Белый жемчуг из чёрных раковин
12 октября 2023 г., 14:40
— Вот твоё платье.
Свёрток в руках у Паймон аккуратно развернулся, и она зашуршала в воздухе голубыми концами шарфа. Сяо улыбнулся в подушку, услышав негромкий звон маленьких звёздочек, бряцнувших друг о друга: слишком хорошо знакомый лёгкий звук. Люмин не шевелилась. Она свернулась клубком поверх его руки и спала так крепко, что вовсе не видела снов.
— А, тебе оно сейчас бестолку, — уже нисколько не смущаясь, Паймон закатила глаза, всё же стараясь не слишком смотреть. — Ладно.
Затем кинула платье на кровать, и оно накрыло и оголённое на грани приличия плечо, и безмятежное лицо, и даже Сяо и тому досталось: на него свалился шарф и остался лежать сверху. Он помотал шеей и осознал, что не может его скинуть — не хватает рук. Одну Люмин придавила к кровати, вторую стиснула бёдрами, и эти тиски были куда горячее, чем вся недавняя баня. Пришлось с улыбкой вспомнить, как она там оказалась: он часто терял момент, когда сбитое дыхание внезапно замедлялось, и возросший кислородный голод разрядки нагонял непреодолимую сонливость, стирая из головы все недавние события. Первое время он наблюдал подобный фокус с Люмин, но объяснял это её усталостью и не такой уж высокой стойкостью перед жадно желаемым.
Было бы странным спросить, все ли люди такие. Возросшая логика отношений подсказывала, что на вопрос, как ведут себя другие, Люмин ревниво разозлится. С тем, как мило она злилась, спросить и подразнить Сяо всё же хотелось, но она по обыкновению забиралась сверху, пока он пытался отдышаться, носом ныкалась куда-то в шею и тут же становилась бессовестно тяжёлой и беззаветно спящей, а вопросам суждено было остаться незаданными — даже обдумать что сказать не успеешь.
Если серьёзно — инстинкт жизни справедливо говорил, что в этом кроется особенное доверие. Что он для неё давно не в категории тех хлыщеватых желторотых птенцов, которым сперва придётся пушить перья, чтоб подобраться ближе. Что он теперь владелец не только её тела, но и состояний этого тела: порой неприлично беззащитного и нисколько этим не обеспокоенного. А раз так, следовало бы вес такой ноши хранить бережно и бдительно — так и было всегда, но в этот раз Сяо непривычно ощутил, как веки тянет вниз, расслабленно моргнул разочек и внезапно провалился в густеющую темень сам.
Ненадолго, всего на каких-то пару минут — Люмин-то могла проспать так и полдня — но это ужасно его смутило, и все только что до минутного сна зародившиеся мысли, что было бы неплохо стать полноценной стаей, раз предыдущий уровень доверия давно пройден, он с диким облегчением из головы вымел, убедившись, что не готов, раз по-дурацки забывает сторожить свою вообще-то самку. Про стаю тут нечего и думать.
Вдобавок его уже неплохо пустившее в голове корни ощущение правильных выводов тут же сказало, что Люмин поднимет его на смех, едва услышит любые намёки, в то время как он на самом деле того и не хотел — всего лишь единожды подумал. И, как это бывает с людьми, ужаснулся. С другой стороны, потом он подумал, что рождённые с ним из общего котла густой ярости тоже не имели своих стай, а потом справедливо задался вопросом, может ли вообще иметь детей. Попутно решил приуныть, что в этом отношении всё равно преуспел больше своих когда-то братьев и сестёр, даже несмотря на то, что младший и самый тихий. Дальше его понесло в мысли, что Люмин-то вообще не до того. Из её целей в жизни он мог выделить только безграничное безделье, кексы с орешками и нарочно тыкающие в бока пальцы, когда он этого не ждёт — безобразно щекотно. И всё это желательно как можно дальше от чана для стирки и лишних проблем. А проблем в её жизни было немало, и заканчиваться они явно не собирались.
Тут ему захотелось смеяться. Ну конечно, и кому она лапшу вешать вздумала? «Великий воин»… и великая лентяйка. И ведь верили же! Какие тут дети, когда она одеться ленится?
Пришлось поворочаться сильнее, чтоб наконец сбросить с лица шарф и снова уставиться на её пятнистые от укусов плечи. Уставшая, но свежая — парадокс близости. Сейчас проснётся, потянется и затребует сладостей. Да уж, думается ему, если он и великий воин, то только с её капризами, да и то — проигрывает им снова и снова.
Голова тяжёлая, но мысли в итоге приятные: награда за исполнение её прихотей более чем достойная. А раз всех всё устраивает…
О чем он думал дальше, уже значения не имело: тут Люмин и правда проснулась, сдëрнула платье с лица и заметила, как Сяо покраснел, уличённый в нескромных, но рассеянных взглядах, и с хриплым сонным смехом прилипла губами к шее. Рука, освободившись, обернулась сверху сама, придавив к себе так, чтоб чувствовать и острый край рёбер, и мягкий под ним живот. Она не жаловалась, что слишком тесно, наоборот, тиски его прохладного, почти во всех местах жёсткого тела были… удобными, как минимум. А рука, двигаясь от лопаток вдоль хребта, замирала на месте, как будто выточенном под неё: локоть ложился на талию довольно собственнически, не слишком мягко, но и не грубо. Вторую она и не думала выпускать — перетирала между горячих бёдер, холодную, костлявую и ребристую. Костяшки втирались в кожу почти по кругу — кожу, как будто желающую расплавить запястье; и если Люмин, казалось, хотела оставить на нём ожог, он же, думалось ей, возомнил себя ножом, разрезающим масло. Что ж, доля правды была и в том, и в другом. Люмин осознавать её не торопилась — ей хотелось остаться так ещё хотя бы на часок, потому что пяти минуточек точно было бы мало. А раз Сяо позволял ей спать, вокруг всё было привычно спокойным.
Во всяком случае, он сам прежде спать никогда не хотел, всегда смущённый собственным интересом к Люмин — даже после логичного конца очередной кратковременной прихоти держать её крепче, чем значит «крепко». О, нет, за этим концом как минимум было приятно смотреть: как медленно сходит с груди наполняющая её кровь. Как ей совершенно не хочется двигаться — даже губами шевелить лениво. Кожа, бывшая красной, теперь и вовсе потрясающего оттенка — там, где краснота уступила привычному молочному блеску, сходит на цвет редких розовых жемчужин. Слегка выбеленный лососевый перелив в памяти рождает картину совсем другую: её хочется прогнать из головы, и на ум она не приходила уже давно, но раз взялся однажды любить Люмин любой, так люби до конца — со всеми сквозь неё бьющими моментами прошлого, пусть и не самыми радостными.
Он бы и не вспомнил про этот розовый, вернее, рассветный жемчуг, если б не очередная её подружка. Красивая, надо сказать, девушка, но Сяо как-то уже успел привыкнуть, что вокруг все красивы — совпадение ли, Люмин водила дружбу именно с такими. Она обо всех отзывалась тепло, а он сам что-то вспоминал, где-то услышанное или прочтëнное, о том, как красота влияет на поступки, и как поступки определяют красоту. С сомнительными людьми она никогда не сближалась — пусть он и не относился ко всем её друзьям одинаково хорошо, откровенно плохих связей Люмин избегала как могла. Да даже предвестников Фатуи Сяо не смог назвать однозначно плохими, хоть и ему не понравились оба близко водивших с ней дружбу. Благородные поступки они совершали наравне со всеми, а значит и называться могли ей друзьями или хотя бы приятелями — в том качестве, как она сама полагала правильным. А кто поступал по совести и чести, кто любил свою семью и друзей, кто верил, что его силы идут на благое дело, по его собственным законам жизни мог считаться красивым, и не важно, кто: человек, Архонт или звёздный свет.
Люмин бы не удивилась, узнав, что она для него красивее прочих, но тайну её красоты Сяо раскрывать не торопился. Ему нравилось радовать свой глаз её искренними порывами, в которые не хотелось вмешиваться. Так, например, она без всякой задней мысли подсказала незнакомцу с базара, что его пытаются обсчитать. Торговка по ту сторону прилавка попыталась выставить её воровкой, но Люмин быстро поставила её на место, выцепив из мешка с сухоцветами маленькую гирьку. Сяо удивился тогда — то ли с ним она притворялась слепой, то ли её бытовая сноровка была настолько хороша, что спиной выходило чуять в других обман или зло. В чём-то она очень походила на него, и он за путешествие не раз убедился, что глупо считать её наивной. А раз так, то все её связи неслучайны, все поступки — умышленны… А пока они добры — они безукоризненно красивы.
Но не всякая красота делала ему хорошо. Была и та, что причиняла боль — пусть и фантомную, но всё же боль.
Паймон всё же растолкала их, напомнив Люмин, что в списке сегодняшних поручений есть помощь в театре. Она уже хотела махнуть рукой, но проворонить целую горсть радужных камешков, когда уже половину списка сделали… Расточительно по отношению к своим силам, как минимум. Хотя ленилась она только поначалу, постепенно возвращая себе рвение к любому делу с каждым шагом в его сторону. Если, вытолкав её наружу, Сяо сперва слушал нытьё на всё вокруг, иногда вставляя вместо слов не особо заинтересованные междометия, то потом едва успевал за ней идти, потому что, разошедшись, она хваталась за всё и всюду.
***
Та девушка из театра Зубаира, кажется, расстроилась, увидев хмурое лицо где-то на самом дальнем зрительском ряду. Она наверняка подумала, что Сяо не очень интересно, или он ожидал, что Люмин тоже выступит, когда она притащила сюда за руку и оставила смотреть, но она всего лишь помогала за кулисами, а он всё ждал и ждал. Нилу уже знала, что выбор Люмин был не совсем обычным, да и продиктован был слишком глубоко спрятанными чертами её характера. Однако её опыт говорил, что самые преданные поклонники ждут именно там — далеко, не видно и не слышно, да вот только глаза у них по обыкновению другие. Не такие печальные. А Сяо было, в общем-то, не до представления. Люмин обещала, что ему понравится: люди тут были свободные, ткани на их телах лёгкие, сами тела крепкие и смуглые, души прямолинейные, но он не этим впечатлился. Праздники, танцы, ритуальные или просто веселья ради — всё это проплыло мимо него. За столько лет, пусть он и не был с людьми, обычаев и обрядов своего манерного края, где краеугольными камнями общества были дотошность, дисциплина и послушание, он видел слишком много, чтобы удивиться, даже чему-то, что выглядело по-варварски чуждым и заманчиво привлекательным одновременно. Но этот розовый жемчуг — совсем неброский среди крупных гроздьев золотого бисера на рыжих хвостах — напомнил те далёкие времена, когда всё было совсем по-другому. — Ты чего такой зелёный? — подсела к нему Люмин, отлучив свободную минуту. Сяо покачал головой, не желая объяснять, почему. Слова не складывались и мысли путались — всё как всегда, когда пытаешься обуздать шторм на душе. — Хочешь побыть один? Он вздрогнул, погасшими глазами следя, как золотые каблуки Нилу выбивают искры на протëртом полу сцены, пока она собирает град из букетов и одиночных цветов, и снова покачал головой. — Тогда к тебе сейчас пришлю компанию, — усмехнулась она, жалея его взглядом. Допытываться не хотелось, да и времени на это не было, но свой знак внимания она оставила, а отвечать на него или нет, уже было его делом. Он оценил, наверное, как-то отстранённо, но сейчас бродил где-то в дебрях прошлого без возможности кратко и ёмко выразить всё, что всплыло в памяти. Люмин ушла — бесслышно; с запозданием Сяо понял, что антракт кончился, и представление продолжается, музыка куда-то отдаляется, а он смотрит в пустоту над яркими рыжими лентами волос. — Она чудесно танцует, да? Сяо кивнул, потом осознал, что это сказала Паймон, которой рядом уже давно не было, и усмехнулся. — На разведку прислала? Паймон пожала плечами, пережевывая закрученную улиткой булочку с повидлом. — Сказала, тебе грустно, — ответила набитым ртом и уселась рядом, потом поняла, что смотрит на чужие спины. — Отсюда ж ничего не видно. — Я и смотрю… не очень-то внимательно. — Тебе не нравится представление? — удивилась она. — По-моему, тут смысл только в том, какая она хорошенькая. И волосы у неё такие чудесные. Сяо вдруг понял, чем Нилу напомнила ему Индариас — волосами, как жидкое пламя. И жемчужины эти — Бонанас дарила ей такие же, подбирая оттенки жемчуга как можно краснее. Это было невозможно — не бывало жемчужин краснее тех молочно-розовых, что её собственными пальцами были вплетены в огненные косы. Косы не держала ни одна лента — едва ей стоило стянуть их, как пламя обращало её в пепел. Он помнил, как вместе с Бонанас дразнил её — ей не нравилось приближаться к воде, враждебной к острому пламени. Густая толща вод пугала её, и как бы Якша, рождённая из волн, ни пыталась успокоить, у неё ничего не вышло. Но кое-что она всё же могла. Он помнил и границы древнего моря, и острова, ещё не разрушенные временем, морские вулканы, погрузившиеся на дно руины доархонтовых времëн, коралловые рифы, полные маленьких пёстрых рыб — Бонанас говорила, что море разрушительно лишь там, где обычно нет и его капли — и на границе волн, где светлые гребни щекочут небу брюхо, они когда-то играли вместе. Его крылья резали воздух, её плавники — волны, и Индариас, с морской дали видная на берегу весёлым костром, не находила себе места, пока они пытались доказать, что глубина не так страшна, как может показаться. Под ней таились сокровища жизни: древние реликтовые звери, белый песок дна и каменная крошка тех же колонн, что сейчас подпирали небеса. Сокровища смертных тоже там были: внутри раковин прятался круглый жемчуг. Они ныряли вдвоём, со дна вытаскивая одну за другой, потом рассматривали на солнце их перламутровый блеск, а те, что были реже всех — розовыми, дарили Индариас. Из белых собрали нить уже ему, и каждая такая жемчужная бусина теперь осталась с ним затëртым воспоминанием, где бусы его жизни уже не казались важными. Их истоки ушли далеко, а утрата близких давно была обдумана, осмысленна, пережита… Но не забыта. «Я всё ещё помню вас.» «Я всё ещё вижу вас в других.» Сяо потрогал пальцем свои бусы и подумал, что обязательно однажды приведёт Люмин на тот самый берег — его отмель давно вымыта гладким щебнем. По ночам там светятся медузы, почти повторяя на воде рисунок неба. Он постарается достать со дна хоть один розовый жемчуг — и наверняка не сможет, потому как дышал под водой только милостью Бонанас, обращённой в дельфина, но белый точно достанет. А дальше пусть Люмин сама решает, что с ним делать: подвеску, серьгу или кольцо. На мысли о кольце он усмехнулся, но тут Паймон задëргала его за руку. — Кое-кто пялится, а ты даже не видишь. Сяо вздрогнул, перестал перекатывать в ладони нож и обернулся. Глаза, смотревшие на него, искрились, кажется, всей зеленью мира.
