В раскатах грома пряталась любовь

      Аято забрал предпоследнего жука, а последнего Люмин подарила Итто. Честно говоря, она была тронута тем, как он завалился к Камисато в дом, крича и разыскивая её, только чтобы передать бутылку от Куки. В этот раз это не был алкоголь — наоборот, это была какая-то ужасная аптечная настойка, по иронии, на той же траве наку, и похмелье она снимала моментально. Люмин уже давно была трезва, но бутылку всё же приняла с восторгом — рано или поздно обязательно пригодится. К бутылке также прилагалась записка с извинениями, где каллиграфическим почерком Шинобу был написан целый формальный опус о том, как неприлично она себя повела и как сильно раскаивается и просит прощения. Тем не менее, последние две строки несколько выбивались из текста.       «Дура, вообще-то это ты меня подбила. Хэйдзо чуть не уволили, а я так не напивалась с рождения, но я всë равно тебя люблю. Заходи, когда будет минутка. Буду ждать.»       Люмин ухмыльнулась и подумала, что закончилось всё не так уж плохо. В награду Итто получил последнего жука, а Куки она передала ножницы — те самые, что когда-то подарила ей Гань Юй. Свои у неё уже были, а вот Шинобу могли пригодиться. А уж стоило ли ей знать о том, что они вообще-то свадебные… Да какая разница? Ножницы и ножницы.       Собираясь на жучиные бои, Люмин украдкой рассматривала Аяку — даже если ночью Тома решился на что-то, скрывала она последствия безупречно. Сяо же смотрел на Тому и видел куда большее смятение, чем вчера. Он снова сочувствовал ему — теперь жалостливее и сильнее. Было в этом что-то ироничное: понимать человеческие чувства. В чëм-то он даже гордился, что какие-то особенные чувства испытал раньше некоторых людей. Это словно доказало ему, как эмоциональный интеллект проявлялся у него ничуть не хуже других, даже если Люмин прямо об этом говорила неоднократно.       В вакууме с ней он терялся — если отсечь её связи с миром, если отсечь и его связи — друг для друга они выглядели скорее как две столкнувшихся силы: опрометчивая и гордая, ласковая и отрешëнная, смелая и осторожная — оттенков было бесконечно много, но они описывали только качества и состояния этих сил. Направление же задавали силы внешние — те самые социальные связи, которые Сяо ещё предстояло понять, и он со сдержанной радостью принимал и присматривался к изменениям и в людях, и в нём самом.       Люмин не говорила ничего, боясь сбить его с выбранного пути — но он чувствовал, как нежны её глаза, как его заливает мягкое, вязкое восхищение, исходящее от неё — она любила видеть трансформации в других. Она любила его личностный рост и духовную силу, находя потрясающим и удивительным то, как Сяо с пылкой жажды действий в момент обращался в спокойное созерцание. Ей нравилось — таким она и видела кого-то, с кем разделила бы жизнь. Пусть раньше это не было оформлено в голове, но теперь она вспоминала первые с ним встречи и то, как сердце само начинало выстукивать: «Это он. Это точно он».       Ей не хотелось «просто». Сяо был достаточно сложен, чтоб сближение с ним было трудным и не прощающим ошибок — но она не сделала ни одной. Или же втайне себе не призналась, что он вообще-то сам простил ей многое из того, что на самом деле не прощал другим. Пожалуй, она тоже понравилась ему с первого взгляда, только понять, что есть «понравилась» времени заняло достаточно, а чувства и вовсе пришлось доставать с самого дна души. Теперь Сяо относился к душевным волнениям куда проще: его вечно умная женщина могла себе позволить иногда побыть дурочкой, почему нельзя ему? Что же до остальных, да и вообще людей в целом — от них проявлений ума он вовсе не ждал.       Разумеется, он ничего не говорил — но посчитал, что если для Томы Аяка примерно на том же уровне, что Люмин для него, то ему давно пора бы перестать ждать знака свыше. У Сяо не было знака свыше — он просто однажды взял и… Ладно, подобное всë ещё смущало его. Конечно, ему было стыдно признать чувства. Конечно, он, как и смертные, боялся быть отвергнутым, но Люмин тысячу раз успела показать, что вообще-то ждёт его шагов навстречу, и на тысяча первый он решился. И это того, определённо, стоило.       «Глупые людишки, — думал он. — Вы и так мало живëте, чтобы тратить время на сомнения».

***

— Несравненный Аратаки выиграет этот турнир! — Сомневаюсь, — улыбнулась под веером Аяка. — Мои жуки прошли первоклассную тренировку на горе Ëго, так что победа моя, — встряхнул гривой Итто.       Его азарт и предвкушение смогли заразить и остальных. Коробочки с жуками нетерпеливо ëрзали по маленькому столику — каждая была подписана: тушью и аккуратным росчерком кандзи или коряво, слюнявым карандашом. Люмин протянула Сяо свою, и он охотно оставил на ней подпись, заглянув ей в глаза с насмешкой и теплом — своеобразное пожелание удачи. — Эй, коротыш, — окрикнул его Итто, — на кого ставишь? — Не на тебя, — прислонился к стене, сохраняя невозмутимый вид. — Я вообще-то чемпион островов, — он любовно погладил своего жука, — что думаешь? — Победит Люмин, — вздохнул Сяо, закатывая глаза. — Разве? Зацени, какие бивни! Да он лучший жук Инадзумы! — он потряс ладонью перед носом, и Сяо пожалел, что не может закатить глаза ещё сильнее. — Всё ещё Люмин. — П-ф-ф… Подлиза. И вообще, почему у тебя нет жука? Настоящие мужчины сами берутся за дело. — В чëм смысл? — усмехнулся Сяо, — если победит всё равно Люмин.       Ему было сложно сохранять лицо — особенно когда Паймон повернулась к нему, подмигнув и тайком приложив палец к губам. Люмин беззвучно смеялась — она уже несла свою коробочку на поле и этот разговор слышала только самым краем уха.

***

— Что это? — Это? — Люмин показала Сяо длинную пёструю ракету, — один из моих призов. Фейерверк. Хочешь, дома запустим? — Можно, — чуть улыбнулся он и глянул по сторонам.       Она поняла по взгляду, по жесту — ладонь потянула на себя подбородок, а собственные пальцы вцепились в одежду.       Едва коснувшись её губами, он прошептал: — Ты жульничала. — Я всегда немного, но жульничаю. — Похоже на правду, — усмехнулся, любуясь её мягким девичьим лицом. — Целуй уже, — нетерпеливо потянула на себя. — Поздно, — выпустил её, — мы уже не одни. — Ну что, чемпионка, — засмеялся подошедший Тома, — проводить вас? — Разве они не останутся? — удивлённо спросила Аяка. — Мы теперь в Мондштадт, — весело ответила Люмин, — с нами не хотите?       Спросила она только чтобы глянуть на их лица. И то, что она на них увидела, ей, определённо, понравилось. Аяка прикрылась, Тома чуть отступил от неё, а за движением его скул Люмин заметила нервную дрожь. Решив нажать сильнее, она продолжила: — Отплываем через два часа. Наши вещи уже на корабле.       Хватило и мгновения — она увидела даже больше, чем ожидала. На слове «корабль» Тома скосил глаза, а Аяка… Декольте её платья не скрыло красноту волнения — веер она держала возле лица, а не груди. — Когда-нибудь я обязательно вернусь в Мондштадт, — смущённо улыбнулся Тома, — но не сейчас. Удачи! Возвращайтесь, когда хотите. — Дом Камисато всегда вас примет, — церемонно поклонилась Аяка и помахала рукой.       Люмин обхватила Сяо за локоть и дворами потянула в сторону пирса. — Кажется, теперь между ними точно что-то есть. А Тома-то не промах. — Согласен, — ухмыльнулся Сяо, и Люмин удивлённо глянула на него. — С каких пор ты интересуешься отношениями? — С таких, — он дёрнул на себя её плечо и утянул в узкий переулок, наслаждаясь её довольным мурчанием.       К нему тут же примешался звук горячих вдохов и перекатываемой на языке слюны, потом Люмин прошептала: «Восхитительно», — и на камень мостовой со стуком выронила фейерверк. Сяо бы не отрывался вовсе, но хотелось слушать, как она говорит, что такая награда куда лучше всего, что предложили за победу, к которой он вообще-то тоже приложил свою руку. Она бы тем более не отрывалась, потому как трогать его было самой дорогой привилегией этого мира, но обстоятельства диктовали немного подождать. — На борт опоздаем, — улыбнулась, и он поцеловал улыбку, почти не сбавляя настойчивости, — ч-ш-ш.       Сяо отстранился и пригладил ей волосы. Он-то, конечно, жил вечно, но тратить время попусту в отношении Люмин теперь выглядело глупо. Он и так раньше сомневался слишком много. Увидев, что даже люди умели нарушать запреты по зову сердца, он согласился, что вправе касаться её куда чаще, чем в крайней степени «хочется».