В раскатах грома пряталась любовь

      Некоторые вещи безмерно забавляли Сяо, даже если самое большее внешнее проявление его веселья заключалось в лёгком смешке. Этот смешок Люмин слышала, когда подтягивала чулки, когда очень долго рылась в сумке, пытаясь хоть что-то полезное в ней найти, когда, высунув язык, старательно пыталась написать что-нибудь мохрящейся, кляксы повсюду марающей кистью… Когда читала, нахмурившись, потому что рассеянно пропустила строку, ничего не поняла и вернулась к началу… Когда злилась, случайно наступив на занавеску и оторвав наверху крючки… Когда готовила, успевая спиной заметить, как Паймон намеревается тайком схватить что-то со стола…       Если бы он задумался, как часто посмеивался над ней, он бы решил, что изменился куда сильнее, чем предполагал.       Вопреки всему, ему не хотелось быть мягким, но он был рад, что может. И что диктующая про одни лишь чопорность и предубеждение к жизни смертных пресловутая адептова мораль на самом деле вовсе никакое не руководство к жизни. Люмин, например, чихать хотела на уважение к адептам. Господин вообще издевательски называл себя смертным — и к себе требовал вопиющего неуважения, неподобающего статусу. Сяо иногда тоже хотелось — хотя бы разочек…       Нет, нельзя.       Дальше он начинал думать, что эта восхитительная девчушка испортила его окончательно, но какая же она смешная и славная, когда отстаёт от него, отвлечённая очередным цветком или кустом ягод на пути, и поспешно догоняет, перекрестив на бегу колени. И пальцы у неё смешно дёргают рукав. Нежные маленькие пальцы…       Он не смеётся, когда ему хочется, чтоб засмеялась она. И у него получается, даже если каждый раз она смущается одинаково скромно, шутливо пытаясь выдернуть из хватки ладонь. Пальцы сплетаются, рука в руке все же остаётся, и он целует её костяшки, вверх от которых поднимаются тонкие, похожие на паутину жилки. Её улыбка тоже прячется, стоит заметить серьёзность, но возвращается снова, когда мягкие подушечки пальцев, вращаясь, подцепляют челюсть, и их мягкое касание уже на щеке Сяо вбирает почти с благоговением.       Ну уж нет. Пренебрежение пусть остаётся другим адептам. Могут думать, что хотят. Не хотят чувствовать себя сопричастными людям — ну и не надо.       Только что Люмин догнала его снова и под тихий смешок обошла со спины. — Почему ты всегда идëшь слева? — спросил Сяо, засомневавшись, но усмотрев в этом какую-то закономерность. — Нравится, — прямо ответила она, прищурившись, на что он недоверчиво покосился зрачками. — Ушко у тебя милое.       Конечно, она съехидничала, когда он, покраснев, вытянул заправленную прядь и для большей убедительности смахнул на ухо ещё и чёлку. Серьгу чёлка всё равно не скрыла, и она закачалась, слегка задевая пальцы. Он покраснел ещё сильнее, вспоминая обстоятельства, при которых она у него появилась, нервно глянул вниз, на нефритовое кольцо рукава — бирюзовая бусинка над чёрной никуда не делась. Они качались на шнурке вдвоём, и Люмин заметила, что так же раскачивается и серьга. Затем улыбнулась ему, просто и чисто, — так, как больше никто не умел.       Перья на ней были её, голубые и нежные, но она всё равно погладила их пальцем, как если бы были другими: тёмно-зелёными с грозовым отливом. Палец чуть запутался в прядях, и теперь Сяо улыбнулся уже ей, когда она попыталась привести в порядок взлохмаченные и рукой, и ветром волосы. Потом Люмин задумалась, покосившись на него, и он ощутил лëгкую тревогу от её придирчивого взгляда. — У тебя вообще волосы растут? Никогда не меняются, — внезапно спросила она, не переставая разглядывать.       Он усмехнулся настолько нелепым вопросам: — Ты их уже столько выдрала, а спрашиваешь только сейчас? Разумеется.       Люмин фыркнула, вспоминая его недовольное ворчание каждый раз, когда слишком длинные пряди назойливо заползали под её локти или плечи. — А что ты с ними делаешь? — В смысле? — нахмурился он, а затем стащил с шеи жемчужную нить, стянул на затылке всё отросшие волосы, что уместились в ладони… и обрезал, неровно отпилив ножом. — И всё? Так просто? — засмеялась Люмин, с удовольствием отмечая, как длинные пряди у лица из перчаток вывалились и под нож не попали, — так вот почему… — Что «почему»? — спросил он, по-прежнему хмурясь, — это бесполезно. Смотри.       На её непонимающий взгляд он растворился в тени… и появился вновь, такой же, как был всегда — лохматый и обросший. — Великолепно, — присвистнула она с восхищением, — теперь завидую ещё больше. Никаких проблем с причёской — мечта.       Сяо улыбнулся краем губ, прикрыв ресницами взгляд — Люмин почему-то нахмурилась сама, а ему хотелось посмотреть на неё побольше, но не так явно. — То есть, никаких расчесок? — вдруг спросила она с удивлением и даже капелькой грусти.       Он пожал плечом, как вдруг она схватилась за ладонь и потянула через бурьян к ближайшему дереву. — Что ты делаешь? — послушно опустился рядом, но тут же засопротивлялся, когда Люмин попробовала завалить к себе на колени. — Это же очень приятно! — возмутилась она, не давая встать и привычным, безумно успокаивающим жестом дотрагиваясь до плеч и рук. — Что? — приподнялся на локте, встревоженный, но уже понимающий, что не убежит — что держит она так ласково, что в самом деле бояться не стоит. — Расчёски, — шепнула в ухо Паймон, спикировав рядом вниз.       Сяо недоверчиво лег, не переставая бегать глазами между ними двумя в надежде распознать тайну их сговора, но Люмин действительно достала расчёску и… — Это странно, — сдался он через пару движений, но всё же расслабился, когда она прочесала сперва ладонью, распутав, нежно потянув в пальцах узлы, а потом прошлась расчёской, накинув на неё пряди. — Тебя никогда не расчёсывали? — спросила Паймон, тоже засунув руки в его косматую голову.       Он покачал головой, как смог, на что Люмин только грустно улыбнулась — её предположение подтвердилось, и ей ещё больше захотелось его причесать. И по тому, как он лёг, как расслабилось поднятое плечо, как чуть заметно порозовели кончики ушей, когда на миг отложив расчёску, руки загладили его бережно и почти невесомо, как собственные ладони обвились вокруг неё, спрятались в пышной юбке, а лицом захотелось зарыться в тёплое мягкое бедро где-то под этой самой юбкой, Люмин поняла, что ему очень нравится.       А раз поняла, зачем спрашивать? Поэтому она только тихонько фыркнула, наклонившись, чтоб задеть губами ушко, когда он перевернулся лицом вниз, обнял колени и еле-еле слышно прошептал, что её любит.       Он не сказал «люблю».       Он сказал «бесценно».

***

— До Ваньшу вообще-то недалеко осталось, — задрожал на щеке воздух после того, как Люмин клюнула её поцелуем, — ч-ш-ш, не вставай.       Сяо послушно сложил локоть, на котором привстал, и улёгся обратно — Паймон свернулась на его груди и давно спала, и чуть не скатилась в траву, но всё равно не проснулась, когда он подцепил её и вернул на место. — Могу вас отнести. — А сам? — Сначала на гору и в гавань. — Адептские дела? — понимающе кивнула Люмин, смахнув с плеча севшего на неё светлячка.       Он не ответил, но занервничал, а когда она потянулась успокоить, занервничал ещё сильнее. — Эй, ты чего?       И снова нет ответа. Тогда Люмин выпустила его лицо и равнодушно вздохнула. — Волнуешься, что что-то случилось без тебя? — Как ты поняла? — спросил он уныло, отворачиваясь и пряча лицо, даже если она не смотрит. — Не первый день вместе, — фыркнула, впрочем, не злясь. — Иди, раз надо. Но уверяю тебя, в Ли Юэ всё спокойно. — Откуда такая уверенность? — сипло спросил Сяо, всё ещё лежа на коленях, но уже проявляя на лице очертания маски. — Ты первым бы узнал, — вздохнула Люмин, ощущая, как начали таять под пальцами его плечи.       Она подхватила Паймон до того, как та провалилась бы в траву, и на остатках грусти вдохнула уже разбегающийся с колен чёрный дым. Через Тростниковые острова прогуляется и так. — И как же тебя удержать? — прошёлся тихий вздох. — Вроде как мой, а вроде бы и нет… — Ещё прибежит, — сонно фыркнула Паймон, устраиваясь на её груди поудобнее. — П-ф-ф, помалкивала бы. Уши тут греешь, — беззлобно пожурила её Люмин, — или спи дальше, или пойдём. Я тебя не донесу. — Я почти проснулась, — зевнул снизу вечно голодный рот, — но перед тем, как пойдём… — Что? — Можно ты меня тоже расчешешь?       Люмин согласилась, и её белые, удивительно мягкие и лёгкие волосы перебирала с чувством, ещё оставшимся от вчерашнего дня. Его волосы были другими — чуть колючими даже, непослушными, он ворчал и злился слегка, когда она попыталась вплести в них цветы, но он как будто не дался — даже самый маленький и лёгкий ветер стебли из них выбил, а сами они рассыпались в пальцах, тёмные и длинные. Она трогала их сколько раз, что вряд ли это казалось ему особенным, на её взгляд — но так только казалось.       Он вспоминал зудящее ощущение перьев и не мог себе представить, насколько приятно однажды её нежная тонкая рука прочешет птичий загривок, поднимет чертов прижатый к шее пух и острые короткие пёрышки пропустит сквозь пальцы. Он ещё не принес ей новых, хотя обещал, и, лёжа на коленях, пытался представить, какие понравятся ей больше прочих — у него ведь много, и не только зелёных.       Однажды он коснулся сна — такого нежного и невинного сна, но там, где она всё ещё ни разу не была: среди гор Люмин пасла маленькую овечку и уговаривала её пойти следом, не отвлекаясь на каждую вкусную травинку по пути.       «Какой же ты? — спросила она тогда, смотря вверх и прикрывая глаза от яркости неба. — Покажешься?»       Он улыбнулся её сну и пролетел в нём мимо — быстрый, юркий, чтоб не разобрать деталей. Высоко, но заслоняя солнце.       «Как попугай, — засмеялась она, не желая обидеть, — яркий… Красивый.»       И действительно, перьев было много, и самых-самых разных: маленькие, чуть треугольные голубые перья хохолка; красные, повторяющие живой раскосый взгляд пёрышки ресниц; ярчайшие, во тьме блестящие океанской бирюзой перья плеч — те самые, составляющие рунический узор; невероятно длинные и изящные фиолетовые перья хвоста; нежный, бледно-сизый пух грудины; и, конечно, почти чёрное, дымно-зеленого цвета маховое перо крыла.       Она могла выбрать любые, но почему-то всегда выбирала именно эти — самые тёмные.       На вопрос почему, уже проснувшаяся Люмин, стараясь не краснеть, отвечала, что они похожи на его волосы, а Сяо думал, что в них куда больше от него, чем от всех узорных и ярких других.       Несомненно, Люмин это знала и без всяких подсказок. Потому и касалась волос по-прежнему с щемящим чувством в груди.       Но всё же, пропустив сквозь пальцы гладкие и совсем не напоминающие перья волосы Паймон, она понимала, что любит и те, и другие.

***

      Когда ей впервые приснились волосы совсем другого цвета, Сяо рядом не было. Но он был в последний такой раз — и обнял её, даже не заглядывая в сон. Он понял и так, что ей снился брат. — Какие?.. — тихо спросил, целуя ей макушку, так, чтоб понятно — про волосы. — Удивительно длинные, — ответила Люмин почти без грусти. — Такие длинные, что задевают лицо, если Итэр пробегает мимо. Их… хочется схватить рукой, но они такие шёлковые, что не зацепятся за пальцы. Как ни старайся поймать.       Она всхлипнула, отдав сквозь слезы лёгкий смех, когда Сяо провёл ладонью, разбирая ее светлые пряди, словно пытаясь повторить её собственные руки во снах. — Нет, не такие. Совсем не моя солома. — Вовсе не солома, — ответил он серьёзно, забирая к себе в объятия ставшее податливым тело. — И семья — это хорошо. Даже я знаю. — Конечно, знаешь, — позволила себе улыбнуться Люмин. — Лучше всех других. Ты скучаешь по ним?       Он кивнул, вспоминая когда-то давно случившийся между ними разговор. По иронии — случившийся среди дождя. Тогда он был сломлен каждым обрывком прошлого — ведь своими руками буквально только что оторвал от себя последний, и память о пяти лучших воинах из тьмы теперь действительно стала только памятью. И Люмин тогда пришла, как назло, вобрать как будто как можно больше скорби, чем вообще могла.       Благовония не хотели гореть, фонари были смяты дождём. Наверху, в ветвях, стучали мелко капли; чуть громче стучали друг о друга маленькие деревянные таблички — всюду навешанные адептовы обереги. Темно, в сумерках ещё темнее — мелькает только белым серебром грозовой раскат.       Он сел на коленях прямо в грязь, покрытую белым дождевым пузырём — сел, как истинно сломленный. А Люмин, желая быть истинно сломленной рядом с ним, рухнула прямо за спиной, лицом уткнулась в шею, руками обвила под руками, по груди; и где-то среди струй воды, бежавших по спине, были еë слезы.       Где-то среди воды, бежавшей уже по лицу, были слезы его. «Они бы любили тебя, как я тебя люблю», — сказал он тогда.       То же самое он сказал и сейчас. Сейчас он не был сломлен, но она — была. Но ей не нужно было утешение. — Мне не надо «как ты», мне хватит одного тебя, — улыбнулась Люмин, высушив набегающие слëзы и повторив его прежние слова. — Семья — это хорошо. Теперь ты — моя семья.