В раскатах грома пряталась любовь

      Приятно возвращаться туда, где ждут. Дома всё по-старому: скрипит водяное колесо постоялого двора, лифт сломан, крыша течёт и дел полно. Опять в комнате бардак, опять впереди праздник морских фонарей, и работы перед ним много, но кое-что отличается. Нечисть побаивается приблизиться: с густой стаей чёрных скворцов летит ветер, обещающий принести и весеннее тепло. Каждый цыплёнок знает, что ночи теперь тихи от сумерек и до предрассветной тьмы — Сяо вернулся.       Птичий народ крайне болтлив и на хвостах носит сплетни: о том, какой он глупый, раз когда-то пожелал остаться среди двуногих. Они же уродливые: лысые, без перьев, к земле привязаны и вместо свиста говорят по слогам. Он раньше заносчиво им отвечал, что следить за миром людей он должен в форме людей: они не поймут птичьего, а то и вовсе испугаются. Что облик он сменил на тот, что был им близок и понятен… а вовсе не ради того, чтоб та двуногая шептала на ушко, как он мил, и дарила своё барахло.       А она бы и так шептала, что он свеж и юн и в любой форме красив. Какая разница, веснушки на плечах считать или пёрышки?       Кажется, их ждут другие: праздник и вовсе не праздник, если не увидеть её — каждый раз непременно в новом платье, и его, неизменно мерящего шагами городские крыши. Теперь ходит слух, что они обязательно побудут вместе, а увидеть — хотя бы разочек и одним глазком — сулит на весь новый год удачу в любви. Странно это всё, сказал бы Сяо: как может праздник когда-то скорби сначала стать проводами зимы, а потом перерасти в любовь и надежду? Как вместо тёмного духа, стряхивающего с плеч только мрак, о нём заговорили как о символе этих дней? — Как это называется? — спросил он Люмин. — «Маскот», — ответила она чужеземным словечком, а он из него запомнил только про какого-то кота.       Паймон в этот раз повезло больше: из Сумеру домой они привезли чудесную васильковую ткань. Мода на голубые цвета, к счастью, в Сумеру никогда не проходила, но конкретно за популярность этого цвета стоило благодарить Нилу. Платье получилось лёгкое и с пышными рукавами — как раз такое, как хотелось.       Люмин ограничилась простым жакетом и шарфом. По памяти прошлых лет одеваться стоило теплее: после фонарей и фейерверков зеваки расходились спать, а вот для неё прелесть ночи только начиналась, и проводила она её не в людской толпе, но и не одна. — Всё жду, когда ты скажешь: «Может просто никуда не пойдём»? — Если уж смертные ждут целый год, как я могу отказать тебе? Тем более, вы явно готовились.       Никуда не пойти, конечно, хотелось. Хоть раз остаться дома… Нет, исключено. Она же обязательно передумает и всё равно потащит за собой — пусть уж лучше сразу. Быстрее устанет, под самую ночь заноет, что ноги устали — шутка ли, столько танцевать, — подмерзать начнёт и не захочет отлипать. Паймон предательски начнёт зевать, ей тоже захочется, и ещё через часок Сяо придётся взвалить их обеих на руки и отнести сладко сопеть на кровать. Только будет это не здесь и не сейчас, а в преддверии зари, где-то на горе под новым Дворцом Нин Гуан, на которой так удобно смотреть, как огоньки улетают в небо и разрываются на пёстрые искры.       До этого вечер будет насыщенным, но совсем недолгим — когда весело, о времени забываешь.       Пару раз Люмин даже заставит с крыши слезть — попробовать жареную пастилу с орешками… И затолкает в палатку для гаданий.       Там его и Паймон ждут их собственные предсказания… И та самая девушка-большая-шляпа, которая очень будет стараться не улыбаться Люмин. Когда Люмин даст ей денег, она сначала не возьмёт, впервые в жизни признавшись, что на праздниках искусство гаданий позволяет заработать столько, что можно хотя бы месяц наперёд не думать об арендной плате… Но кошель красноречиво позвенит платой за месяца три, бряцнет о ножку стула курильница, зашуршат красивые потрёпанные карты…       Тонкие запястья Моны зазвенят браслетами, пальцы затасуют колоду, а Паймон попросит нагадать хотя бы один мясной пирог. Сяо вытянет Луну, а Люмин, покраснев, откажется, потому что по странному совпадению зеркала вечно бьются, свечи гаснут, а у гадалок случаются припадки, стоит кому-то заглянуть в её будущее. Мона улыбнётся и сунет карты Паймон, уверяя, что та сможет ничуть не хуже.       Люмин вытянет Звезду и весь вечер будет вспоминать, где же это уже слышала: Луна и Звезда.       Потом Сяо сбежит, как всегда, треснуть кому-то копьём, а потом посреди поля остановится и глупо уставится в небо. Смотреть тут некому, но розовеющие уши всё равно хочется прикрыть.       «Ты котик», — прошуршит из уха в ухо голосом Люмин, много-много раз. — Сколько ты их отправила? — спросит он, как раз перехватив её руку перед тем, как отпустит очередной небесный фонарь. — Не считала, — ухмыльнется она, — а что? — Другие адепты их вообще-то слышат, — проворчит он.       Своего она всё же добилась — снова пойти в Гавань с ним, иначе в небо улетит ещё какое-нибудь милое слово. По дороге их окликнут — это будет весёлая девица с инадзумским бантом. — Культурный обмен? — понимающе усмехнется ей Люмин, заметив, как она глазеет на людей. — Мастер фейерверков такой праздник не пропустит, — отсалютует ей Паймон.        Ëимия сунет им в руки пёструю ракету, но Люмин вежливо откажется, вспомнив, что своего часа ждёт своя — та самая, призовая с турнира жуков — и, улыбаясь, потащит Сяо запускать. Они заберутся на гору, подальше от всех, Люмин достанет лук…       Он ухмыльнется, понимая, почему она выбрала меч — с тетивой не особо в ладах. Запахнет фитилëм и детским восторгом — он выстрелит, даже не заметив, что обжёгся, а Люмин прижмётся, зажмурив глаза от шума. — Всё просмотрела, трусиха, — шепнëт он ей в макушку, улыбаясь тому, как светлые волосы блестят отражением опадающих огней. — Становишься предсказуемой.       Она засопит строптиво и толкнет повыше живота — она знает, куда толкать, чтоб уронить на землю. Сяо, естественно, потянет за собой и по траве её прокатит под шум новых хлопков, потом, удивлённый, уставится на гавань. — Испортили, кажется, праздник, — неловко почешет он шею, поняв, что фейерверки из-за них пустили на час раньше. — Ну и пусть, — посмеётся Люмин. — В первый раз?       Он покачает головой и следующий её смех не услышит — и разозлится слегка на непрекращающиеся хлопки. — Шумно, пойдём отсюда. — Пойдём.       В Ли Юэ станет по-дневному светло. Дворы наполнятся лаем, дома — песнями, трактиры — ударами кружек. Где-то засербает чаем консультант Ваньшен. Госпожа Ху Тао предложит выпить за успех в новом году, а он вежливо откажется, сославшись на возраст, в котором полезен только чай. Она пошутит, что не видать тогда повышения, но Чжун Ли только полугорестно-полушутливо вздохнëт.       Алькор, плеская в борт волной, качаясь, встанет на якорь. На баке, дыша праздничной ночной гарью, вместе с чайками сядет Кадзуха, а по трапу, гремя каблуками, пройдёт тяжёлой походкой Бэй Доу. За спиной кто-то посмеётся, что достаточно рядом постоять, чтоб опьянеть — и то ли это будет грубый комплимент, то ли лишь намёк, что разит от неё за версту. Этот смех Кадзуха знает хорошо, как и косички и берет.       Венти сегодня не пьян, а даже если выпить хочется, на остаток года он оставил последнее дело, к которому стоит отнестись пусть не со всей серьёзностью, но хотя бы не пригубив.       Над ними снова громыхнëт, подкрасив лица красными огнями, и он найдёт те рифмы, что так давно искал.       Гром ведь бывает не только небесных слез, но и фейерверков, а это уже о многом говорит.       Он сядет, лиру достанет, услышит поодаль свист листа, так похожий на морские шанти прежних лет. Свист наложится на ноты, а мотив подберётся сам собой, а всё ради песни, что он когда-то обещал Люмин: «Стригущей поступью, не шелохнув рогоза, Коснувшись только глади чистых рек, Взрывая шерсть небес и вызывая грозы, Дух ветра шелестел, прищурив края век. За ним стремглав бежало тихо время, Росла в песке высокая трава. Пролитая дождями до посевов, Не трескалась неплодородная земля. Цвели в долине нежным цветом вишни, В лощинах низких гор свистели соловьи, Что знали тайну луга и пустыни — Тайну запрятанной от всех большой любви: Что лился вместе с ливнем Капля за каплей яд, Что скверной был пропитан Каждый свистящий шаг. Но его грело солнце — Мрак оно смело жгло, Так проросли колосья, Зрело любви зерно. Это всего лишь легенда — В мире таких и не счесть, Только вот знал я девчонку: «Девочка-добрая весть», Что духа себе приручила, Была и мила, и умна, Улыбке его научила — Со мной даже выпил до дна! Порвался просвет одеяла Из серых и низких гроз, Радугой солнце играло В каждой из тысяч слëз. Бытует молва среди люда, Те сказки забудутся вновь: Куплеты барды испортят, Исчезнет из песни любовь. Грозу окрестят непогодой, А солнце — надменной жарой. Но там, где вечная стужа Целует плавящий зной, Где рыба клянётся порогу, Что бег реки — жидкая жизнь, Где скованный льдами оттает, Где пеплом покрытый родник Золы пожарищ разбавит, Где ястреба сумрачный крик Встретится с шелестом шёлка; Погаснет в небе луна, Засыпятся звёзд тех осколки, Что девочка-свет принесла. Вот о чëм птичьи трели Льют до рассветной зари, Ни до чего им нет дела, Только хвостами трясти, Но если ты веришь в чудо, Ты споëшь вновь и вновь: Там в грозовых раскатах Пряталась любовь.»       Люмин об этом узнает много позже, а вот Сяо с первым лучом рассвета — от чаек, что Венти собрал на концерт.