дай пощекотать за пяточку

После того разговора с Арсением все мысли в голове словно разом сами становятся на свои места. Антон и сам не заметил, как накрутил себя, как вдруг решил самостоятельно взвалить на свою спину эту непозволительную ношу, тогда как разделить её должны были они с Арсением равноценно, вместе и до самого конца, а не он один, кряхтя и медленно задыхаясь с каждым новым шагом. Арсений же заботливо все тяжести растормошил и честно разложил по разным сумочкам, забирая себе ровно половину всех переживаний и забот. Теперь даже дышать даётся будто бы в несколько раз проще. Арсений правда действует на него успокаивающе. Как вечер пятницы после слишком долгой рабочей недели; как восемнадцать ноль ноль с мягко-оранжевым солнцем; как расслабляющая ванна с приятным ароматом геля; как затянутое тучами хмурое небо и мерное постукивание капель по стеклу; как свежестиранная одежда и такое же постельное бельё, в которое ныряешь сразу после душа. Он знает как и что сказать, где нужно по-особенному поддержать, а где — дать просто выговориться, чтобы уже через минуту отпустить всю ситуацию в свободный полёт. Возможно, позвони Антон ему в то утро, а не помчись он мигом разбираться к Паше, то всё сложилось бы совсем иначе. Сильно лучше или, наоборот, хуже — уже второй вопрос, ответа на который никто из них так никогда и не узнает. Но точно не было бы никаких очередных бессмысленных перепалок с начальством, травмирующих стычек на складе с Абрамовым; не было бы и глупых решений с не менее глупыми последствиями — ещё и не только для одного Антона: пускай Журавль и отмахивается, чувство вины всё равно упрямо вцепилось в сердца и не покидает. Хотя так посмотреть со стороны и сразу хочется спросить: а, собственно, о каком «хуже» может идти речь? Ещё хуже? Куда? Такое вообще возможно? Дверь, ведущая к Арсению, уже точно бесповоротно уничтожена, Журавлю вписали выговор и выставили штраф в размере целой одномесячной зарплаты, а самого Антона не просто окончательно уволили, ещё и искалечили прилично напоследок — раны на щупальцах, конечно, хоть и заживают, но ощутимый дискомфорт всё равно имеется. Если то «хуже» всё же существует, остаётся лишь надеяться его никогда в жизни не встретить. Следующие два дня они с Арсением только и занимаются, как поиском тех самых пресловутых альтернативных вариантов. Арсений по-прежнему тщательно следит за успехами Антона на его курсах и помогает, если нужно, с обучением, каким бы бесполезным и бессмысленным оно сейчас Антону не казалось. Но после, когда статьи все перечитаны по паре раз, когда все новости за день рассказаны, а нежности с тоской невидимыми нитями давно переплелись между собой, в ход идут десятки вкладок в экстранете с таким же нескончаемым десятком объявлений, касательно покупки и продажи каких только захочется дверей. Предложений находится более чем предостаточно. Все они, естественно, прилично отличаются друг от друга и, что самое обидное, далеко не всегда соответствуют ожиданиям. В том числе и финансовым. В основном двери выглядят, мягко говоря, потаскано. Незначительные на первый взгляд потёртости и трещины при более подробном рассмотрении оказываются чересчур глубокими, чуть ли не раскалывают повидавшее виды дерево вплоть до его середины. Слоящаяся старая краска скрывает под собой давно въевшеюся плесень, которая сама по себе уже являлась вполне существенной проблемой — включать такие двери строго под запретом. Подобные порталы зачастую нестабильны, их списывают чуть ли не сразу, а ремонту те почти не подлежат. Лишь самый непутёвый монстр или же до ужаса экстремальный любитель приключений решится шагнуть внутрь, потому что только одним Создателям известно, куда эта оплошность способна привести. Ни к первым, ни ко вторым Антон себя ни в коем случае не причисляет. Единственный их плюс — это цена, которая не ощущалась слишком нереальной, чего уже не скажешь о дверях, что внешне были значительно опрятнее и в разы новее. Чистые аккуратные узоры, сияющая глянцевая поверхность, ровные линии, правильные изгибы и переливающийся на свету металл замков и ручек — им место прямиком в Большом зале корпорации, а не в чьей-то среднестатистической квартире. Но и стоили они, конечно, соответственно — значительно за рамками возможностей Антона. Хотя, признаться, и те, поношенные, ему тоже обошлись бы в приличную копеечку. Даже с учётом всех имеющихся сбережений и значительной помощи сразу всех друзей и близких. — Окей, пятьсот тысяч денариум — это сколько? — Антон задумчиво жуёт губу в попытках приблизительно прикинуть. — Ну примерно. Ответа на ум так и не приходит. — Не знаю, Арс. — Хорошо. Сколько ты платишь за квартиру? — Чуть больше тысячи. — А за машину? — Около пятиста в месяц. — А зарплата у тебя какая была? Антон задорно хмыкает. — Что это, допрос? Налоговая инспекция? — Да, она самая, — Арсений показательно закатывает глаза и коротко смеётся. — Пытаюсь наскоро тут рассчитать, насколько выгодно мне будет сдирать с тебя алименты в будущем. Пока картина мутная — мне ничего не понятно. — Мы ещё даже не поженились, а ты уже делишь мною честно нажитое имущество. Такой пример ты подаёшь нашим несуществующим детям? Знаешь, я разочарован. — Не волнуйся так. Они пока что разговор этот не слышат — мы же с тобой всегда предохранялись, а в самих щупальцах сперматозоидов у тебя точно никаких нет. — Кто знает, кто знает, — достаточно загадочно тянет Антон. — В твоих порнухах этих и не такое вообще-то было. Помнишь, ты показывал мне какой-то эпизод, где эти мелкие зародыши спокойно себе жили где-то там внутри кого-то там целые месяцы, потому что среда, оказывается, в моменте была неблагоприятная, и они тупо выжидали подходящего момента? Так вот. А вдруг, Арс? А вдруг? — Хочешь сказать, сейчас благоприятная среда? Когда потенциальный папаша сидит за три пизды и неизвестно, когда опять соизволит явиться? Сомнительные у тебя, однако, представления о счастливой семейной жизни. — Ну, они могли подумать, что таким образом пора бы тебе скрасить унылые серые дни, так сказать, придать им новый смысл. — Ага-ага, — деловито кивает. — Ещё что скажешь? — Выбрали тебя среди миллионов других кандидатов. — А тебя что, прямо хватило бы на миллион других кандидатов, помимо меня? Я тебя умоляю, — Арсений смешливо фыркает. — Ты кого тут наебать стараешься? Меня, что ли? — Нет, конечно. Нахрен мне нужен этот непонятный миллион, когда у меня уже есть целый ахуенный ты? — Глупенькие человеки со своими глупенькими вопросами. — Нет-нет, я просто так говорю, гипотетически. — Мгм-мгм. А вот всё равно хуй тебе, Шастун. Слыхал? Хуй. Могу по буквам ещё разложить, чтобы точно стало понятно. — Уверен? Низ живота не тянет? Не тошнит по утрам? Может, солёненького внезапно захотелось? — Антон хмурится и наигранно внимательно всматривается в экран. — Ой, а ты случайно там не поднабрал? Весь аж сияешь. — Даже не надейся, — посмеивается Арсений. — Сам себе наследников своих рожай. Пока ты сюда ко мне не вернёшься, никаких тебе осьминожих беременностей на расстоянии, понятно? И неосьминожих, кстати, тоже. Так что губу давай быро закатай, а если вдруг не получается, то я тебе на день рождения могу подарить губозакатывающую машинку. Профессиональную такую, мне совсем не жалко. Антон постукивает костяшками по подбородку. — Занятно. Честно говоря, я так и не понял, возможно ли это вообще или нет. Мне всё же кажется, что нет. Во всяком случае, я лично ничего подобного не слышал — чтобы кто-то из мне подобных мог что-то там откладывать, в том числе и в мужских человеках. — История доказывает обратное. — Настоящая история или опять вымышленная? Тут нужно уточнение. — Неважно. Тот, кто верит и стремится, обязательно своего добьётся. — Пф-ф. Ну конечно, добьётся! — шуточно восклицает Антон, всплескивая руками. — Ты, вон, во всю уже деньги мои сидишь считаешь. Да ты точно найдёшь какой-то способ залететь, даже если это физически вообще никак нереально. Арс, я тебя знаю! С твоими этими «другими дверями» и «хождением бочком», ага. Стопудово приду как-то домой, а там уже целая футбольная команда свои крошечные щупальца ко мне тянет, а ещё одна в тебе сидит, но уже на скором подходе. Арсений в ответ коварно хихикает, но утверждение совсем не отрицает. Внутри одновременно теплеет и болезненно тянет от звука его заливистого смеха, от сияющих хитринкой голубых глаз, от одинокой кудряшки, которая упрямо не слушается и уже который раз падает на лоб — к ней так и хочется потянуться и поддеть её пальцем. Антон буквально готов отдать всё, что угодно, лишь бы снова оказаться рядом и больше никогда и ни за что вновь не расставаться. — Можешь пока что расслабить булки, потому что к настолько скорому замужеству, ещё и в тандеме с отцовством, я не готов, так что этот разговор давай-ка мы отложим на попозжéе. Но мысль эту я твою запомнил. — На секунду его весёлая улыбка блекнет, сменяется печальной, но стоит ей лишь мимолётно тронуть черты лица, как Арсений тут же её спешно прогоняет. Антон о подобном профессионализме может только мечтать. — Так что? Мы отвлеклись и так до конца и не выяснили твои финансовые возможности. — Там выяснять нечего — они обыкновенные, — Антон неопределённо пожимает плечами. — Позволить я могу себе намного больше, чем другие монстры, например, но не думай, что дверь за полмиллиона денариум — это для меня, как два пальца об асфальт. Арсений наигранно тяжело вздыхает. — Эх, жаль, очень жаль. Вот и канули в лету мои мечты о сверхбогатом мужике, который будет меня обеспечивать и возить по ресторанам. А ведь счастье было ой как близко... — Всё? Развод и девичья фамилия? — Я отсужу половину твоего имущества — в качестве компенсации за моральный ущерб. — Пожалуйста, оставь хотя бы машину — она моя любимая. — Так и быть, договорились. Вернее, договоримся лично, когда наконец уже увидимся. Это чтобы стимул шевелиться был. — Какой же ты сегодня добрый, Арсений, аж удивительно. — Конечно, добрый. С тебя, оказывается, даже поиметь нечего. Видимо, выкрасть дверь и правда было бы намного проще, чем её выкупить, — посмеивается и моментально добавляет: — Пожалуйста, забудь, не обращай внимания на то, что я сейчас сказал. Антон, я пошутил. — Ну почему же? — Антон строит нарочито серьёзный вид. — Знаешь, а ты ведь абсолютно прав. — Антон, я не хочу себе мужика с судимостью. — Ты ж собирался разводиться. — Я уже передумал. — Тебе не нравятся плохие парни? — Нравятся. А ещё мне очень нравится, когда они нагибают меня, а не систему. — Что, ревнуешь, да? — Именно. Я и так чувствую себя, как девушка солдата — сижу и жду тебя, вздыхая у окошка. Если ты ещё и в тюрьму вдруг сядешь, я вообще с ума сойду. Проигнорировать напрашивающуюся издёвку сильно выше его сил, поэтому Антон её, конечно же, не игнорирует: — А разве не уже? — Сошёл с ума? Нет-нет, это я ещё вполне себе адекватный, хотя многие с этим бы поспорили. — Странно. С чего бы это они? — Тоже не понимаешь? — Ни на йоту. — Вот и я также. Сайты сменяются друг за другом, но ситуация остаётся всё та же. Антон переключает вкладки, использует различные слова для поиска, залезает в какие только угодно древние дебри экстранета — всё как не подходило, так и не подходит. Тяжело вздыхая, он закрывает очередную страницу. Глаза уже болят от перенапряжения, слипаются — Антон их прикрывает, чтобы дать тем наконец-то немного отдохнуть. Хотя, по большей части, просто чтобы не видеть снова разочарования на лице Арсения. Очевидно их план всё же оказался намного сложнее, чем они первоначально вдвоём предполагали. — Какая же всё это шляпа. — Антон резко ерошит волосы и трёт ладонями щёки. — Злоебучая ебучка. — Лучше и не скажешь, — тускло хмыкает Арсений. — Хуета полнейшая. — Хуёвая злоебучая хуета. — Она самая. Но всё равно главное — не сдаваться. Таков у меня девиз. — Хочется поспорить. — Зря. Не спорь. Не получается сейчас, получится чуть позже: завтра, через неделю, спустя месяц. Может, вообще что-то другое получится — такое тоже ведь возможно. Суть в том, что выход обязательно найдётся. Антон не понимает, как Арсений в состоянии постоянно позитивно мыслить. Видимо, Антон просто характером не вышел. Или же образом жизни — кто его знает? Уж точно не он сам. — Тебе нужно мотивационные книжки выпускать, — говорит Антон с лёгкой полуулыбкой. — Или подкасты записывать. «Я верю в тебя! Ты смогёшь! Давай-давай, сыночка, не останавливайся!» — передразнивает. Арсений же лишь безразлично пожимает плечами. — Знаешь, у меня нет желания вести куда-то незнакомых мне людей. Думать там за них что-то, подбадривать зачем-то. Мне важно поддерживать только близких. А ты мне близок, как никто другой, поэтому, если прям сильно хочется, то могу записать подкаст только лично для тебя, Антош. — Честно? Запишешь? Я буду его перед сном каждый вечер слушать. — Самое смешное — Антон даже почти не лукавит. — Слушать и представлять, что ты лежишь со мной рядом. Тень печали вновь проскальзывает по лицу напротив. — Такой ты хочешь подарок ко дню рождения? — Ага. Было бы идеально. — Окей, тогда договорились, — согласно кивает, после чего с явным намёком следом добавляет: — Тогда придётся тот другой подарок отложить до нового года, да? Ну и ладно. Желание именинника как-никак закон. Антон моментально воодушевляется. — А у тебя что, правда уже есть для меня подарок? Ты тогда не напиздел? — Ну конечно, есть. Подкаст — мы же только-только с тобой о нём разговаривали. — Нет, не это. Я имею в виду не подкаст, а вот то что-то ещё. Арсений смотрит многозначительно и покачивает головой. — М-м, что-то, может, и есть. Без понятия. — А что именно? — Ха! Так тебе и скажи. — Да, так и скажи. — Не-а. — Ну А-а-арс, — капризно тянет Антон. — Мне же интересно. — Что, опять повторяться, что ли? Я ж уже говорил: придёшь и сам всё сразу узнаешь. — А если это будет нескоро? — Значит, будет нескоро. Главное, что точно будет. Антон вздыхает: частично наигранно, частично от упёртой вредности Арсения и тягости современного бытия. — Я надеюсь, ты на себя бантик нацепить успеешь. Хочу увидеть тебя в одном только красном бантике на макушке и тех украшениях. Арсений смешно вскидывает брови. — С чего ты взял, что я — это подарок? Я не подарок. — Для меня ты всегда подарок. Особенно после месяца разлуки. — Мысли снова куда-то уплывают, забирая с собой заодно и Антона — тот заторможено моргает, не отрывая взгляда от Арсения. — Самый основной подарок, самый желанный. Остальное уже мелочи, неважно. Улыбка Арсения вмиг смягчается. — Поцелуи стоят того, чтобы ждать. — Если придётся ждать ещё дольше, то я точно с ума сойду. И сильно раньше тебя. — Тогда мы обязательно сойдём с ума вместе и будем как шизики бегать по улицам, взявшись за руки. — И пугать бабушек и гопников. — Естественно. Станем грозой какого-нибудь элитного района, отожмём чей-то красивый отремонтированный дом и ка-а-ак заживём. — Детей миллион общих нарожаем. Создадим свою собственную человеко-чудовищную империю. — Шаст, ты сам поднимаешь эту тему, — шутливо тыкает пальцем в экран Арсений. — Не я уже, а ты. — Потому что это ты так на меня плохо влияешь. Покусал, заразил ярым фетишизмом. — Или просто кинком на мужскую беременность? — Скорее, кинком на самого себя в любом возможном амплуа, — мечтательно выдыхает Антон. — Эх, Арсений, в ту же секунду как ты окажешься в пределе моей видимости, тебе пиздец. Тотальный. Я тебя больше никуда не отпущу, даже банально поссать в туалет. Вместе ходить будем. — Будем ссать на брудершафт? — Ага. Сразимся перед унитазом шпагами и посмотрим, кто из нас победит. — Только чур не жульничать: щупальцами не лезть, руками не трогать, за жопу не щипать. — Без ножа прямо режешь. И, скажи, не стыдно, а? — Я за честную и справедливую игру, — усмехается Арсений. — Тот, кто победит, трахнет своими щупальцами того, кто проиграет. Долго так, от четырёх часов и более. Подходит такой исход событий? Только презервативы нужно обязательно не забыть, а то точно детей сотню случайно заделаем. Даже если это физически невозможно. Антон прыскает. — Какой ты у меня всё-таки романтик. А самое главное — такой честный и справедливый. Наверняка, ещё и специально поддашься, чтобы показать своё благородство и истинную чистоту мыслей. — А ты как догадался? — Интуиция. — М-м, внутреннее предчувствие. Внутреннее, внутри, где-то глубоко-глубоко... М-м... — и сам тут же заразительно хихикает. — Дурак, — влюблённо расплывается Антон, посмеиваясь. — Какой же ты дурак, Арс. — Глаза видели, что брали. Теперь ешьте, пока не повылазили, — весело парирует Арсений и тоже улыбается. — И я тебя люблю, чудовище.

***

Последняя встреча с Пашей и всё, что ей в тот день сопутствовало, многое перевернули с ног на голову, причём в самом лучшем и здоровом смысле этой фразы. Новая рутина значительно отличается от предыдущей. Антон так же рано встаёт по утрам, даже когда тело его заметно протестует. Готовит, умывается, закидывает стирку. Живёт жизнь. Но если раньше бóльшую часть дня он проводил в нервной тревожности, не зная, чего ждать и что ему думать, то теперь его тревожность будто отпускает, отправив одиноко шагать на все четыре стороны. А шагает Антон много — Арсений настоятельно рекомендует и постоянно его мотивирует гулять как можно чаще, чтобы окончательно не сойти с ума, запертым в четырёх стенах, даже если прогулка эта заключается в обычном походе в магазин пешком вместо десятиминутной езды на машине. Щупалец на спине аж целых восемь штук — никакие тяжёлые покупки им уж точно не страшны. Поэтому когда эту рутину вдруг нарушает звонок Егора, Антон несколько долгих секунд не знает как и реагировать. — Здравствуй, Антон. Павел Алексеевич просит тебя зайти к нему сегодня в два часа. Ты как, свободен? Успеваешь? Голос Егора звучит нейтрально — впрочем, как и всегда. По нему так и не скажешь, злится ли он за прошлую их встречу или же давно всё отпустил. А, может, и вовсе ни на секунду не обижался. — Привет. — Голос же Антона выходит вопросительным. — Зачем? Я думал, мы уже всё выяснили, разве нет? — Павел Алексеевич, к сожалению, не поделился со мной всей информацией, но, уверяю тебя, просто так он бы не вызывал. Ответ Егора ничего не проясняет. Наоборот — лишь порождает ещё больше к нему и Паше вопросов. В приёмной Антон ощущает себя лишним. Вокруг всё абсолютно такое же: та же мебель, картины, Егор, что сдержанно улыбается и возвращается обратно к своему монитору, постукивая едва слышно пальцами по клавиатуре. И в то же время атмосфера полностью чужая, неуютная. Словно в логове у хищника, который пристально следит за своей жертвой и медленно готовится к фатальному для неё прыжку. Антон понятия не имеет, чего ему от этого визита ожидать. — Егор, а Шастун уже?.. Ага, вижу, что пришёл, отлично. — Паша осматривает его с ног до головы и шире открывает двери своего кабинета. — Ну давай, проходи. Надеюсь, в этот раз всё обойдётся без эксцессов. — Я тоже, — едва слышно бормочет Антон, нехотя шагая внутрь. Паша явно неспеша прогуливается обратно к своему месту, плавно разворачивает кресло на себя и так же плавно в него садится — красивое, очевидно новое кресло издаёт лёгкий скрип от его веса. — Как самочувствие? — будто бы невзначай интересуется он, складывая перед собой руки в слабый замок. — У врача был? Жить будешь? Антон коротко кивает. — Был. Спасибо, хорошо. — И сам присаживается напротив. — То есть никаких критических повреждений у тебя нет? — А надо? — Шастун, отвечай на заданные вопросы. — Улыбка хоть и есть, однако теплом от неё совсем не веет. Антон недовольно поджимает губы, но всё равно слушается. — Нет, никаких серьёзных повреждений нет. Жить буду. — Отлично. — Лицо Паши несколько смягчается, будто бы в попытке показаться дружелюбным — выходит, мягко говоря, не очень. Или же это просто Антон ему уже не доверяет так, как раньше — одно из двух. А, может, и всё вместе. — Значит, ты ни на кого заявление писать не собираешься? — А что, должен? — Паша вновь смиряет его колким взглядом. Антон прикусывает язык, еле удержавшись от закатывания глаз. — Нет, не буду. Не вижу смысла. — Хорошо, — кивок. — Это, как ты понимаешь, значительно упрощает нашу задачу. К тому же было бы нечестно, напиши ты заявление в полицию тогда, когда на тебя мы заявления никакого не составляли. Несмотря на твои более чем очевидные грубые нарушения. — Я тоже так подумал. — На самом деле Антон об этом даже и не думал. Всё произошедшее в тот день хотелось позабыть, как глупый страшный сон, что он, собственно говоря, в итоге и сделал — конечно, не без помощи Арсения. Прошлое в любом случае уже не исправить, а копаться в нём нет никакого смысла. — Это всё? Ты, ой, извините, Вы. Вы меня для этого позвали? Я могу идти? Знаете, дел просто невпроворот. Паша едва заметно хмыкает — уголок губ приподнимается в совсем уж лёгкой, но теперь уже вполне настоящей улыбке. — Нет, не для этого. Вернее, не только лишь для этого. — А для чего ещё? Разве у нас остались с Вами, Павел Алексеевич, темы для общих разговоров? — Удивительно, но да, Шастун. Остались. Он мягко откидывается на спинку кресла, переводит взгляд в сторону окна и несколько мгновений что-то там рассматривает. — Не знаю, чем занимался ты сам всё это время, но у меня лично было достаточно причин не выпускать из головы наш тот с тобой последний разговор, — наконец начинает Паша, слегка покачиваясь в этом своём поскрипывающем кресле. — Да и не только последний — у нас их было много, особенно за прошлый месяц. Ярких таких, разнообразных. Ни с одним другим сотрудником я прежде не вёл подобных бесед, даже забавно. Антону очень хочется съязвить, но он себя из всех сил останавливает. — Рад, что тебе они так понравились. Поразвлекал тебя, наверное, прилично. Жаль, что на замену никто такой весёлый не придёт. — Или же не останавливает. — М-да уж, — хмыкает Паша, усмехаясь. — И слава Создателям, что не придёт! Ты только подумай: незаконное проникновение на склад, использование государственного имущества в личных целях, попытка кражи этого самого имущества. Человек ещё твой этот, — лёгкий смешок. — Человек. Уму не постижимо! Надо же: монстр и какой-то там человек. — Паша в недоумении качает головой. — Знаешь, я вот всё пытался понять, выяснить, где же всё пошло не так? Когда именно ты свернул не туда? Ещё во времена института? Сразу после? Может быть, в тот самый день, когда я принял тебя к себе на работу? Или же после первой, второй, третей провальной переквалификации? Мозг просто не выдержал нагрузки и так сильно перегрелся, что из активного и талантливого монстра ты превратился в... в... вот в это. Антон шумно втягивает воздух, а пальцы крепко сжимаются на ручках его кресла. — Если ты позвал меня сюда, чтобы нагло оскорблять, то... — Нет, — несколько грубо перебивает его Паша, встречая взглядом взгляд. — Удивительно, но сейчас я не подразумеваю твою любовную историю. Я говорю в целом. Враньё, кражи, желание обойти систему вместо того, чтобы подучиться и получить всё честно — вот это всё. Когда ты в это превратился, Антон? Когда? Я вот этого понять всё не могу. Антон моргает — на эти вопросы у него ответов нет. Паша снова хмыкает. — Сам не знаешь. Вижу, что не знаешь. — Он внимательно смотрит на Антона, словно анализируя. — Возможно, я и правда виноват. Не нужно было брать тебя на эту должность, не нужно было идти на уступки — они тебя чересчур разбаловали, что ты и сам границы попутал, и в себе по итогу запутался. Нужно было дать тебе от ворот поворот, чтобы ты набил шишки, почувствовал вкус, так сказать, ответственности за самого себя. Кто знает, может быть так ты бы и стал тем самым пугателем, о котором так мечтаешь. Или же не стал бы — нашёл бы себя в совершенно другом, более близком и правильном. Судя по твоим поступкам, давно уже пора — найти себя, а не слепо тыкаться в мёртвую точку. Ты же умный монстр, Шастун. Когда до тебя это уже дойдёт? Антон открывает рот, но слова тормозят, застревают в горле. Подобным самоанализом он обычно предпочитает заниматься в одиночку или же — с появлением в его жизни Арсения — разоткровенничаться с ним. Гораздо реже поговорить выходит с Позом, но это уже в самых крайних случаях, когда совсем уже прижмёт, а до Арсения не дозвониться — всё-таки Дима женатый монстр с кучкой собственных проблем и собственных нюансов. С Пашей же их взаимоотношения такой близости никогда не подразумевали. Всё сводится всегда лишь к одному — Антон устал. Устал играть в чужие игры по чужим правилам, устал подстраиваться, думая, что система подойдёт, и ему станет от неё лишь лучше. Устал жить не свою жизнь. Вот только загвоздка в том, что всё вокруг привычно и понятно, а менять что-то кардинально слишком страшно и местами даже геморройно. Приходится вместо себя ломать ту самую систему. Зачем и почему — неважно. Несмотря на свои попытки, Антон ещё не до конца овладел тактикой Арсения: «Не нравится — меняй, ищи другие двери, а если не пускают — заходи в окно». Но навряд ли Паша ожидает от него сейчас каких-то философских рассуждений. — Что ты хочешь от меня услышать? — устало спрашивает Антон — ему уже несколько поднадоело играть в очередные игры. — Правду. — Для чего? — Чтобы понять тебя. — И что это изменит? Паша пожимает плечами. — Что-то. Моё мнение о тебе. Твоё собственное мнение о себе самом. — В самом себе я достаточно уверен, спасибо. И на сеанс психотерапии я так-то тоже не записывался, особенно к бывшему начальнику. — И всё же. Антон тяжело и показательно вздыхает — ещё чуть-чуть и точно разболится голова. — Скажи. Ты меня ради этого позвал? — вяло интересуется, сжимая пальцами переносицу. — Похвалить, повспоминать прошлое? Покопаться у меня в башке? — О-о, нет-нет-нет, — спешно отвечает Паша с лёгкой полуулыбкой. — Такого добра мне отнюдь не надо — лезть в твою голову. Ещё чего. Там же с ума сойти можно: какого только дерьма намешано и вместе перемешано. — Тогда чего ты хочешь? — Я же сказал: правды. Чтобы и самому, наконец, уже ответить на один волнующий меня вопрос. Касательно тебя, между прочим. — И что дальше? Зачем мне знать твои ответы обо мне? Мне достаточно и собственных ответов или ответов моих близких. — Для общего развития. Антон устало прикрывает глаза, запрокидывая на секунду голову. Такое ощущение, что он попал в какой-то замкнутый круг, из которого просто нет выхода. — Хорошо, — говорит он спустя время. — Хорошо. Ладно. Я заебался, хорошо? Подходит такой ответ? — Предпочитаю развёрнутый. И без нецензурной брани. — Окей, вот тебе развёрнутый. Меня бесит бухгалтерия, бесит Стас, бесит, что столько лет я тупо топчусь на месте, и ничего толкового не получается. А когда получаться что-то начало, то меня тут же окрестили каким-то не таким, «неправильным», и вышвырнули поганым пинком под зад. — Ты нелегально проник на склад — как по мне, достаточно неправильно. — Дело не только в этом. — Антон дёрганно проводит ладонью по волосам. — Дело во всём. Я пытаюсь честно играть по устоявшимся правилам, и у меня не выходит — я постоянно проигрываю. И оценки у меня не такие, и внешность неподходящая, и мнения своего я высказать не имею права, потому что «Да кто ты вообще такой? Мы лучше тебя всё знаем», — кривляется. — В чём смысл вашей этой «стабильной карьеры», если она максимально не моя? Паша медленно кивает. — Смысла, и правда, мало. — Вот! — восклицает Антон. — А теперь я ещё якобы и влюбился не в того! В человека! Да какая вам вообще разница, кого я люблю? Если нам вдвоём комфортно, если мы так сами решили, договорились обо всём. Человек, а понимает он меня в разы лучше любого монстра в этом здании! Я, может, только благодаря Арсению и начал обо всём этом задумываться, стараться что-то поменять. Но и в этом я, оказывается, неправильный и неудобный, поэтому «срать на всё, давай, уничтожай двери, уничтожай единственное, что приносит ему радость, плевать!». Конечно, намного важнее оставаться таким как и все, чем быть счастливым. Сердца стучат, дыхание прерывистое и резкое. Антон не понимает, для чего он вновь распинается, на что вообще надеется — уж точно не достучаться до Паши, потому что прежние попытки не сработали. Но что-то в нём словно щёлкает и прорывает снова дамбу. — О чём ты стал задумываться? — Голос у Паши абсолютно спокойный — лишнее подтверждение того, что речи эти его никак не цепляют. Антон грустно фыркает, упираясь взглядом в собственные руки. — Задумываться, что может быть всё по-другому. Что не обязательно слепо следовать тому, что не подходит, что можно и нужно искать альтернативы. Я... Понятное дело, что я и раньше это понимал, но Арсений... Человек... Он каждый раз мне это повторяет, и до меня, кажется, стало наконец-то доходить. — Ногти неприятно впиваются в кожу, а зубы стиснуты чуть ли не до хруста — всё тело как одна большая напряжённая пружина. — Так что свои мотивационные разглагольствования может оставить при себе — они мне не подходят. И жалеть меня или ругать тоже не надо — сам справлюсь. Точнее, справимся. Несмотря на Ваши старания, уважаемый Павел Алексеевич, человек меня не бросил, и общаться с ним мы не перестали. Теперь это достаточно развёрнутый для Вас ответ? Паша изучающе моргает, подперев рукой подбородок. Антон даже на какую-то секунду сожалеет, что у него нет «фишечки» Поза — прочитать чужие эмоции было бы сейчас как нельзя кстати. С другой стороны, неважно, что думает Паша — это всё равно ничего не изменит: ни для него самого, ни уж тем более для Антона. — Вполне, — наконец произносит он. — Рад услышать здравые идеи, Шастун, пускай и не со всеми я согласен. Могу только поздравить: теперь у тебя есть возможность начать всё с чистого листа и разукрасить этот лист в любые понравившиеся тебе краски. Это многое значит. Антон коротко кивает. — Именно. — Поверь мне: ты действительно способен на многое, в тебе это есть. Я это вижу. И, хвала Создателям, не только один я. Просто нужно найти правильное направление для твоих этих талантов. И направление это находится, увы, далеко за стенами данной корпорации. — Смотри не заплачь. Несмотря на колкий комментарий, Паша, наоборот, расплывается в добродушной улыбке. — Постараюсь. Да и ты не плачь — полы ещё мне своими соплями испортишь. — Не буду, не переживай. — А ты не спеши так с выводами. Паша тянется к одному из ящиков стола и достаёт оттуда какую-то небольшую папку. Он бегом пролистывает содержимое, бормочет что-то едва слышно себе под нос, после чего уже протягивает её Антону, который, в свою очередь, берёт её с откровенной насторожённостью. — Что это? — Сам открой и посмотри. Учись самостоятельности. Антон, хмурясь, разворачивает папку лицом к себе и разглядывает. Обычная папка тёмно-синего цвета, без каких-либо особых подписей или же опознавательных знаков — лишь с огромной фамилией поверх: «ШАСТУН». Но стоит открыть её и заглянуть внутрь, как мир вокруг весь замирает, а через секунду и вовсе перестаёт существовать. — Это... — Голос предательски дрожит, а буквы расплываются перед глазами. — Это... Ты... — Рад наконец увидеть на твоём лице что-то помимо презрения и злости, — фыркает Паша. — И да, это не сон, тебя не накачали в какой-нибудь больничке препаратами, это не алкогольная галлюцинация — всё, правда, настоящее. Не веришь — можешь ущипнуть себя куда-то за ногу или куда ещё, не знаю. Твоё дело. Антон часто моргает в попытке убрать влагу. Руки тоже не слушаются, подрагивают; палец невесомо проезжается по белоснежной бумаге поверх чёрных напечатанных чернил с идентификационным номером и датой выпуска, со всеми данными проверок, описаний и даже точным местом сборки. И останавливается на самом главном — на фразе «А.А. Шастун является официальным собственником портала № 1867-STS». — Ты только не порви его случайно, — веселясь, предостерегает Паша, — а то второго такого документа у меня нет, а заново переподписывать всё я Егора не пошлю. Антон всё же щипает себя за запястье, но комната вокруг не исчезает, как и папка, Паша и он сам. — Почему? И как? И зачем? Паша вопросительно ведёт бровью. — Не нравится? Забрать? — Нет! — Антон даже под дулом пистолета теперь не выронит из рук эти документы. — Но я просто хочу понять... Мне казалось, что ты против. Нашего с Арсением общения. — Я и против, — просто отвечает ему Паша. — Уж извини, но подобного понять и принять я никогда не смогу. Для меня всё это чересчур, в голове до сих пор не укладывается, как можно сблизиться с человеком, влюбиться в него — будто всё за гранью фантастики какой-то. Но это и не моё дело. Не моя жизнь. — Он вновь расслабленно откидывается на спинку кресла, постукивая ногтями по ручкам. — Как я уже сказал, я очень много думал о нашем с тобой последнем разговоре. Откажись ты в тот раз так просто от друзей и родных здесь, то решение моё было бы абсолютно противоположным: дверь бы в ту же секунду полетела бы в утиль, а я сам с упоением наблюдал бы, как её дерево распадается на множество маленьких частичек. — От его слов по телу пробегают липкие мурашки, и Антон крепче прижимает папку к своей груди. — Но ты ответил по-другому. Удивил меня. И это заставило меня задуматься. Я увидел, что ты ценишь оба мира, обе свои жизни, так сказать. И хотя я это вообще не одобряю, в целом... Я понял, что ты имел тогда в виду, поставил себя на твоё место, а жену свою — на место твоего человека. — Паша несколько обречённо вздыхает. — Считай это своим вторым шансом, Шастун. Или же прощальным жестом в честь нашей некогда хорошей дружбы. — Он отводит свой взгляд в сторону, а в голосе сквозит какой-то тяжестью — словно слова Паше даются с неким трудом. — Ты изменился. Я вижу, что ты стал увереннее, наглее — в нужном для самого тебя смысле. Начал что-то делать, менять. Медленно, но начал — это главное. Он... хорошо на тебя влияет, несмотря на то, что просто человек. Если, конечно, не брать в учёт всю эту нелегальщину — с этим тебе точно пора прекращать, Антон, прошу. Антон его почти не слышит. В ушах стоит такой непробиваемый шум, что мысли дружно давно все разбежались кто куда, перед глазами — лишь волшебная тёмно-синяя папка с документами, бока которой Антон по-прежнему крепко сжимает, а ноги так и порываются подскочить и унести его к той самой двери, чтобы окончательно уже убедиться, что всё происходящее сейчас — это истинная правда, а не его больной и горький сон. — Паш... — Антон тянется к лицу и понимает, что по щеке бежит слеза — он вмиг её стирает, но Паша всё равно замечает. Пускай никак не комментирует, но точно замечает. — Я не знаю даже, что сказать, я... «...в ахуе», — безмолвно повисает в воздухе. — Ну, для начала можешь сказать что-то типа «Спасибо Вам огромное, многоуважаемый Павел Алексеевич». — Спасибо Вам огромное, многоуважаемый Павел Алексеевич, — послушно повторяет Антон, хотя ещё какие-то полчаса назад, скорее, плюнул бы от души прямо в лицо, чем сказал бы что-нибудь подобное. — Вот и умничка. Вот и славно. Антон опускает глаза на папку. — Это же столько денег стоит, Паш. В ответ на это Паша лишь коротко посмеивается. — Не льсти себе, Шастун. Дверь списана, по документам так вообще уничтожена — она никому не нужна. Никому, кроме тебя, естественно. Я за неё ни монеты не заплатил, и тебе тоже не придётся. Сплошная выгода. — Главное Абрамову ничего не говори, а то, боюсь, он на яд весь изойдёт и всё в округе заденет. — С Абрамовым я сам уже как-то да разберусь, — беззлобно подмечает Паша. — Он — мой сотрудник, моя головная боль. А ты теперь уже давно нет — надеюсь, так навсегда и останется. Поэтому давай забирай свою эту проклятую дверь, и чтобы я больше никогда не слышал ни о тебе, ни о ней. Договорились? — Договорились. — Замечательно. Прибор для портала сам купишь за свои шиши, которые у тебя там ещё остались. — Куплю, да. — Какие-то ещё вопросы ко мне имеются? Предложения, жалобы? Быть может, идеи? — Нет. — Тогда шуруй отсюда и не вздумай возвращаться. И это совсем не милая шутка — ты мне за эти пару лет так нервы вымотал, что я тебя видеть не хочу как минимум столько же. Два раза повторять не приходится. Антон спешно поднимается со своего места, комкает в руках куртку и трепетно обнимает по-настоящему бесценную папку. А когда ладонь уже почти ложится на ручку двери, то Паша вдруг его окликает: — И друзьям своим этим тоже передай, чтобы ко мне не по рабочим вопросам больше не приходили. Позову, Журавлёву, Джабраилову. Они мне нервы вымотали не меньше твоего. Антон замирает. — Они что, приходили? — Конечно, приходили. Каждый день по несколько раз в день мозги мне пудрили, через трубочку по чуть-чуть высасывали. Достали все! Но уж раз даже Позов открыто заступается за этого твоего человека, значит, что-то в нём действительно стоящее есть. Однако знать каких-либо подробностей я больше не желаю. — Паша машет рукой, очевидно прогоняя. — Всё. Прощай, Шастун. Надеюсь, больше с тобой никогда не пересечёмся. Несмотря на брошенные слова, Антон искренне улыбается. — Я тоже. И... спасибо, Паш. Я этого не забуду. — Главное, чтобы я сам об этом не пожалел. — Не пожалеешь. Обещаю.

***

О новостях Антон молчит. Его всего разрывает на тысячу крохотных осьминожков, но он упрямо ничего не говорит Арсению, даже не намекает и в целом делает вид, что ничего существенного в их жизнях совершенно не произошло. Какая-то часть здравого смысла, — скорее всего, совесть — она всегда у Антона самая громкая и противная, — неприятно колется, тычет в незащищённые места своими острыми упрекающими иголками. От печальных глаз Арсения внутри всё болезненно скручивается в тугой узел, а уголки собственных губ вмиг опускаются под тяжестью душевной муки вниз. В такие моменты Антон почти сдаётся, но вовремя себя спохватывает. «Нет, не сейчас», — упрямо говорит он сам себе, отгоняя прочь картинки полные тоски и меланхолии. «Нужно всё сделать правильно. Красиво». Если Арсений на эмоциях вдруг решит пару раз его за это стукнуть, Антон примет избиение с честью. А ещё — с огромной живой радостью. Купить переходник оказывается проще, однако не настолько, чтобы Антону не пришлось для этого хорошенько попотеть. Собственный день рождения проходит в каком-то сумбурном тумане, потому что Антон только и делает, что катается по всему городу от одного монстра к другому, о чём-то постоянно договариваясь и подсчитывая в миллионный раз точное количество денариум на своём банковском счету — обязательно с учётом всех денежных подарков и благотворительной помощи от Позовых и остальных друзей. Арсений его откровенно шебутной вид замечает, но тактично лишний раз не комментирует. Только интересуется, всё ли у Антона в порядке и не решил ли он по новой взвалить на свои плечи все проблемы мира. — Всё нормально, Арс, честно. Не переживай, — выдавливает из себя Антон, а сам едва ли в состоянии усидеть на месте, так и представляя, как совсем скоро они снова смогут встретиться, как снова крепко обнимут друг друга и не отпустят, как будут целоваться долгими часами напролёт, пока у обоих не распухнут и не отвалятся с концами губы. — Ты лучше расскажи, как у тебя дела. Родители нервы не делают? — Делают, конечно, — беспечно фыркает Арсений, а на резкую смену темы якобы не обращает внимания. За это Антон его так сильно и любит — чувствует, когда давить не стоит. — Детки их тоже нервы делают: не слушаются и капризничают. А когда говорю, что я маме нажалуюсь, то сразу всё, истерика и полные штаны в придачу. У меня голова уже от них всех пухнет, Шаст, — и тяжело вздыхает. — Дайте мне отпуск, умоляю. Антон коротко хмыкает. — Хочешь, могу подсуетиться и попросить по старым связям их всех напугать до мощнейших пердечных сриступов? Они тогда будут сидеть по домам и плакаться исключительно только своим любящим родителям. — Мой ты рыцарь, — мечтательно тянет Арсений и смеётся. — А ты правда можешь это провернуть? Без шуток. — Конечно. Иначе бы не предлагал. Тебе нужно только имена-фамилии сказать, чтобы детишек по базе можно было пробить, и считай готово. Нам же без разницы, кого пугать ради энергии. Можно и кого-то сильно конкретного. Арсений очевидно размышляет. — Посмотрим на их завтрашнее поведение. Если опять выбесят, то я тебе их данные в чат сразу и скину — напугаете их до усрачки. — Какой ты у меня кровожадный. Мне такое нравится. — Конечно, нравится. Ты же в этом случае не жертва, а соучастник. — Да я бы, честно говоря, и жертвой твоей с удовольствием побыл бы, — томно шепчет Антон и ещё пуще загорается от мысли, что больше это не бесцельный флирт, а то, что в скором времени они без проблем смогут воплотить в жизнь. И неоднократно. — Обожаю, когда ты седлаешь меня сверху и сам себя растягиваешь. — Тебе лишь бы ничего не делать, — закатывает глаза Арсений, но Антон всё равно отчётливо видит в них промелькнувший хитрый блеск. — Так и валялся бы на спине, пока я выполняю за тебя всю твою обязательную работу. И не стыдно? А ещё коварный монстр. — Ну вот поэтому и не стыдно. Арсений забавно ведёт на это бровью — видно, что предложение оценил и запомнил. — Объявление новых больше никаких не появилось? Логично было бы соврать, придумать что-то, увильнуть с помощью какой-то отговорки. Но обманывать Арсения вовсе не хочется. Да и раскусил бы он Антона в считанные секунды — у него ведь на лице всегда всё предельно ясно написано. — Да я как-то последнее время не смотрел, — вместо этого отвечает Антон. — Оно же по-любому всё равно не поменялось бы так быстро — сам понимаешь. Это нужно, чтобы хотя бы неделя прошла, в идеале — вообще от двух и выше. Но я обязательно скажу тебе, если что-нибудь найду, не переживай. Арсений как-то подозрительно сужает глаза и поджимает губы. Антону так и хочется потянуться через экран, чтобы самостоятельно расправить эти неподходяще хмурые морщины. — Ты ведь ничего нехорошего не задумал, правда? — медленно спрашивает Арсений и внимательно следит за реакцией. — Ничего нелегального. Как кража, например. — Что? Нет, конечно. — Возмущается Антон, впрочем, натурально, хоть и прекрасно понимает, почему Арсений это спрашивает. — Ты за кого меня принимаешь? Взгляд Арсения становится лишь пристальнее. — Антон. — Нет! Я клянусь! — Пиздишь. У тебя на лбу прямо бегущей строкой читается: «Я что-то задумал». Признавайся. Что именно задумал? — Да нет же, говорю! Ты что, не веришь мне? — Ты поэтому двери не ищешь? — Встречный вопрос Антона остаётся без ответа, даже без какого-либо внимания. — Всё-таки зря мы тогда шутили — ты опять какую-то нелегальную чухню удумал и шифруешься. Шастун! А ну признавайся. — Ничего подобного! Всё полностью легально! — Подумай обо мне и миллионе наших общих будущих детей. Без тебя мы не сможем создать империю и шпынять гопников и наглых бабок. Одумайся, пока не поздно. — Я вложу все свои сбережения в оплодотворение на расстоянии, Арсений. — А мог бы их вложить в портал, который доставит тебя прямиком в мою спальню, где ты самолично мог бы этим заниматься хоть ночами напролёт. На твоём месте я иначе распределил бы приоритеты. Всерьёз оскорбляться на подобные обвинения было бы нечестно, особенно зная Антона и учитывая всё, что он последнее время проворачивал. Будь он Арсением, то пришёл бы абсолютно к точно такому же выводу. Антон строит самую умилительную рожицу, на которую только и способен. — Я... Да, я кое-что придумал, но обещаю, что всё полностью законно. Если хочешь, могу даже поклясться. Арсений вновь с подозрением сужает глаза. — Хочу. Поклянись. — Чем? — Моим здоровьем. — Арс, ну чо ты... — Поклянись. Или нашими отношениями поклянись. Чем-то, что я точно смогу вдруг что проверить. Антон обречённо вздыхает и приближает лицо чуть ли не впритык к экрану. — Торжественно клянусь и нашими отношениями, и твоими прекрасными телом и здоровьем, и Серёжей, и Позом, и всей-всей-всей моей семьёй — ничего нелегального я не делаю. Всё чинно и благородно. Не переживай так. Арсений заметно расслабляется. — Хорошо, — выдыхает он. — Ладно. Но рассказывать мне ты всё равно ничего не хочешь? — В голосе так и сквозит обидой. Антон прикусывает губу. — Пока что нет. — Почему? — Потому что мне нужно самому во всём для начала разобраться, а потом уже втягивать в это и тебя. Поверь мне, ты сейчас никак не поможешь — это чисто наша фишка, монстров. Но, если тебе вдруг станет легче, то ебусь я тут не один, а с Позом, Джабриком и Журавлём. — Ебёшься с другими мужиками и хвастаешься мне об этом? Антон весело закатывает глаза. — Исключительно только в твоих фантазиях. — В моих фантазиях ты тем более ебёшь только меня, а не каких-то чужих монстров. — Так, — фыркает Антон, улыбаясь. — Ты балуешься, Арс. Давай не балуйся. К тому же Поза ты знаешь, а с остальными я вас лично позже тоже познакомлю. Ну какие же они чужие? — Надеюсь, вы там хотя бы с защитой. — Антон вмиг замолкает. — Чо молчишь? — Думаю, что тебе такого ответить, чтобы пиздов потом не схлопотать. Арсений изящно приподнимает бровь. — А что, есть за что? — Да вот до этой минуты не было, а теперь я уже не так уверен. — Тогда и волноваться тебе не за что, — говорит Арсений и вздыхает, отставляя в сторону игру. — Ладно. Просто... Не ешь сам себя, хорошо? А то я тебя знаю. — Не буду, — тепло улыбается в ответ Антон. — И ты сам тоже скоро всё узнаешь. Осталось потерпеть совсем ещё чуть-чуть. — Только если совсем чуть-чуть. — Договорились. В новенький переходник дверь помещается как влитая. Она гордо стоит прямо посреди гостиной, но Антон всё равно на всякий случай грубо щипает себя за бедро, чтобы точно удостовериться в правдивости происходящего. Дневной свет красиво падает и переливается на её поверхности. Краска кое-где всё же стёрлась, а царапины, хоть и не серьёзные, упрямо бросаются в глаза — Антон тут же мысленно помечает себе, что нужно будет обязательно заглянуть в ближайший строительный магазин и прикупить свежей краски. Прибор почти что не гудит в отличие от того, что до сих пор стоит на складе. Экран встречает ёмким «введите свои данные». Собственные сердца делают кульбиты в груди, пока Антон трясущимися пальцами тщательно набирает каждую цифру и букву номера двери, пока он этими же пальцами нажимает кнопку «принять» и следом дёргает за рычаг рядом, пока целых полминуты ждёт сигнала в виде загоревшейся ярко-зелёной лампочки сверху. Перед глазами моментально всё опять плывёт. Антон несколько раз глубоко вдыхает и медленно выдыхает, стараясь угомонить своё внезапно проснувшееся волнение, но всё напрасно — тело буквально всё звенит от предвкушения, а щупальца сами скачут в разные стороны. Антон моргает и делает шаг внутрь. Первое, что ударяет в нос — это знакомый запах того самого яблочного кондиционера. Антон голодно дышит и всё не может им сполна насытиться. По щекам в ту же секунду скатываются слёзы — он спешно вытирает их, размазывая солёную влагу по коже. Квартира встречает его абсолютной тишиной: не слышно ни кипения чайника, ни играющего где-то вдалеке телевизора, ни уж тем более чужих шуршаний или шагов. Антон бросает взгляд на свой телефон — пятнадцать пятьдесят семь, соответственно, Арсений ещё на работе и вернётся только спустя часа примерно два, возможно, даже больше, если вдруг решит куда-нибудь зайти. Впрочем, сегодня же среда, поэтому по барам-ресторанам его навряд ли потащат, а сам он ничего подобного не упоминал. В любом случае Антону остаётся лишь примерно ждать. Словно заколдованный, он обходит целиком всё сразу. Заходит в каждую комнату, глубоко вбирая в себя её аромат и такой привычный, но позабывшийся декор. Диван в гостиной, белоснежный ковёр с ним рядом, шкаф в коридоре и салатовая ваза, подаренная Серёжей на замену старой, широкая кровать, его личный стул у стола на кухне — всё отдаёт такой теплотой и больной ностальгией, что в груди что-то крепко сдавливается и неприятно ноет. В холодильнике находится его любимый торт. Арсений как раз только вчера упоминал, что снова купил его, не подумав — просто повёлся на эмоции в моменте. Антон наглеет и берёт себе внушительный кусочек. К тому времени, как в двери наконец проворачивается ключ, Антон уже успевает всё за собой убрать и удобно умаститься на кровати, зарывшись с головой в подушки и кинутое сверху покрывало. Он даже попытался сфокусироваться на сериале в телефоне, но мысли все были лишь об одном Арсении, а взгляд упорно скакал от экрана к настенным часам, нетерпеливо прикидывая, сколько же ещё ему мучительно ждать самого желанного в его жизни возвращения. Входная дверь мягко хлопает, и Антон тут же замирает. Он слышит хруст верхней одежды, чужое тихое сопение и глухой звук скинутой на пол обуви. Сердца ускоренно стучат и волнительно подпрыгивают прямо к горлу, стоит лишь услышать такой любимый, хоть и отчётливо ворчливый голос: — Я что, забыл утром выключить свет? Ебучий случай... Воздуха вдруг резко не хватает. Антон тяжело сглатывает и, тихо ступая в одних носках, тенью выплывает в коридор. Арсений стоит к нему спиной в красивом бордовом свитере и светлых джинсах. Он роется зачем-то в куртке, после чего вылавливает из кармана свой телефон и что-то быстро строчит. Секунда и из спальни доносится звонкий звук пришедшего уведомления. Арсений же вмиг разворачивается. — Привет, Арс. — Голос предательски срывается на последней букве. Антон кусает губы в слабой попытке удержать стремительно расплывающуюся по всему лицу улыбку и делает крохотный шаг навстречу. — Сюрприз. Ты рад? Арсений смотрит на него в ответ огромными глазами и совсем не моргает. Кажется, он даже толком и не дышит — застыл неподвижной статуей прямо посреди коридора. Антон делает ещё один шажок. — Антон? — на грани шёпота откликается Арсений, и всё внутри Антона снова заходится дикой бурей. Вот он — совсем рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки, самый живой и самый настоящий, без искажения динамика, без дурацких помех в связи. Любимый, родной и такой желанный. Антон из последних сил сдерживает себя, чтобы не сорваться и не побежать к нему, сметая всё на своём пути. Единственное, что его останавливает — это страх напугать Арсения, который до сих пор очевидно находится в полнейшем отрицании и шоке. Арсений же, в свою очередь, полностью противоположного мнения. Телефон летит из рук прямо на пол, а сам он на абсолютно нечеловеческой скорости врезается со всего маху в Антона, враз вышибая из него весь воздух и больно впечатывая лопатками в стену. Антон боли этой почти не ощущает. Щупальца и ладони жадно хватаются за чужую талию, мажут по бокам, локтям, пояснице, ногам, случайно лезут под одежду. Знакомый аромат парфюма за долю секунды забирается глубоко в лёгкие, и Антон больше не выдерживает — глаза застилает мутная пелена, а нос чешется и позорно хлюпает от накрывающей волны эмоций. Арсений жмётся к нему настолько сильно, словно всерьёз пытается с Антоном слиться воедино. Он хаотично покрывает его лицо и шею короткими поцелуями, что-то бормочет ему в кожу, чего сам Антон разобрать никак не может — слишком занят абсолютно тем же. Чужие пальцы грубо впиваются во всё, куда достанут, а губы моментально просят за эту вседозволенность прощения. Мир вокруг теряет для них смысл — его попросту не существует. Вместо него лишь их тела, переплетённые друг с другом в свете ламп коридора, общие голоса, один на двоих запах и ладони, что отчаянно теряются в одеждах и спутанных волосах. Всё остальное — выдуманные кем-то посторонним небылицы. Антон не знает, сколько времени прошло: минута, десять или вообще вся вечность. В какой-то момент ноги не выдерживают, сдавшись, и они с Арсением вместе сползают на пол, так и не расцепив крепких объятий. Арсений обхватывает своими бёдрами бёдра Антона, зарывается носом в шею и затихает, часто дыша. — Как? Когда?.. — Чш-ш-ш, — тормозит его Антон, прижимаясь губами к самому уху и с упоением впитывая в себя чужие пробежавшие по телу мурашки. — Сюрприз, я же сказал. — Это и есть то самое секретное дело, которое ты от меня скрывал? — Ага. Нравится? — Козёл ты. Какой же ты козёл вонючий, Антон, — хлюпает носом Арсений и накрывает его губы своими. Руки ложатся с обеих сторон на шею, носы сталкиваются друг с другом, а на языке — смесь чистой радости, удушающей тоски и совсем капельки, едва заметного намёка на горькую обиду — Антон моментально слизывает её, без слов прося прощения. — Не прощу. — Простишь. — Никогда в жизни. — Я люблю тебя. — Ты еблан, — выдыхает Арсений, но в словах нет никакого яда, поэтому Антон в ответ только беззвучно смеётся и увлекает его в очередной развязный поцелуй. — Еблан, которого ты тоже любишь. — Влажные распухшие губы касаются линии скулы, скользят на подбородок, вниз к кадыку, оставляют свой след у самого изгиба шеи. Арсений одобряюще мычит и сильнее сжимает пальцы у Антона в волосах. — Которого ты ценишь, которого ты ждал и которого ты больше не отпустишь. — Не отпущу. Никогда не отпущу. Антон прячет лицо в чужом-родном плече и шумно втягивает воздух. — Не отпущу, Арс. Я тоже тебя больше никогда не отпущу. Арсений отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. — Ты точно настоящий? — шепчет он почти неслышно. — Я не сплю сейчас? — Не спишь. — И ты не исчезнешь, стоит мне вдруг отвернуться? — Не исчезну. Подушечки больших пальцев ласково ведут по горящим щекам. Антон чувствует себя загипнотизированным: полностью свободным, и в то же время неспособным отпрянуть или отвести от Арсения взгляда. Арсений мокро смеётся. — Я всё ещё не верю, — говорит он, приглаживая Антону его же растрепавшиеся кудряшки. — Ты здесь, сейчас, со мной... Я тебя вижу, слышу, ощущаю. Как? Всё-таки не удержался и украл чьи-то двери? Признавайся. — Потом, ладно? Всё потом. — Антон снова тянется за поцелуем. — Я обязательно тебе всё расскажу, но позже. А сейчас... сейчас я думать не в состоянии. Сейчас я просто хочу тебя рядом. — Хорошо, — кивает Арсений. — Хорошо. Значит, позже? — Позже. Всё позже. А сейчас они целуются.