В раскатах грома пряталась любовь

      Люмин была весьма удивлена тем фактом, что Паймон не потерялась. Более того, она не только превосходно рулила своим кабаном, гарцуя из чащи прямо к тропинке с болота, но и привела за собой ещё целое небольшое стадо из полдюжины кабанов поменьше, а теперь с довольным видом упирала руки в бока, как обычно это делала сама Люмин. — А вот и добыча. Как у вас дела? Собрали?       Люмин нахмурилась, а потом её глаза на миг испуганно расширились и точно так же на миг стыдливо сощурились. Она поняла, что пальцы давно не держат бумажную чашечку. — Ягоды… — Где ягоды? Вы чем занимались? — подозрительно прищурилась Паймон, переводя взгляд то на Люмин, то на Сяо позади неё.       Люмин-то вернула лицо к бесстрастному, но то, как Сяо покраснел и нервно к ней приблизился, ощутила фактически спиной. Но приблизился он не только поэтому: его рука дотронулась до плеча, вытянулась перед лицом и помахала стаканчиком с брусникой. Она перехватила стакан и покраснела сильнее, чем он, а Паймон прищурилась ещё подозрительнее. Впрочем, ей всё было понятно, даже если Сяо успел прислониться к Люмин и прикрыть её пышной, но тоже не очень чистой юбкой свои не очень чистые штаны. Люмин щипнула его в живот, спрятав руку за спину, а он фыркнул, когда Паймон отвернулась, бормоча себе под нос что-то вроде «и когда только успели». — Итак, если свистнем картошки, будет ещё лучше, — зашагала вслед за кабанами Люмин, нахмурившись. — Тогда нам обратно в Спрингвейл. — Куда потом? — спросил Сяо. — Мёрзнуть на Хребет. Надеюсь, ты готов долбить лëд, потому что мне пришлось столько сундуков оставить… И всё только потому, что они слишком вмёрзли.       Она не заметила, но за спиной он скривился — на холод совершенно не хотелось, но не мог же он пожаловаться? Адептам вообще-то всё равно на погоду. — Познаем все прелести мороза в горах без огненного глаза Бога, — протянула она, зевая. — Было бы неплохо найти кого-нибудь в помощь. — В последний раз это плохо кончилось. — Что это? Не понравилось быть пьяным? По-моему, тебе было очень весело бегать от меня. — С опасными предметами в руках ты выглядишь пугающе, — признался он, усмехнувшись, на что она толкнула его в бок. — Тебя могут напугать таблетки и микстуры? — У тебя в руках могут, — кашлянул от её ехидной улыбки.       Она состроила рожу и подхватила под локоть, желая чуть замедлить его шаг. Сяо поддался, разрешая тянуть себя, как ей хочется, с лёгкой улыбкой покосился на густую пшеничную чёлку. Земля под ногами пружинила от того, как это было хорошо. Лицо щипало от её взгляда. — Ты такой… — протянула она руку, — счастливый.       Он поймал её касание щекой, остановившись, в глаза заглянул, желая впитать побольше их лучей. — Правда? — Выглядишь именно таким, — улыбнулась, робко кивнув. — Значит, так и есть, — пожал он плечами. — Пойдём? Вы ещё не ели. — Так торопишься в холодину? — рассмеялась она, — грейся, пока можем.       Он цыкнул, отвернувшись и пряча усмешку. — Ну что ты? Думаешь, не знаю, что птички любят солнышко? — Раз так, будешь сама меня греть, — шепнул в висок, ухмыляясь тому, как на локте тотчас нервно сомкнулись пальцы. — Опустился до намёков? — захотелось ей съехидничать. — Вот ещё, — фыркнул, отстранившись, — если ты ещё и на льду… — Что «на льду»? — Сама знаешь, — облизнул губы, чувствуя, как Люмин пялится то на них, то в глаза. — Лëд в пустыне тает, — подмигнула она, отчаянно желая, чтобы прижался обратно, но Сяо только ухмыльнулся, проигнорировав её озорство.       Он всё ещё был безудержно смущён. Фонтан её желаний никогда не прекращался: откуда только бралась на него энергия? Люмин глядела чуть ревниво и даже обиженно — так, словно в жизни кроме их тел поближе друг к другу её больше ничего не интересовало. Сяо знал, что это далеко не так. Всего лишь образ, обольстительная обманка, пыль в глаза, за которой никогда не разглядеть, что же в ней на самом деле. Он начинает понимать, как на неё смотрел любой другой мужчина до него — чувство весьма странное, когда ты сам вроде бы смотришь так же, но с тобой всё по-другому. Это не взгляд «хочу» — это взгляд «люблю».       Он видит, вернее, воображает её прежние глаза: «Да, я — божество, но с тобой побуду и земной.» Потом Люмин разочаровывается слегка — никто за её горячей кожей не видит главного: кожа, и всё. Всего лишь женщина, и желания к ней исключительно как к женщине. То ли дело Сяо — вместо того, чтоб брать с алтаря тело, он упрашивает, почти что умоляет вернуться опять к божеству. Не опускаться до чего-то, безобразно примитивного. В этом, пожалуй, самая яркая разница — и близость теперь совершенно другая. Ну а смертные желания пусть остаются смертным. В их случае жар иной — Сяо словно будит древний вулкан. Не то чтобы нарочно — но молить его о милосердии довольно приятно. Особенно, когда знаешь, что пощады не будет.       Изумительно на контрасте с тем, как некогда было брезгливо к человеческим касаниям его собственное тело. Сейчас уже представить сложно, что эта странная белая вспышка была ему никем, а ныне затмила собой даже контракт. «Чужая» — так сказал бы прежний он, нынешний же не говорит «моя», потому как знает и видит. Потому что её стройная гладкая ножка однажды надавила на плечо, а с неба посыпались метеоры. Она сказала, он может загадать желание на каждый — что их у неё бесконечно много, но он не стал ничего желать.       Всё, что он когда-либо желал в отношении неё, уже было перед ним. — Не смей раздеваться на морозе, — усмехнулся, утянув следом за уже убегающими по дорожке кабанами, — не сомневаюсь, что можешь, но лучше не надо. — О чëм ты сейчас думал? — вздëрнула она бровь, явно различая во взгляде оттенки тьмы и капельку непристойности. — О том, что на траве не буду плеваться от песка, — понизил голос до почти хрипа. — Только на траве? А как же угрозы, «скину в снег»? — безумно захотелось ей поддеть, — испугался? — Вовсе нет, — усмехнулся ей. — Вовсе… нет. — А что тогда? Замёрзнешь сам?       Он нахмурился и дёрнул на себя, толкнув её ладонь себе на горячую грудь. — Замёрзну? Ты себе представить не можешь, как под перьями тепло, — почти зашипел на неё. — Хочешь узнать? — И мне будет дозволено греться в пуху Защитника-Якши? — невинно поморгала снизу-вверх, и его потрясающе пожгло под животом. — И не только греться. — А что ещё? Покатаешь меня? — Ха, сначала сделаю, что хочу сам. Так что думай хорошенько.       Люмин обвила руку вокруг шеи и примяла к себе, наслаждаясь его хмуростью и запрятанным нетерпением от того, как близок вырез её покрасневшей груди. Только что же обменялись страстью, а уже хочется снова? — А ты-птица можешь… — раскраснелась она в тон, потому что его пальцы настойчиво впились в бедро над чулком. — Что, извращенка? — мигнул самодовольно, — что-то захотела? — Ничего, — залилась она краской ещё сильнее, резко выпустив и шагнув по дороге вперёд.       Сяо усмехнулся, сделав вид, что ему всё равно, как она расправляет юбку и трогает ногу там, где только что трогал он. Он только что представил себе, как сцепит с неё клювом бельё — и как от его острой, обточенной о камень скал зазубренной кромки ей станет слегка страшно. Она не могла догадаться, но всё равно струсила. Дурочка. Если хоть когда-нибудь окажется среди его снежной души, ни волоска не упадёт без на то согласия. Знает же, но всё равно боится.       Он чувствует себя всесильным — куда смелее и безжалостнее к своим страхам, чем раньше. Ощущение на грани ликования — Сяо пока ещё сомневается, но уже понимает, что останется в сознании, даже если разрешит себе мыслями и телом вернуться к самому началу. Он действительно скучает по ветру между перьев, но не настолько сильно, чтобы навредить ей. Это не самоконтроль. Это грань новой силы. Впрочем, дразнить друг друга тоже приятно по-своему. Ощущение в голове полнится какой-то странной насмешкой — подумать только, чтобы у него была своя собственная женщина? Все ещё немыслимо.       Нет, не так. Так, как сказала она: пара. Одна-единственная, на всю жизнь. Птичьи сердца слишком маленькие, чтобы в них было место для кого-то ещё.       Он догоняет Люмин рывком, потому как уже ушла сильно вперёд, но по-прежнему постеснялась обернуться. Пальцы отдает, чтоб сплела со своими. Они больше не говорят — молчат из смущения, но принимают очевидный факт.       Интерес друг к другу порой переходит все разумные границы.