Княжна

      Путь до Новиграда занял у Цири несколько дней, но с Кирином время летело быстро. Он оказался не просто вынослив, а будто рожден для скачек. Его черная грива развевалась на ветру, а мощные мышцы красиво играли под гладкой шкурой. Между всадницей и скакуном быстро установилось полное понимание, словно они всегда были предназначены друг для друга. Цири говорила с ним, напевала обрывки эльфийских баллад, и конь отвечал ей тихим ржанием, шевеля ушами так, будто и впрямь понимал каждое слово.       Она избегала больших дорог, следуя по проселочным тропам и лесным чащам, где её внешность привлекала меньше внимания. Но даже здесь, в глуши, до девушки доходили отголоски событий из Третогорского замка. На постоялом дворе в какой-то деревушке она услышала, как двое пьяных крестьян с восторгом обсуждали «ту самую девицу, что порвала всех на королевском ристалище». Цири, сидя в углу таверны с кувшином сладкого эля, лишь усмехнулась про себя и дотронулась до броши, приколотой к отвороту ее походной куртки.       Но чем ближе ведьмачка подъезжала к Новиграду, тем мрачнее становилась атмосфера вокруг. Воздух, некогда напоенный ароматами специй, масел и яств, ощущался в разы тяжелее, теперь пропитанный запахами дыма, нечистот и людских скопищ. А главное — изменились и сами люди. В их глазах всё чаще проскальзывала некая настороженность и даже злоба.       Однажды Цирилле пришлось свернуть с дороги и увести Кирина в чащу, пропустив мимо отряд королевской стражи. Солдаты с суровыми лицами ехали быстро, и ей на мгновение почудилось, что кто-то заметил ее, но все обошлось. Тем не менее, ведьмачий медальон слабо дрогнул у неё на груди, словно предостерегая о чем-то.       Наконец, вдали, в мареве тумана и дыма, показались грозные стены вольного города Новиграда. Он стоял, раскинувшись на обоих берегах реки Понтар, опутанный паутиной улиц и каналов. Цири почувствовала знакомую смесь возбуждения и опаски. Этот город одновременно был воплощением всего, что она ненавидела в людях и всего, без чего уже не могла жить. Ведьмачка въехала в город через оживлённые ворота, растворившись в толпе извозчиков, маркитантов, паломников и прочего сброда. Здесь её перестали замечать. Новиград пожирал всех без разбора.       Город кипел жизнью, как и прежде, однако на главной рыночной площади, пустующей от шумных музыкантов и танцоров, разместилась королевская стража, а по дворам совершали обход важно вышагивающие солдаты. Сердце Цири ёкнуло, когда она свернула на одну из узких, грязных улочек старого города. Воздух здесь был густым и тяжёлым, пахнущим дешёвым кислым пивом, человеческими испражнениями и нечистотами. И ещё чем-то горьким и знакомым. Страхом. Все дома были разворочены — ставни выдернуты, двери выбиты, стекла разбиты.       На стене одного из домов, выбеленной известью, алела свежая, небрежно намалёванная краской надпись: «Смерть нелюдям!». Чуть поодаль она увидела то, что заставило её кровь похолодеть. Посреди площади на ещё дымящемся кострище чернели обугленные столбы. Горько пахло палёным мясом и волосами. Несколько городских стражников лениво отгоняли от места казни слишком любопытных зевак.       Цири отвернулась, сглотнув ком в горле. Перед её глазами встали не новиградские улицы, а пылающая Цинтра. Крики. Дым. Запах смерти, тот самый, что преследовал её всю жизнь. Она резко дёрнула поводья, заставив Кирина фыркнуть и взбрыкнуть, и повела его прочь, подальше отсюда. Ей нужно было убежище. Место, где она могла бы на время перевести дух. И она знала, где его искать.       Цири уверенно направила Кирина по боковой улочке, обходя следы погрома и облавы, а через десяток покосившихся домишек ее взору предстал кабаре «Хамелеон», ярко оформленный в лиловых тонах. От всех зданий в этом райончике он выделялся пестрой аляповатостью, которую ему мог придать только один человек… Цири привязала Кирина в тёмном, пахнущем сеном и овсом закутке позади здания, оставив ему на прощание кусок сахара, и постучала в чёрную, обитую железом дверь.       Дверь слегка приоткрылась.       — Закрыто! — проскрипел за ней хриплый голос. — Приходите вечером.       — Я не за развлечениями, — твёрдо ответила Цири, откинув капюшон с головы. — Я к Лютику.       Дверь распахнулась шире, и на пороге возникла коренастая фигура Золтана Хивая. Его борода, заплетённая в замысловатые косы, была густо испачкана чем-то, похожим на пивную пену. Черные глаза, маленькие и колкие, оценивающе оглядели девушку с ног до головы, задержавшись на медальоне и шраме. Выражение лица краснолюда мгновенно смягчилось, сменившись на удивлённое, а затем и на радостное.       — Чёрт побери! Да это же Цири! — он распахнул дверь полностью. — Вот так встреча! Проходи, девочка, проходи! Давненько от тебя не было вестей…       Он провёл её через полумрак зрительного зала, где полуобнаженная девушка лениво репетировала танец на пустой сцене, и пропустил в небольшую комнату за портьерами. Там пахло убийственной смесью шафрана, похмелья, лавандового масла и пота. На столе, заваленным нотами, обглоданными куриными ножками и огрызками яблок, распластавшись по столешнице, лежал человек в модной сливовой шапочке с гусиным пером.       — Лютик? Посмотри-ка, какие гости к нам пожаловали! — гаркнул Золтан, приблизившись к столу. Страдающий от похмелья бард не отозвался.       Тогда Цири взвесила в руке пузатую бутыль с остатками превосходного Меттинского розового вина, валявшуюся рядом с локтем Лютика, после чего с гримасой сожаления о том, что приходится переводить столь изысканный продукт, опрокинула остатки на многострадальную сливовую шапочку, как ее наставлял Геральт. Поэт ожил, издав нечленораздельное ворчание, и вытаращил на нее мутные глаза, картинно схватившись за пересохшее горло. Еще большего апогея его возмущение достигло, когда он обнаружил, какая участь постигла вино, с которым он планировал провести все выходные.       — Смилостивьтесь, — пробормотал Лютик, уныло наблюдая за тем, как по столешнице расплывается мокрое пятно. — Умираю от жажды…       Цири любезно подала ему графин с водой. Лютик осушил добрую треть, пролив остатки на испачканное в вине жабо рубахи.       — Это что, вода? — недовольно вопросил он, причмокнув губами. — А где, позвольте спросить, мое благословенное Меттисинское розовое вино, которым я планировал начать свое утро?       — На Вас, сударь, — весело отозвалась Цири, сверкнув глазами.       — Знакомый голос… Да, да, я припоминаю этот дерзкий тон… — Лютик убрал шапочку, съехавшую на глаза, и расплылся в дружелюбной улыбке. — Давненько ты к нам не заглядывала, Цири. Мы уж начали было думать, что ты совсем забыла про старых друзей.       — Забыть? Вас? Ну что ты! — воскликнула Цири делано обиженным тоном. — Не представляешь, как я рада нашему воссоединению. А ведь и вправду, как давно меня здесь не было… Все так изменилось. Приятно видеть, что вы все еще на плаву.       — А ты, я смотрю, совсем не изменилась. Все такая же озорница. Дай-ка я тебя обниму, — поэт раскрыл руки для объятий, и Цири с готовностью шагнула в них.       Некоторые вещи в ее жизни оставались неизменными — например, искренняя радость от встречи в глазах друзей. Лютик крепко обнял девушку и, похлопав по спине, отстранился.       — Ну, как вы тут поживаете? — с любопытством оглядев беспорядок в омещении, поинтересовалась ведьмачка. — Кажется, у вас была веселая ночка.       — Ох, это уж точно, — схватившись за голову, ответил Лютик. — Вспомнить бы еще, почему тут такой погром… Золтан, не твоих рук дело, часом?        — Обижаешь, — проворчал краснолюд, занятый набиванием трубки. — А не надо было вчера так напиваться. Твои работницы тут такое устроили! Думал, уж не разниму их. Они, видишь ли, вознамерились выяснить, кто из них лучше танцует. А тебе, знай, подливали, чтобы ты для них песни горланил, да погромче, на все лады.       — Ну я их, — сердито застонал Лютик, отчаянно желая опохмелиться. — С ними больше не пьем. До драки-то дело не дошло, надеюсь?       — А откуда, по-твоему, тут такой бардак? — усмехнулся Золтан. — Вот, Цири, устраивают тут всякие пьяные балаганы, а мне потом с ними нянчиться…       Не выдержав, Цири прыснула в кулак.       — Знаешь, по чему я соскучился? — спросил краснолюд, попыхивая трубкой. — По тому, как сталь звенит о сталь. Что скажешь, девочка? Проведём небольшой дружеский поединок?       Глаза ведьмачки тут же предвкушающе загорелись.       — Ну, это я с радостью, — задорно ответила она, обнажив Ласточку и сделав шутливый реверанс.       В ответ Золтан Хивай вынул свой закалённый во многих боях сигилль из ножен и встал в боевую стойку.       — Да вы оба, верно, совсем сдурели? — скептически поинтересовался Лютик, закатив глаза. — Золтан, разве так встречают старых друзей? А ты, Цири? Геральт не одобрил бы подобное поведение…       Не обращая на его увещевания никакого внимания, Цири с Золтаном схлестнулись в танце клинками. Ведьмачка, ощущая себя вновь в своей родной стихии, заплясала с мечом в руке, легко маневрируя Ласточкой. Золтан, будучи значительно ниже и кряжистее нее, ловко и точно парировал выпады девушки, иногда вынуждая ее отступать.       — Слишком медленно, — подначила его Цири, уклонившись от очередной стаки.       В ответ краснолюд извернулся, быстрым движением произвел атаку, которую она молниеносно отбила в полупируэте. Сталь встретилась со сталью и высекла искры.       Цири почувствовала знакомый, острый восторг боя — тот самый, что выжигал все лишние мысли, оставляя в голове лишь трезвую ясность.       — Уж не устал ли ты, Золтан? — бросила она лукаво.       Краснолюд лишь хрипло хмыкнул. Он не бросился вперед, как ожидала Цири, а сделал короткий, мощный шаг в сторону, заставив ее развернуться, и тут же пошел в низкую атаку. Его короткий клинок метнулся к ее коленям, вынудив Цири высоко подпрыгнуть. В воздухе она успела перевести меч в защитную позицию, блокируя следующий, восходящий удар снизу вверх. Удар был такой силы, что онемела вся ее рука от запястья до плеча.       Золтан вынудил ее уйти в оборону серией коротких, дробных ударов, каждый из которых она парировала, отступая по кругу. Скрип ее подошв по каменному полу, звон стали, прерывистое дыхание — все слилось в единый, яростный ритм. Цири перестала думать о победе, отдавшись азарту боя и пытаясь предугадать направление следующей атаки.       Золтан, уверенный в своем превосходстве, чуть шире расставил ноги для более мощного рубящего удара, и Цири не стала отступать. Резко шагнув вперед, она отвела его удар в сторону Ласточкой и, используя инерцию противника, провернулась на пятке, нанеся плоской стороной меча короткий, хлесткий удар по его спине.       Доспех глухо прогрохотал. Золтан крякнул от неожиданности и покачнулся, едва не потеряв равновесие. На его широком лбу поблескивали капли пота, а на губах играла одобрительная усмешка.       — Ну добро, добро, — довольно усмехнулся он, вернув сигилль в ножны. — Выдержка у тебя хорошая, прямо как в старые добрые времена. Заставила попотеть старика. Только Геральту об этом ни слова, договорились?       — Договорились, — улыбнулась Цири. — Спасибо за поединок, друг мой.       — Всегда к твоим услугам, — кивнул краснолюд, тряхнув бородой. — Слушай, Лютик, а есть у нас чего-нибудь выпить? Цири-то, верно, утомилась в пути, а мы встречаем ее с пустыми руками.       — Для нашей Ласточки найдется. Неси все, что найдешь в погребе: ветчину, яблок, хлеба и того Туссентского красного, что я припрятал для особых случаев! Наша девочка вернулась, а это надо отметить, как следует, — засуетился Лютик в ответ.       Пока Цири с аппетитом уплетала еду, бард сидел напротив и, время от времени, отпивал вино из своего кубка, касаясь струн потрепанной лютни и выбивая из нее сладкозвучные аккорды. Золтан устроился рядом, пуская кольца дыма из своей трубки.       — Ну, рассказывай, что у тебя нового, — налив девушке еще вина, произнес Лютик. — В каких приключениях успела побывать, в какие передряги попала? Наверняка, у тебя найдется пара-тройка достойных идей для моих новых баллад.       Цири отставила пустую тарелку, которую она опустошила с удивительной скоростью, и отпила немного вина. Приятное тепло разлилось по ее груди.       — Недавно я была в Третогоре, — начала ведьмачка. — И участвовала там в рыцарском турнире. Сгодится такое для баллады?       Лютик присвистнул.       — Участвовала в турнире… — повторил он удивлённо. — Что, на том самом, который устраивал Радовид Свирепый?!       Цири кивнула.       — Это или полнейшее безрассудство, или вопиющая дерзость. Позволь спросить, раз ты сидишь здесь перед нами, значит, неплохо показала себя на этом турнире? — уточнил Лютик, слегка подавшись вперед и подперев подбородок кулаком.       — Можно и так сказать, — усмехнулась Цири. — Я его выиграла.       Бард издал удивленный возглас, который вскоре перерос в одобрительный, и рассмеялся.       — Вот это да… Знаешь, а из этого вышла бы действительно отличная баллада. Благородная дева-воительница, победившая всех на королевском ристалище. Расскажи хоть, как тебя допустили до этого турнира, ведь насколько известно мне, участвовать в нем разрешено только мужчинам, — поддразнил он девушку, вновь проведя пальцами по струнам лютни.       — Дочь Радовида, принцесса Дея, разрешила мне участвовать, — неохотно призналась Цири, почувствовав вдруг неясную тоску при упоминании молодой княжны. «Мы могли бы стать подругами», — прозвучал в ее голове голос Деи, и ведьмачка почувствовала, как ее сердце сжалось от нежности.       — Сама принцесса? — восторженно воскликнул бард, выдернув Цири из сладких мечтаний. — Вот это удача! Говорят, она редко появляется на публике. Чем же ты так зацепила ее, раз она позволила тебе участвовать в турнире, а, Цири? — в голосе Лютика прозвучали лукавые нотки.       Ведьмачка почувствовала, как к ее лицу прилила кровь.       — Даже и не знаю. Мы просто случайно столкнулись и немного разговорились. Принцесса… оказалась совсем не такой, как я себе представляла, — задумчиво проговорила она, уставившись на трещинку в столешнице. — В хорошем смысле. Дея была добра ко мне и не смотрела на меня свысока, как все остальные при дворе.       — Ну а все эти придворные слухи? Она и правда так прекрасна, как о ней говорят? Или королевские поэты, как обычно, все приукрасили? — оживлённо поинтересовался Лютик.       Цири замерла. Перед её мысленным взором возник образ Деи на лестнице — окутанной золотистым ореолом факелов, с тёплыми карими глазами и кожей цвета спелого персика. Ведьмачка почувствовала, как её уши начинают отчаянно гореть.       — Я… — она сглотнула, пытаясь не выдать своих истинных чувств. — Да. Она… очень красива.       — Всего лишь «очень красива»? — Лютик фыркнул и разочарованно развёл руками. — Ну, это мне ни о чем не говорит. Мне нужны образы, детали! Скажи, вот к примеру, какие у нее были волосы?       Цири вздохнула, поняв, что от него не отделаться, и принялась перебирать в голове подходящие слова, способные описать красоту Деи.       — Золотистые… Как спелая пшеница на солнце. И убраны были жемчугом, — наконец, подумав, ответила она.       — Хорошо, хорошо! — бард тут же оживился. — «Волны злата, жемчугом плетёные…» Так, а глаза? Глаза какие?       — Карие, — выдохнула Цири, и образ тех глаз, тёплых и ясных, заставил её сердце ёкнуть. — Тёплые… как мёд. Или янтарь.       — Янтарные очи, полные света и печали… — уже сочинял на ходу отрывки поэмы Лютик. — Превосходно! А кожа? Неужто и впрямь алебастровая, как у всех этих аристократок?       Воспоминание о том, как близко они с принцессой стояли в конюшне, воспроизвелось у Цири само собой.       — Нет… она вся… как будто светится изнутри, — смущенно выдавила она. — И румянец у нее самый что ни на есть настоящий.       — Да-а… Кажется, принцесса и впрямь очень красива, если верить твоим словам, — кивнул Лютик, уже набрасывая кое-какие строчки будущей поэмы на куске пергамента. — Смотрю, и тебя она не смогла оставить равнодушной.       — Просто… Дея была ко мне добра, вот и все, — ответила Цири, пожав плечами.       — Доброта, идущая рука об руку с красотой, что может быть прекраснее? — сладким голосом протянул в ответ бард. — Что ж, рад, что ты встретила кого-то, кто отнесся к тебе по-человечески среди всего этого придворного сброда. Но, — он вздохнул, возвращаясь к суровой реальности, — боюсь, столь откровенная демонстрация твоих способностей на турнире могла принести тебе проблемы. Радовид не из тех, кто легко забывает что-то столь выдающееся. А уж зная тебя, отличилась ты, будь здоров.       — Есть такое, — Цири отпила вина, стараясь прогнать навязчивый образ принцессы из головы. — Поэтому я и здесь. У вас найдется местечко для меня на несколько дней?       — Еще спрашиваешь, — возмутился Лютик. — Оставайся, сколько нужно. В «Хамелеоне» тебе всегда рады. Полюбуешься нашими новыми танцовщицами, — подмигнул он ей.       Цири кивнула из вежливости. Танцовщицы ее нисколько не интересовали. Гораздо важнее ей было узнать, что сейчас происходит в Новиграде. Останки костров, разгромленные дома и усиленная стража встревожили ее не на шутку.       — Я слышала, в городе сейчас неспокойно? — пытливо уставивших на друзей, вопросила девушка, переведя тему.       Лютик и Золтан переглянулись между собой, и оба как-то разом помрачнели.       — Да, — отняв трубку ото рта, подтвердил краснолюд со вздохом, поняв, что этого разговора им не избежать. — Радовид издал указ, запрещающий пользоваться магией в Редании. Всех, кого подозревают в колдовстве, теперь приговаривают к сожжению. Королевская гвардия каждый день проводит обыски и выискивает новых жертв.       — Люди напуганы, — подтвердил его слова Лютик. — Большинство приговоренных к смерти вовсе и не владели магией. Однако королевской страже до этого дела нет. Ходят слухи, что вскоре Радовид возьмется и за нелюдей… В общем, ситуация, с какой стороны ни посмотри, скверная.       Цири сжала кулаки на столе так, что костяшки пальцев побелели.       — И ничто его не остановит? — тихо спросила она, хотя ответ знала заранее. — Ни слова советников, ни голос разума?       Золтан мрачно фыркнул, выпустив струйку дыма из ноздрей.       — Страх — лучший советник. А люди сейчас боятся всего: очередных воин, голода, нищеты. И Радовид этим пользуется весьма умело, — с горечью ответил он.       Лютик, до этого игравший с кубком, поставил его со стуком на стол.       — Конечно, находились и те, кто осмелился выступать против новой политики короля. Но королевская стража работает быстро и безжалостно. Радовид не церемонится с теми, кто выражает явное несогласие с его видением мира, — мрачно добавил он.       В кабаре на секунду воцарилась тяжёлая тишина. Цири чувствовала, как знакомое, ледяное чувство бессильной ярости поднимается у неё внутри.       — Значит, теперь всем нам, непохожим, просто ждать своей очереди у костра? — резко поинтересовалась она, поджав губы.       Золтан посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом.       —Ждать — глупо. Нужно смотреть в оба, девочка. Быть умнее, быть осторожнее. И знать, когда пора улетать из гнезда, — сурово произнес он.       Лютик кивнул, и в его обычно беззаботных глазах мелькнула тревога — не за себя, а за Цири.       — Золтан прав. Твоё… необычное происхождение и умения — слишком лакомый кусок для королевских соглядатаев. Тебе не стоит долго задерживаться в пределах Редании, — вздохнув, добавил он с сожалением.       — Что ж, к тому, что мне везде не рады, я привыкла, — невесело усмехнулась Цири. — Но не волнуйтесь, друзья, я не задержусь здесь надолго… Дорога зовет.       Лютик с Золтаном сочувственно кивнули ей, и бард налил им всем еще вина. Пока он медленно наигрывал для них какой-то тоскливый мелодичный напев, мысли Цири, против ее воли, устремились далеко от душного кабаре, в сверкающий зал Третогора, к принцессе с ее золотистыми волосами и тёплыми, как летний мёд, глазами.

***

      Личные покои короля были обставлены в лучших традициях аскетизма. Радовид всегда презирал излишнюю роскошь, поэтому его опочивальня больше походила на рабочий кабинет. Дея стояла перед гобеленом с изображением генеалогического древа их рода во всю стену, глядя на собственное имя, вышитое золотыми нитями, и напряженно ожидала, когда отец заговорит. Она догадывалась, почему он позвал ее к себе, но не желала начинать этот разговор первой.       Радовид стоял у своего стола, заваленного картами и донесениями, и его взгляд, прямой и испытывающий, наконец, обратился к ней.       — Эта бесконечная череда празднеств и пиров, должно быть, утомила тебя, дочь моя? Выглядишь уставшей, — заметил он.       — Я в порядке, отец, — тихо ответил Дея, не оборачиваясь.       — Рад это слышать. Потому что нам с тобой нужно кое-что обсудить, — король подошёл ближе, и его тень накрыла её с головой. — Давеча я получил письмо от Танкреда Тиссена, короля Ковира и Повисса, с предложением союза. Молодой король согласен обручиться с тобой и объединить наши дома. Его корабль уже отплыл из Понт Ваниса сегодня утром.       Дея вздрогнула от его слов. Они повисли в тишине, тяжелые и неумолимые. Она знала, что это неизбежно, но все равно оказалась не готовой к тому, чтобы услышать свой суровый приговор…       — Так быстро? Это… слишком неожиданно, отец, — вздохнула девушка. — Я… я не готова встретиться с ним.       — Готовность — это роскошь, которую не могут позволить себе правители, — холодно парировал Радовид. — Брак с Танкредом укрепит наши позиции на северо-западе, ослабит нильфгаардское влияние в регионе и даст нам законные основания претендовать на трон Ковира и Повисса. Один союз решает сразу три стратегические задачи. Это безупречная партия.       «Партия. Задачи. Стратегия». Дея всегда в первую очередь была для него не дочерью, а тактической единицей на его карте. В ее горле встал горячий, горький ком. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли.       — Я не желаю этого брака, — нахмурилась она, скрестив руки на груди.       — Твои желания не имеют значения, — Радовиду с каждой минутой стоило все большего труда сохранять спокойствие. Дочь никогда не перечила ему, а теперь вдруг вздумала оспаривать его решения, и этот тихий бунт совсем не нравился королю. — Наша казна истощена после войны с Нильфгаардом. Ковир и Повисс дадут нам ресурсы, порты, солдат. Это не просто брак, Дея. Это важный государственный союз. И твой долг.       Дею захлестнула такая волна отчаяния и тоски, что в голову ей закралась низменная, малодушная мысль о побеге. Переодеться, выскользнуть из замка, исчезнуть в толпе, как это сделала госпожа Ласточка… Но принцесса тут же отбросила эту мысль. Бежать бессмысленно. Отец найдет ее, где бы она ни была. Он всегда на шаг впереди. И тогда уже он не будет к ней столь благосклонен, как сейчас. Стены замка были не только ее золотой клеткой, но и ее единственным домом.       — Долг? — княжна, наконец, обернулась к королю. В её глазах стояли слёзы, но она не позволяла им упасть. — Долг — это выдать свою дочь замуж за человека, о котором ты ничего не знаешь?       — Я знаю о нём всё, что мне нужно, — спокойно ответствовал Радовид. — Он молод и может подарить тебе наследников, а брак с ним позволит Редании заручиться сильным политическим союзником. Этого достаточно.       — А что насчёт меня? — голос Деи дрогнул. — Что насчёт моих чувств? Моей жизни?       Радовид вздохнул, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на усталость.       — Ты — княжна Редании, Дея. Твоя жизнь принадлежит короне. Твои желания должны совпадать с ее интересами. Ну, а чувства… — он махнул рукой, будто это совсем не стоило упоминания. — Это удел простолюдинов. Не уподобляйся им в своих капризах, ты поняла меня?       Дея думала о Цири. О её смелых изумрудных глазах, о дерзкой улыбке, о том, как та, не сомневаясь бросила вызов всему королевскому двору. Она думала о свободе, которую олицетворяла собой эта странная, прекрасная девушка. О свободе, которой сама принцесса, как ни странно, была лишена. «Я не хочу этого брака, — повторила она про себя, уже беззвучно. — Не хочу». Но отца это не интересовало. Все, чего он желал добиться от нее, — это послушания. И сейчас у нее не было иного выхода, кроме как дать ему то, чего он желал.       — Я поняла, отец, — ответила Дея, опустив голову, чтобы скрыть блеск непролитых слез в глазах.       — Хорошо, — кивнул Радовид, и в его тоне прозвучало удовлетворение. — А теперь идем. У нас запланирована партия. Не стоит забывать и о приятном.       Шахматная доска из эбенового дерева и слоновой кости лежала между ними, напоминая поле битвы. Дея ненавидела эти вечерние среды. Они были еще одной унизительной демонстрацией превосходства отца.       — Опрометчиво, — тихо произнес Радовид в ответ на ее ход, и его ладья скользнула по доске, сметая пешку, которую принцесса считала хорошо защищенной. — Ты мыслишь только одним ходом, а нужно видеть десять.       Его ходы были безжалостны и методичны: слон, которого девушка забыла защитить, пытаясь атаковать, ферзь, поставленный в безвыходное положение…       — Шах, — объявил, наконец, отец, опрокинув белого короля Деи, загнанного в угол и окруженного врагами.       Дея откинулась на спинку стула, чувствуя, как раздражение медленно овладевает ею. Она проиграла. Снова.       — Ты злишься, — констатировал Радовид, окинув ее изучающим взглядом. — Злость — плохой советчик. Она ослепляет.       — Пожалуй, я имею право на эту злость, ведь вскоре мою жизнь продадут, как тюк шелка на рынке, — вырвалось у принцессы раздраженно.       Король поднял на нее взгляд. В его глазах не было гнева, лишь ледяное спокойствие.       — Я помню наше условие, дочь. Одно твое желание. Любое. Но чтобы его заслужить… — он медленно постучал пальцем по верхушке фигуры белого короля. — …нужно победить.       Радовид отпил вина из своего кубка, и его взгляд, устремленный на нее поверх края, говорил красноречивее любых слов: «Ты не сможешь. Ты слишком слаба. Твоя судьба — быть пешкой на моей доске».       Дея выдержала его взгляд и принялась расставлять фигуры для новой партии.       «Хорошо, отец, — подумала она, стиснув зубы. — Ты хочешь войны? Тогда ты ее получишь, уж будь уверен».