В раскатах грома пряталась любовь

— Ну, что нового узнал?       Карты Люмин успела спрятать, но вот фантики предательски шуршали под партой от каждого движения. Казалось, они были созданы, чтоб раздражать собой. Сяо, конечно, заметил, но упрямо проигнорировал — как и пятнышки от шоколада в уголках губ. Он сел рядом, но всё равно чуть в отдалении, как будто всё равно оставил её одну, и смотреть перестал, предпочитая отдать внимание голосу человека, довольно монотонно что-то вещающего про уместные случаи олицетворения животных и не очень.       Странник глянул на Нахиду сверху вниз, изобразив лицо, когда тебя спрашивают о чём-то максимально неинтересном и похожем на ежедневную рутину. Она на это не купилась — хихикающая Люмин одним своим видом выдала, что вряд ли он усердно слушал, значит и рисуется бессмысленно, но он всё же обладал способностями мыслить и фокусироваться на знаниях так, как никто другой не умел.       Академия была скучна. Изучать культуру и достижения людей пост-фактум, уже состоявшиеся и доказавшие пользу, казалось ему невероятно скучным. Куда интереснее было выносить приговор в момент создания чего-то нового: разовьётся ли идея в движение настолько совершенное, чтобы улучшать себя самостоятельно? Самообновление, самоподдержка — есть признак гениальности, хотя подлинной гениальности достичь по его мнению невозможно. Подлинная гениальность в подтверждениях не нуждается: она универсальна и, что смехотворно, общеупотребительна. Вовсе не единична, как может показаться — не для одарённых, не для избранных. Она потому и гениальна, что нравится всем — каждый может заметить и оценить её прелесть. И совершенство ей не нужно — пусть будет грубовата, не так уж чрезмерно тонка как изящно сработанная вещь, как собственность элиты…       Он позабыл про вопрос, уставившись на белую завязку на чужой перчатке. Вот она, гениальность — достаточно хороша, чтоб нравиться всем. Бывают, однако, воспитанные по-другому — бывают личности, как он — решившие, что общее не для них, и самые чистые бриллианты созидания искать надо не в небе над головой, доступном каждому, а где-то глубоко в земле — искать, преобразовывать… Работать над рукотворной идеей искусно и трудно — а всё ради того, чтоб рядом положить идею небесную, и чтоб сторонний зритель не нашел изъянов…       Только и всего?       Вся сила мыслящего существа нужна, чтоб имитировать природу?       Да нет, он бы так не сказал, хоть и думал веками. Он сам был идеей — незавершённой, и от того было больно — потрясающе больно, чтоб ощущать себя живым. Временами Странник думал и над тем, считает ли Эи себя этой идеей — как продолжение его самого. О чём она думает, оставаясь в полном уединении, паря над пластом воображения, создающего обитель? Видит ли она изъяны так, как привык видеть он? В чëм она лучше и совершеннее, если так жестоко жизнь обошлась с ним, а не с ней?       Прошлое говорило, что лучше не стать. Архонт жизни говорила, что «стать» попросту невозможно — надо не «стать», надо «быть». Надо жить, добиваясь гармонии с собой, а собой видеть своё отражение, полное недостатков и противоречий. Возвращаясь к идее, не надо её трансформировать, преобразовывать — надо понимать её суть в том первозданном виде, какой и был задуман. Но всё же, с первой же возможностью отказаться от своей персональной идеи, он сделал это и ни о чем не жалел.       Но отказаться от рядом сидящей женщины было куда сложнее — и уж точно не тогда, когда она чужая. — Тема про басни слишком прямолинейная, — аккуратно пришла Люмин на помощь. — И так понятно, что людей обзывать не этично, вот и отдуваются животные за наши худшие качества. — А что ты об этом думаешь? — спросила Нахида, слегка злясь на его по-прежнему пустоватые глаза. — Тебе пересказать лекцию или разбор сделать? — закатил он глаза, уже чувствуя, как спящая в ней сила жизни пробирается в мысли, недавно ещё полные карт и насмешек над Люмин. — Хочешь знать моё настоящее мнение, а не поучительную лапшу для ваших ушей? — Я хочу, — хихикнула Люмин, чувствуя, как он начинает злиться, а студенты на ступенях ниже — заинтересованно оборачиваться. — Вот ты, — обратился он к Сяо, — назови какую-нибудь пару. — Стрекоза и муравей, — чуть помедлив, ответил Сяо.       Здесь Сяо почувствовал странное веселье, переглянувшись с Люмин — такое, как будто смеëшься над своим младшим братишкой. — Стрекоза и муравей? — усмешка вышла слегка злобной. — Да кому в голову пришло сравнить их? Кирпич системы и догорающая искра. Невероятная глупость.       Этим с Нахидой делиться не хотелось. Да и мысли пусть только попробует прочесть — наткнëтся на блок из раздражающих мелких насмешек, а их не так-то просто преодолеть. Под ними всё равно окажется ещё одна броня, на этот раз глухая и неприступная — холодное отчуждение. — Привлечь кого-то да ждать конца — вот и вся стрекозиная судьба. Муравей потеет не на себя, а на благо муравейника — это и не жизнь даже. А она… Она рождена блестеть от бликов реки и солнца, кружить над водой и переливаться, как радуга. До тех пор, пока кто-то не схватит её разукрашенное тельце и не пришпилит иголкой к бумажке. Но зато эта жизнь ярче и честнее, чем все до одной жизни муравьёв.       Нахида его чуть не ударила, но потом просто вздохнула. — Ты неисправим. Ладно, пусть так.       Сяо глянул на свою стрекозу — её ведь действительно ничего не заботило, но он любил её и такой — притом больше всех. — Девушка в белом на последней парте, — внезапно обратился к ним лектор, — вы так увлечённо общаетесь. Я вас впервые вижу. Может, выйдете к доске?       С Люмин на мгновение сползло лицо, потом она опомнилась и, вернув хорошее настроение, охотно встала под смешки уже с двух сторон. Уже через минуту она под одобрение лектора что-то медленно писала мелом перед всеми, вспоминая знания, позабытые за тысячи лет.       Последняя парта затихла.       Сяо не мог отвернуться от кончика мела, которым она, морщась, пыталась писать так, чтоб не шкрябать ногтями по доске. Выводя буквы, осторожно двигалось плечо, острый край лопатки выглядывал из-под платья… Она старательно прикидывалась дурочкой, и очень успешно, но от его глаза не укрылось. И улыбалась она именно ему, а не кому-то другому.       Так-то они спонтанно захотели посмеяться над ней, но с уроком она справлялась слишком складно, чтоб вообще было смешно — как заправская учительница. Даже Нахида заслушалась, пока не отвлеклась на жёлтую пташку, клюющую с парты маленькие крошки от конфет.       Пташка покружила рядом, привычно выбирая насестом Странника, но от Нахиды не укрылся момент, когда она пересела на Сяо и что-то почти бесшумно защёлкала на ухо клювом. — Он с ней говорит, что ли?       Она кивнула, пряча под парту рамочку пальцев. — О чëм можно говорить с птицей? — Лучше… не объяснять, — покраснела она от того, что случайно подслушала чужие мысли, — а понять самому.       Возможно, это не было вежливым, но ей в тот момент отчаянно захотелось, чтоб Странник это услышал, так что она схватилась за его палец и поделилась всем, что узнала сама.       Все звери говорят о своём — все звери часто жалуются на тяжёлую жизнь, но ни один из них никогда от неё не откажется. Но будь ты козой, что доела последний на дороге клевер, будь волком, от холода и голода воющим луне о ненависти, будь петухом, прощающимся с курицами перед плахой, язык любви у тебя один. И в нём не выделить оттенок чего-то одного: это слово комплексное и сложное. И «пара», подобранная человеком — слово для любовника и супруга — на языке животных значит слишком много.       И друг, и душа, и владелец, и опора, и хозяин, и раб, и слуга, и пропасть, и защита, и собственность, и дар, и нужда, и борьба, и будущее, и текущее, и жажда, и её утоление, и самая последняя надежда.       А всё, что птица у него спросила, было лишь этим: — Она твоя…? — Моя, — тихо ответил Сяо.       В этом был самый ценный урок. — Ты ж тоже учился когда-то? — негромко спросил его Странник. — Ага. Один в горах сидел и смотрел в одну точку. Вот и всё учение. — Поверь, тут не лучше. А вам правда девок трогать нельзя? — Никого нельзя, — усмехнулся Сяо, вспоминая очень далёкое прошлое. — Знаешь, что? — Что? — Почерк у неё уебищный. — Согласен.