы ты опять наткнулся на какую-то ебучую дверь и побежал обратно? Ну уж нет: если я вызвался тебе помочь, то я помогаю! — Тебя поймают! Журавль в ответ лишь пыхтит. — Зато будет веселее. Они буквально скатываются по ступенькам вниз. В какой-то момент от этих всех пролётов у Антона так знатно кружится голова, что на секунду даже уверен, что сейчас отключится и грохнется прямо там. Но Антон не падает и продолжает на адреналине упрямо бежать дальше. Остаётся только надеяться, что когти у Абрамова не ядовиты — ему вполне хватило и того отвратительного диалога. Однако до конца обдумать эту мысль Антон не успевает. Как только они с Димой вылетают на улицу, их тут же встречает вооружённая охрана во главе с Пашей. — Просто замечательно, — бормочет Журавль откуда-то справа. У Антона же нет даже этих слов. Паша же лишь кривится и холодно произносит: — Если не хотите, чтобы в вас стреляли, то лишний раз не дёргайтесь. А ты, Шастун, поставь чужое имущество на пол и подними вверх руки. Щупальца тоже. Надежда, ещё толком не успевшая окрепнуть, тут же печально умирает.