Драбблятник

Они думали, что всё обошлось после того похищения, что у Рейна, в отличие от Пхаю, лишь несколько ссадин и уголок рта порван кляпом. Он сам даже и не вспомнил, когда его били по голове, важнее было состояние Пхаю. Рейн чувствовал страшную вину за то, что так глупо попался, что стал причиной унижения своего Пи. И в то же время понимал, что и представить себе не смог бы более доходчивого и полного доказательства любви. Пару недель восстановления Пхаю стали для них медовым месяцем. Наплевав на всё, кроме учёбы, Рейн часами не отходил от своего парня, буквально лип к нему, потому что висеть на избитом опасался, чтобы не причинить лишней боли. И потому, видимо, не сразу заметил, что с ним самим что-то не так. Теперь просыпаясь утром, ему требовалось усилие, чтобы сфокусироваться на окружающем его мире. При черчении приходилось нагибаться к кульману всё ближе, буквально елозя носом по чертежной доске. Скай заставлял выпрямлять спину, надавливая между лопатками, но тогда линии чертежа плыли и размывались. И Рейн снова горбился как старик. Не выдержав, Скай нажаловался на него Пхаю, и тот тут же потащил упёртого малыша к доктору. Рейн капризничал, дул губу и утверждал, что у него всё нормально, но обследование длиной полтора часа показало, что нет. Стиснув руку Пхаю, Рейн слушал, как врач рассказывает, что вследствие травмы головы в предыдущие несколько месяцев, уже сейчас его зрение сильно упало. И продолжит падать дальше. Что внешних патологий и физиологических нарушений функций органов зрения нет. Что причина, скорее всего, в мозгу. И не понимал. То есть понимал, что неотвратимо слепнет. Что виноват в этом Топ и похищение. Но не понимал, как сказать об этом родителям. Скаю. И вообще — что делать слепому архитектору? Он мял изо всех сил руку Пхаю, но тот не морщился даже и не отбирал её. Держал в ответ. Поддерживал. Назначили МРТ и КТ сосудов головы с контрастом, ещё какие-то глубокие исследования, дали баночку под мочу и выставили из кабинета. Рейн растерянно стоял в коридоре клиники, сжимая банку одной рукой, а второй беспомощно хватаясь за куртку Пхаю. — Что теперь будет? — от волнения и потерянности он даже не осмеливался посмотреть в лицо Шторма. Боялся посмотреть и увидеть там жалость, болезненный излом бровей и страх. Лучше смотреть на цепочку на крепкой шее. И понимать, что не в состоянии рассмотреть отдельные звенья. Зрение не падало, оно стремительно катилось в темноту. Неделя обследований в клинике. Рыдающая мама гладит его руку, когда он отлёживается после контраста. Папа стоит рядом. Или это Пхаю? Рейн носом тянет воздух — это Пхаю, пахнет металлом и машинным маслом. И немного тушью. Он замечает, что по мере того, как меркнет свет вокруг него, обостряются остальные чувства. Слух, обоняние, осязание. Чтобы не сойти с ума, он начинает развлекать себя угадайками. Кто прошёл по коридору? Врач или медсестра? Что принесли ему на завтрак — конджи или омлет? Кто взял его за руку? Пхаю или… Всегда Пхаю. Даже когда однажды он психует, расшвыривая вещи наощупь, отталкивая его и захлёбываясь слезами ужаса, Пхаю не отпускает его, сжимая в объятиях и гладя по прижатой к плечу голове. А мир меркнет вокруг, сужаясь до размеров собственного тела. Когда на выпрямленной руке становится невозможно различить пальцы. Когда в зеркале вместо привычного лица мутный блин. Когда каждый поход в туалет или душ равняется минимум одному ушибу. Вернувшись из клиники без ясного диагноза и практически слепым, Рейн остаётся у Пхаю. Извиняется перед мамой, умоляюще смотрит на отца. И остаётся в доме своего парня. Потому что не чувствует себя виноватым перед ним. Лишь боится стать ненужным. Пхаю настраивает его смарт на голосовой набор, и теперь он всегда может позвонить маме, папе, Скаю. Но делает это очень редко. Чаще лежит в спальне, завернувшись в тонкий флисовый плед, потому что кондиционер выставлен на +16. Чаще спит. Почти ничего не ест. Иногда слушает музыку. Или тишину в доме. В универе взят академ по болезни. Обследования и консультации продолжаются, но безрезультатно. Через несколько месяцев после самого первого визита к врачу, через полгода после похищения Рейн официально инвалид по зрению, слабовидящий, человек с белой тростью. На людях он шутит, что Пхаю лучше любой собаки-поводыря, наедине же плачет ему в очередную бессчётную просоленную его слезами футболку. Обидно и больно быть совсем бесполезным. — Я теперь страшный, да? Ты боишься меня? Не хочешь?! — это всего лишь сто пятьдесят тысяч восемьсот семьдесят третья его истерика на тему секса. Которого нет с тех пор, как свет в его глазах окончательно исчез, сменившись равномерным тёмно-серым фоном. Не абсолютной тьмой, а дразнящим полумраком, словно подсвеченным изнутри. — Ты бросишь меня, и кому я буду нужен? Ты даже не целуешь меня больше! Целует. И он знает об этом. Целует каждое утро — в лоб, скулу, подбородок. Целует пальцы той руки, которая торчит из одеяла. Он прикидывается спящим и всё-всё чувствует. И всё равно обвиняет. Давай же уже, разозлись и выкинь меня из своей счастливой жизни, хватит мучить обоих — хочется закричать. Но почему-то молчит. Вернее — кричит совершенно про другое. Однажды, когда он проваливается в очередное жаление себя с размётыванием вещей по всей спальне, с разбиванием костяшек пальцев об неповинную мебель, к нему приходит Скай. — Привет, — говорит зрячий Скай. — Как твои дела? — спрашивает зрячий Скай. — Почему здесь так грязно и раскиданы вещи? — интересуется зрячий Скай. — Какого чёрта случилось с твоими руками?! — кричит на него зрячий Скай и тащит его за руку в ванную, попутно собрав им, болтающимся на том конце руки, комод и косяк двери. — Прости, — извиняется зрячий Скай, а слепой Рейн лишь кривит губы и шипит от боли в ушибленном колене. Боли в руках он не чувствует. — Ну ты и воняешь! — внезапно слышит он и удивлённо внюхивается. Освежитель океанский бриз, мыло, кажется, оливковое, шампунь с химическим привкусом и… отвратительный запах пота поверх запаха Ская. Скай, как всегда, пахнет персиками. — Ты сколько не мылся-то? — открывается кран, шумит вода, с него стаскивают футболку. Становится стыдно и противно. Он воняет. Он никогда в жизни не вонял, а теперь воняет. И даже не видит, что с ним. Скай раздевает его, бормоча что-то про кожу и кости, про то, что Пхаю надо бы прибить, хотя он и сам того гляди подохнет. — Пхаю? Что с ним? — спрашивает робко, боясь услышать ответ. — Да обоих вас выпороть, — злится Скай. — Ты бы видел его. Он на привидение стал похож. А лицом на Гао-Гао. Такие же круги вокруг глаз. Впрочем, ты не лучше выглядишь. «Ты бы видел» — хотел бы видеть, но нет. «Выглядишь» — никак не выглядит, потому что ничего не видит. Рейн всхлипывает, споткнувшись о порожек душевой, куда его затаскивает Скай. — Осторожнее, щас мы тебя в порядок приведём, — бормочет друг, а на голову льётся тёплая вода, скрывая и смывая солёные слёзы. Так нежно его не мыл никто, даже Пхаю, может быть потому, что любое их совместное мытьё превращалось в безудержный крышесносный секс. А Скай купает его как ребёнка. Вымыв, заворачивает в полотенце и усаживает на крышку унитаза. — Посиди, я сейчас вещи тебе принесу. Возвращается и одевает, неловко натягивая одежду на влажное тело. Футболка слишком свободная. Шорты едва держатся. — Ты взял одежду Пхаю, — не попрекает, но указывает на ошибку. — Увы, мой друг, это твои собственные вещи. Тебя нужно серьёзно откормить. И выпороть потом, чтобы больше не занимался глупостями. Он слышит странные звуки и шуршание ткани. Непонятно, что происходит, и эти звуки западают ему в голову до самого вечера. Только перед сном до него внезапно доходит — Скай плакал беззвучно, глотая слёзы и вытирая их со щёк рукавом и полотенцем. Они выходят из ванной, Скай сажает его на стул, а стул, видимо, рядом с дверью на балкон, оттуда пахнет жарой и свободой. Даже приятно. — Я перестелю тебе постель. Она просто ужасная. Как вы с Пхаю только тут спите? — Он здесь не спит больше. Он… Он больше не спит со мной, Скай, — губы кривятся в подступающей истерике, но плакать не хочется, не хочется портить только что наступившую в нём чистоту. — Ещё бы. Я бы тоже не спал, — звучит максимально неожиданно. Жёстко, даже жестоко, но следом, — я тебя пока мыл, сломать боялся, настолько ты весь хрупкий. Вот отъешься, подкачаешься, тогда можно с тобой и спать. А ведь верно. Пока он тут валялся, в доме простаивал вполне добротный зал с тренажёрами. Рейн даже улыбается. — Ура! Ты улыбнулся! А значит, мы идём вниз и будем есть. Я ужасно проголодался, пока мыл тебя. Вроде такой маленький, а площадь помывки больше, чем у Гаваев! Они едят на улице, не в доме. Скай считает, что у Рейна нехватка солнца в организме. И сажает его так, чтобы солнце светило в лицо. И тут же интересуется, не слепит ли оно ему глаза. И прихлопывает губы со звуком «Ой!», в котором нет ни капли вины или раскаяния, только немножко фирменного небесного ехидства. И Рейну не обидно слышать эти шутки про отсутствующее зрение, наоборот, он охотно хихикает и машет в сторону друга ладонью. Ест он с аппетитом, но быстро чувствует насыщение и усталость. — Значит так! — постановляет друг в конце обеда. — Мы с Пи Паем переезжаем к вам. Твоему парню, как и моему лучшему другу, нужна прочистка систем и починка мозгов. А у меня уже каникулы. Поэтому мы на пару займёмся вами. И кстати, когда там у твоей мамы день рождения? Они с Паем действительно перебираются жить в их с Пхаю дом. Еще и экономку свою притаскивают. Та начинает усиленно откармливать всех четверых. Поэтому тренажерный зал больше не пустует. Рейн под присмотром Ская тоже качается и ходит на беговой дорожке. Бегать не получается — он теряет ориентацию в пространстве, и его начинает укачивать. Поэтому вскоре Скай притаскивает откуда-то велотандем и вывозит Рейна погулять. На самом деле это отличная штука — рулит Скай, а Рейн в тёмных очках на пол-лица жмёт на педали, укрепляя мышцы ног и нагуливая зверский аппетит. Они катаются теперь регулярно. И за один присест Рейн осиливает уже чашку риса, а не пару ложек, как раньше. С Пхаю они чаще остаются вместе. Держатся за руки, но пока почти не говорят, только если собираются за ужином все вчетвером. Иногда Скай настаивает на барбекю, которое очень любит Пай, тогда Пхаю кормит Рейна кусочками самого сочного мяса, и вытирает пальцем сок с его губ. Судя по хихиканью Ская, не просто вытирает. Однажды ночью Пхаю остаётся спать с ним. И они обнимаются и целуются всю ночь, изголодавшись по теплу друг друга. Рейн больше не кричит, что не нужен. Он больше так не чувствует. Он с помощью друга изучил весь дом наощупь. Они наклеили кое-где шершавые дорожки, особенно снаружи, чтобы он не свалился в бассейн или не скатился со ступенек. Рейн выучил руками расположение всех предметов на кухне и теперь может даже подать к столу сок или молоко, не пролив ни капли. А ещё они со Скаем готовят маме подарок. Строят дом-модель по проекту, который Рейн делал ещё на первом курсе. Всё делает Рейн, Скай только помогает, направляя и подсказывая. Всё же навыки, приобретённые годами, так легко не забудешь. Ещё однажды ему под руку попадается какая-то странная конструкция, кажется, что-то из арсенала Пхаю и Сайфы. И, чтобы занять чем-то руки, Рейн раскручивает эту фиговину и раскладывает по столешнице, пальцами запоминая, что после чего и как оно выглядит. — Ой, бля, что ты наделал! — сдавленно сипит рядом голос Сайфы. — Я могу обратно собрать, — спокойно произносит Рейн, и как доказательство, тут же собирает конструкцию в обратном порядке. — Нужно только вот эти два винта покрепче зафиксировать, у меня пальцами не выходит. — Нихрена себе, — комментирует произошедшее Сайфа и быстро убегает куда-то с фиговиной. Выясняется, что к феноменально чутким и тонким пальцам у Рейна ещё и память феноменальная. И разобрав любой механизм, он в состоянии собрать его обратно с минимумом ошибок. Следующие пару месяцев Пхаю и Сайфа наперегонки таскают ему всякие странные штуки, названия он не запоминает. А вот наощупь — до винтика. И понимает, что через раз ему притаскивают сломанное, а он типа обнаруживает поломку. И иногда, если подсовывают коробочки с мелкими штучками — даже чинит. Отношения с Пхаю возвращаются на прежний уровень, до его болезни. Наверное потому, что больше он не чувствует себя бесполезным и бессмысленным. Скай даже организовывает ему подработку у нонгов — Рейн лепит им полуфабрикаты макетов, деревья, заборы, фонари. Чуткие подушечки и память пальцев. Чуткие подушечки и память пальцев, а ещё острый нюх, с помощью которого он может отыскать Пхаю в любом месте их немаленького дома. Кто из них теперь ещё собака — шутит любимый, когда по вечерам они слушают какой-нибудь радиоспектакль из прошлого века или аудиокнигу. И плевать, что врачи так и не ставят чёткий диагноз, а лечение заключается в правильном питании, активном образе жизни и поддерживающих кровообращение мозга препаратах. Плевать, что ему не получится закончить архитектурный вместе с другом. Зато он с Пхаю теперь чинит всякие механизмы. Катается на велосипеде со Скаем. Часто бывает у родителей. Сам в состоянии добраться до клиники. И даже самыми тёмными и холодными ночами не бывает один.