В раскатах грома пряталась любовь

— Хорошо, это я, допустим, помню, — промямлил Сяо, щупая пальцами крайне потный лоб. — А как мы оказались здесь? Это… вообще где?       Люмин присела рядом, покачивая ногой, и он поймал себя на мысли, что вообще не слышит её слова из-за шума в ушах. Зато коленкой она дрыгала так залипательно, что его в момент укачало.       Она подвинулась, решив, что ему лучше бы прилечь, но трещать не перестала, и Сяо смог понять только то, как Дэхья довела их до столицы и предложила разойтись. На заданный из вежливости вопрос, куда она направляется, она торжественно объявила, что после драки грязная, как псина, и перед тем, как искать клиентов, не мешало бы помыться. Сяо лишний раз её выбесил, демонстративно показав, как силы тьмы неукоснительно приводят в порядок и его одежду, и тело, но Люмин мгновенно соблазнилась её предложением пойти в местный хамам, а значит, обжалованию это не подлежало. — Ты вроде… платье сдала? — О, это ты помнишь, — удивлённо воскликнула она. — Ну да, надо будет забрать.       Она ведь ненавидела стирать, а ждать, пока прачечная постирает за тебя, можно было с пользой, только вот не во всякое место пускали без одежды. А вот в хамам — очень даже пускали. Что делать с Сяо, решали коллективно и без его ведома, но он воспринял предложение посетить общественное место довольно прохладно, хоть и поплелся без возражений. Ещё более прохладно ему стало, когда Люмин сказала, что надо будет раздеться. Совсем прохладно, когда он разочарованно заметил, что он идёт туда не только с Люмин, а со всеми… Но, в общем-то, Люмин успела подшутить над тем, как он околел на Драконьем Хребте, а сейчас будет удивительная возможность отогреться на год вперёд…       Короче, он мгновенно пожалел, что согласился, когда Дэхья посмеялась: «Ой, ну и дрыщ.» Завернулся в два полотенца с головой и так и сидел надутый, пока Люмин не приспичило домогаться. Ну нет, она вообще-то руководствовалась стремлением хоть как-то поднять ему настроение, потому что терпеть ужасную влажность, тяжёлый жаркий воздух, горячие мраморные плиты и насмешки девчонок у него получалось один только Архонт знает на каких усилиях.       Шёл-то он сюда не поэтому, а потому что Люмин, совсем неплотно упакованная в одно только бельё, соловьём успела залиться, что ей можно будет трогать его, а ему — её, но расходиться пока никто не торопился, а он всё терпел и терпел.       Удивительно, как раньше терпеть приходилось веками, а сейчас и полчаса высидеть невозможно.       Впрочем, она обещала ему массаж, и Сяо с трудом поддался на уговоры отпустить, наконец, полотенце. Затем она заставила лечь на живот, он недоверчиво лёг… Ну, руки у неё действительно были нежные. Люмин пыталась мять крепче, но ей не хватало сил. Он счёл это до того милым, что усмехнулся в локти и так и остался лежать лицом вниз, лишь бы не показывать улыбку. И то, как она старалась и чуть расстраивалась, что не выходит, то, как в белом пару совсем возле лица плавно покачивалось её круглое бедро, как маленький чёрный треугольник и без того мокрых трусов впитывал изредка сбегающие по животу капли…       Сяо терпел тяжёлую моральную дилемму, насколько хорошо он всё же воспитан.       Впрочем, когда перегрев дал о себе знать невероятной сонливостью, он с отчасти облегчением позволил сознанию немножко померкнуть, но оно почему-то померкло окончательно, и он заснул прямо лицом вниз, в бане. Всё же это было лучше, чем смотреть на то, что не можешь потрогать. Во сне он хотя бы не только смотрел, но и мог. — Тебе кошмары, чтоль, снились? — кивнула на его ладони Люмин, намекая на их недавний вид. — Ага, — бессовестно соврал он, радуясь, что сейчас может не краснеть сверх того, что и так есть. — Тебе нормально? — она обеспокоенно потрогала его вдоль тела, на что Сяо бы протестующе заныл, если б мог. — Может, в кровать?       В кровать он сразу согласился, что вообще-то надо, но не по тем причинам, о которых думала она. Однако прежде чем отсюда выйти, надо было одеться, а он мог только вяло отвечать на вопросы, если понимал их суть. Люмин решила, что нет дела, с которым она бы не справилась, принесла мешок его одежды, разложила перед ним и начала одевать.       Начала — сильно сказано, но хотя бы попыталась. Сяо на её возню только фыркал. Люмин думала, что ему плохо, а ему на самом деле было смешно. А ещё он пялился ей в лифчик — с куда большим интересом, чем в лифчик Дэхьи. — Почему я раздеваю тебя за три минуты, а одеваю час? — проворчала она, злясь. — Не думал одежду поменять на что-то попроще?       Сяо только плечами пожал, изображая сонливость. Ему уже более-менее полегчало, но смотреть, как Люмин пытается справиться с его одеждой, было слишком весело. — Давай, надо одеться, мы же не дойдем в таком виде до кровати, — жалобно попросила она хоть немного посодействовать. — А зачем одевать, если опять раздевать? — спросила подлетевшая Паймон, уже довольно давно наблюдая за процессом. — Действительно, — согласилась Люмин. — Ты сняла нам комнату? — Ага, — кивнула она, встряхнув похудевшим кошельком, — за свои услуги требую оплату. — Всё что есть — всё твоё. — Не очень ты сегодня щедрая, — мрачно полетела к двери Паймон.       Люмин её не особо слушала. Она уже поняла, что Сяо откровенно потешается над тем, как ей сложно заставить его просунуть руки и ноги куда надо. — Подожди, — улыбнулся он ей, — попробую так. — А? — она вцепилась в его мокрую шею, совсем не ожидав рывка на руки. — Мы в таком виде на улицу выйдем?       Он глянул на себя вниз — в штаны и майку она одеть всё-таки сумела. — Да прикройся остальным, — кивнул он на охапку своей одежды, — будет быстро.       Люмин кивнула, улыбнувшись, и он выволок её наружу, перенося теневыми рывками по крышам туда, куда указывал её палец. — Ну и молодёжь пошла, — пробормотала вслед Фарузан, столкнувшись с ними на входе, — хоть бы постыдились.

***

— То есть, спать ты уже не хочешь? — Если и хотел, то… — Что ты делаешь? — То, что давно пора.       Люмин заулыбалась, ощущая, что получить передышку будет трудно. — Тут не очень удобные кровати, — кинула она по насмешливому взгляду: один на кровать, другой на него. — Сгодится, — Сяо хищно улыбнулся её догадливости, подумав, что и раскалённая каменная плита была бы неплоха. — Что ж, действуй, — приглашающе изогнулась бровь.       Дальше был разговор тел о том, как много движений ей хотелось: если лиф он с неё сорвал, то трусы снимал нарочито медленно, водя пальцем по ложбинке бедра и их края. То тянул слегка вниз, то расправлял обратно, пока в конце концов ребро ладони щекотливым, но агрессивным нажимом не измяло её последнее желание не желать.       Его голодное нутро до капли впитало выжатую в нагретый воздух эмоцию первого возбуждения от боли, грубоватые сквозь ткань пальцы на мгновение стали ещё грубее, удовольствие сменилось томлением… Он думал, набросится, но вместо этого смотрел, как её аура рывками нагревается до цвета железа на наковальне.       Лиловая — хорошо.       Тело пахнет мылом, маслами, местной восточной отдушкой, которую щедро льют во всё, что только можно сделать ароматным. Запах отвлекает, но вкус точно не изменить.       Люмин вздрагивает — с его языка горячо льёт слюной. Он роняет каплю за каплей, вынуждая ëрзать, не помогая им руками: они сами стекают так, как надо, оставляя у неё дразнящее ощущение предвкушения.       Оранжевый — ещё лучше.       Сяо с усилием заламывает ей в стороны колени. Прогиб в пояснице, нервозный стон, и следущая капля течёт уже мутной и дразнит уже его. На вкус по эмоциям — невероятно сильная.       Ей многого не надо — вцепиться пальцами в волосы, наказать за насилие над волей, тянуть на себя.       «Будь грубым», — покорно принимают поцелуй губы, пересохшие, но всё равно мягкие. Быстрой разрядки совсем не хочется — пусть потерпит хоть немного, хоть часть того, что вытерпел сегодня он.       Совершенное извращение вылизывать губы, когда ей хочется того же снизу, но для Люмин прервать его, остановить — немыслимо.       «Язык», — требует она властно, и он тонет в её стоне, пока отдаёт. Боль, зубы — предсказуемо, но справедливо. Становится жарче. Тела липнут, собирают на себя пот.       Жёлтый цвет говорит, что сейчас её стойкость раскрошится в пыль. Не хватает совсем немного.       Колено намокает, сжатое ногами. Пора: раз хочется грубого трения, самое время легонько облизнуть языком.       Жёлтый выгорает до белого. Голод её желания становится определённым, обозначенным, кормит его голод, жадный до эмоций. Можно нагреть и сильнее, но тогда молот только сломает нежный металл.       Он целует её долгим, затяжным касанием, тянет в себя, насколько хватает упругости тел. Пора забыть про свои желания и ублажать исключительно её.       Во тьме она белая — целиком из света. Даже имя и то означает «свет».       Во тьме она — его.