В раскатах грома пряталась любовь

      Сапоги снова хлюпали, и было в этом и что-то противное, и что-то весёлое. Люмин злилась и толкалась, мокрая до нитки — а всё потому что не стоило спрашивать, любит ли она грозу так же сильно, как раньше. Она вспыхнула, но жаловаться не стала, просто толкнула в грязь. Сяо разозлился и дунул на неё ветром, и её и так мокрое и снизу почти бурое платье покрылось листьями, мусором и маленькими хвоинками. Гроза ливанула так внезапно, что сразу стало понятно, кто ей виновник. Неудачи и Беннет всегда шли по одной дороге, и в этот раз Люмин пришлось пойти прямо за ними, несмотря на то, что расстались они довольно давно. Сяо ей, конечно, напомнил, что она сама виновата, раз настолько неразборчива в спутниках, на что она ответила, что он вообще-то тоже в их числе. Он сказал, что если ей не нравится его компания, можно прямо сказать. Она, разумеется, не видела: ни ухмылки, ни того, как он сзади пялится на её мокрое, мятой складкой обернутое бедро. Могла бы и догадаться, думалось ему. Что ж, она была прекрасна, даже когда злилась — и на подобную фразу кроме злости он ничего и не ждал.       Были ли грозы в самом деле особенными? Вряд ли. Были ли особенными их до стука сердца в ушах сладкие намёки? Возможно. Как минимум, воспоминания точно были особенными — потому что не принадлежали больше никому другому. Потому что для него в тихом мерном раскате где-то там, давно, утонуло собственное первое «люблю»… И Люмин действительно его не слышала тогда. Она его представила, вообразила себе — и решила, что обманется, если совершит большее. В отношении него она обещала себе касание губ только на его «люблю» — и вот он сказал, а она не услышала. И Сяо только поблагодарил гром за силу, а шёпот дождя — за тихий треск черепков наверху, на крыше. Дальше он поцеловал её сам.       Так было тогда, не здесь и не сейчас. Позже было по-другому: но всегда с большей каплей чувства, словно бы остальные капли, льющие сверху, могли размыть любовь. Она бы убежала вниз, по лицам и телам, закапала бы с рук, застучала мерно в дорожную грязь, прибивая неуспокоившуюся пыль… Но никакой дождь на свете не мог её смыть: ни ледяной, ни огненный, ни звёздный. Ни, тем более, самый обыкновенный.       Когда Люмин снова толкнула, он стерпел и потянул на себя. Они снова были одни, и как бы ни была Люмин зла, как же любила она в нем порыв за одно мгновение утянуть её куда-то, где меньше света, чем везде, где язык всегда ласков и требователен… Эту сторону человеческой любви он и без чужих примеров ощущал превосходно яркой. Люмин улыбалась на это сладко и по-кошачьи. «Неоспоримый плюс быть заложниками вечно юных тел, — смеялась она, — согласишься с этим?»       Его согласие было, конечно же, беззвучным. Молчание — самый красноречивый знак.       «Когда женщина так хрипло смеётся, она явно что-то хочет, — усмехался он сам себе, — и обязательно получит. Вопрос времени.»       Времени было бесконечно… Зачем тогда тянуть?       Нет, есть кое-что веселее, чем просто дать телу взять своё. — Что ты хочешь больше? — свистяще шепнул ей в шею где-то между дождевых струй. — Свалить в придорожную грязь… или все-таки сухую одежду?       Она вспыхнула… И неосознанно выбрала грязь, захотев толкнуть, но уже в ярости, а не желании. Не смогла. Да где там — он рассыпался в чёрную пыль и толкнул сзади сам.       И толкнул, и удержал сразу — ну как так бывает? Как так может быть?       Наглости немерено, думается ей. Чёртов Якша; чëртов дождь, делающий его на вид злым, прибивающий ко лбу пряди, с которых льёт рекой на брови и нос, чёртова его белая… Ай, не белая давно — грязью замызганная туника. Аж скрипит, как налипла — и грудь под ней горячая и твёрдая. Безупречно. Ещё и вздумал дразнить? Рукам очень хочется, чтоб отлетел в лужу. — Ещё раз толкнешь, сушить не буду, — так же хрипло возвращается ей в ухо смех. Сяо знает, что смеётся с издевательством над её нутром. Не пользуется этим слишком часто, но сейчас обстоятельства кричат: пристань к ней, обхвати. Сейчас она откажет, полная досады, что помешал, по иронии, дождь, но позже… Позже он не сможет думать, когда она захватит над ним власть. Затребует признания — безоговорочного поражения. И пока он будет дразниться и терпеть, ей придётся понемногу обнажать свой арсенал самых виртуозных средств разогреть и удержать тепло. Когда-нибудь точно сдастся, но поглядеть, как всегда, слишком интересно.

***

      Таким было начало возвращения в Ваньшу — Люмин бессовестно проснулась последней, заморгала, не пожелала отпускать Сяо из своего сна, но он перехватил её внимание на себя, погладил щекотливо плечи: нежный, осторожный. Совсем как гладил во сне. Смотрит с мягкостью в глазах, как будто в них что-то вязкое мешается с золотым светом. Люмин, привстав, хватает за шею и жмёт к себе вниз. Губы покорны, расслабленно сладки — как будто оба заранее решили, как стоит друг друга будить. Пальцы дёргают жемчуг…       Нитка лопается, и на Люмин вниз сыпется мелкий жемчужный дождь. Жмурится испуганно, пока бусины бьют по векам, а потом неожиданно начинает смеяться. Так глупо. Сяо наклоняется снова и тоже смеётся — тихонько и только для неё. — Я не нарочно, — шёпотом признается она, обескураженная тем, как только что жемчуг сыпался по траве, а не снегу. — Я знаю, — отвечает он с иронией, — собирать не надо. — Почему? — краснеет она, понимая, что он подглядывал за сном, пусть даже невинным и нежным. — Пальцы отморозим, — хмыкает он.       Это утро только для них двоих: совсем рядом нервничает от их естественной, нескромной близости Беннет. Фишль не смотрит — не хочется злиться от зависти. Да уж, этим двоим слишком повезло… А её сердце тонет где-то в пучине невезения, и Беннет тому причина. — Они всегда такие, — иронично вздыхает рядом Паймон, — не надо удивляться.       Люмин, наконец, просыпается окончательно и бессовестно завтракает самой последней, а дальше на пальцах пересчитывает все камни, что успела добыть с Хребта. — Сегодня мы вас покинем, — кивает она удовлетворённо, — а вам по-хорошему бы в госпиталь. — Мне уже лучше, — неохотно отвечает Беннет, и звучит это по-детски непосредственно. — Оставь её Высочеству решать, — посмеивается Люмин, видя, как Фишль покрывается лёгкой липкой злостью за эти слишком непринуждённые разговоры. Но что поделать, если и тебе, и твоей паре давно плевать на взгляды других.       Фишль мгновенно краснеет — не может понять, как Люмин догадалась, что именно в госпитале при храме Барбатоса однажды закончилось невезение. Как бы тогда ни был Беннет слаб, его бинтами обмотанные пальцы на своей спине она помнила хорошо. Плевать, что целовался он неумело, плевать, что сестра милосердия её тут же выгнала вон — она стянула тогда с больничного подноса ложечку, а сейчас грела в руке — как память того дня. Люмин, конечно же, увидела на ней больничное клеймо и слабо улыбнулась. — Ну, как хотите. Мы всё равно пойдём. У нас ещё дома дела.       Так и разошлись — внизу, под горой. Люмин пожелала им добраться без приключений, а Оз сделал над ними прощальный круг. — Обратно пойдём пешком. — Пешком? — Я же дошла как-то, — улыбнулась на хмурость. — И сколько ты шла? — вздернул Сяо бровь. — Недели… три, — вздохнула она растерянно и с поражением. — Очень утомительные недели, а?       Ей было всё равно. Он ведь смеялся, и она смеялась — они прошли под аркой камня тех самых гор, откуда начинался Ли Юэ, сплели друг с другом пальцы. Люмин просияла, окинув взглядом место, что решила выбрать домом, а он улыбнулся сам себе, слегка дрогнув уголками губ.       Они прошли всего десяток шагов, и небо, словно вспомнив, что ещё недавно с ними шёл Беннет, мгновенно треснуло громом и пролилось дождём. Минута, и промокли до нитки. — Просто прекрасно, — закатила она глаза, хватая под локоть Паймон, чтоб ту не сдуло ветром.       Так Сяо понял, что грозы она любит лишь тогда, когда не вынуждена случайно под них попадать. Он улыбался ей в спину — то ли потому что шёл по тропам, где знал каждый камень, то ли потому что она назвала именно эту землю домом. Глупо и безобразно наивно для той, что домом раньше считала только кратковременное звёздное ничто — белое слепящее междумирье. Он хотел ее подразнить этим. Сейчас он мечтал снова услышать от неё скромное, робкое и честное.       «Дом там, где ты.»