Драбблятник

Это должен был быть я — не перестаёт биться в измученном бессонницей и виной мозгу. Мне было бы легче — будь это я. Я смог бы отказаться от всего. Я смог бы. Глядя день за днём в угасающие глаза, я твержу себе — это должен был быть я. Но это не я. Это мой маленький. Тот, кого я собирался любить и защищать всю нашу совместную жизнь. Тот, кто, казалось, рождён для меня, кто идеально ложился в моё сердце, в руки и в постель. Мой сильный. Мой мужественный. Взбалмошный и неудержимый, как дождь за окном. Мой единственный. Он всё ещё смотрит на меня, хотя, кажется, больше не видит. Он ведёт глазами, но всё чаще — всем телом устремляется навстречу, выставляя вперёд хрупкую кисть, чтобы не наткнуться на преграду и не получить травму. Ещё одну. Каждый день новую. Я убираю с его дороги препятствия, но он упорно находит новые и потом пытается скрыть от меня в одежде новые расцветающие на светлой коже синяки. Но когда не слышит меня, вижу, как его широко распахнутые глаза жадно ищут меня в наползающей на него неотвратимой тьме. Маленький мой, это должен был быть я. Когда был озвучен неумолимый вердикт, я потерялся, и, казалось, перестал дышать и жить. Мотоциклы, проекты, автомастерская — всё потеряло значение, пока мой маленький был в больнице, пока была хоть какая-то надежда на то, что всё можно исправить. Но у нас отобрали и эту надежду. Я не знаю, почему он остался со мной. Каждое утро я вхожу в нашу (бывшую) спальню, чтобы отыскать его в десятках подушек, чтобы прижаться губами к прохладному виску, чтобы отвести осторожно в сторону отросшую чёлку и приласкать прозрачную почти кожу щеки. Мой маленький, он словно тает под напором постигшей его потери. С каждым днём прикасаться к нему всё страшнее, я боюсь сломать его или поцарапать тем огромным валуном боли в моей обманчиво крепкой груди. Это должен был быть я. Я ведь не знал, что слепые могут плакать. Какая глупость. Конечно могут. Они всего лишь не могут видеть, но всё остальное остаётся с ними — обоняние, осязание, слух. И потеря, пределов которой мне не осознать. Иногда я подглядываю за моим мальчиком, пока в силах терпеть ту тоску, которой мне не осознать никогда. Он лежит на боку, обняв огромную плюшевую сову, он чувствует, какая она нежная на ощупь, но не знает, что она белая. И никогда не узнает, что у неё янтарные глаза и чёрный клюв, что на перьях чёрные крапинки. Его пальчики перебирают плюш суетливо и потерянно, словно он снова что-то ищет. Словно пытается её рассмотреть. И плачет, прикусывая беспомощно губу. Сердце рвётся на части, но я смотрю, заставляю себя смотреть. Я наказываю себя за то, что это не я, а он оказался в темноте. Однажды, проснувшись с раскалывающейся от боли головой на диване в гостиной, я снова крадусь в спальню и вижу, как он смотрит на свою руку. И режущей болью по внутренностям — он не видит её, держа прямо перед своим лицом, ощупывая пальцами другой руки, падая с отчаянным стоном в одеяла лицом. Я не вхожу. Я кусаю костяшки побелевшего кулака. Это должен был быть я! Господи, это должен. Был. БЫТЬ. Я! Он просто не сможет вынести всё это на своих острых плечиках, которые теперь я даже не вправе обнимать. Но так тянет… Он не звонит родителям. С ними говорю я. С мамой, которая так часто плачет. С отцом, который прячет свои слёзы в сухом кашле. Это не наказание, это моя ноша, моя обязанность. Мой долг перед ним. Говорить нам почти не о чем. Да, продолжаем искать причину. Нет, улучшений нет совсем. Да, и ухудшений тоже нет. Спит. Ест. Кажется. Не гуляет. Конечно, буду выводить. Нет, не приедем пока. Он неуверенно себя чувствует. Кажется, я иногда слышу через трубку немое: это должен был быть ты. И я согласен, ведь у моих родителей нас двое. И я гораздо сильнее, чем маленький мой. Приезжает Прапай и смотрит на меня своими обнимающими и тёплыми глазами. И видит меня. И, кажется, жалеет. Хочется врезать по этому холёному, красивому лицу, разбить в кровь эту кривую жалкую улыбку, но она соскальзывает с губ раньше, чем я успеваю сжать кулак. — Это должен был быть я, Пай, — срывается с губ. Я не хотел это произносить вслух, но моя бессонница живёт за меня вот уже которую неделю. Сайфа выгнал меня из мастерской. Пакин отпустил с гонок. Пи Чай смотрит, будто хочет пристрелить из жалости. Пай… Друг отвешивает мне хлёсткую пощёчину. — Не смей, Пхаю. Даже думать так не смей. Или ты просто хочешь снять с себя ответственность за него? — Я хочу нести эту боль один. — А он? Представь хоть на минуту, что вы поменялись местами. И это ему нужно возить тебя на обследования в клинику. Это ему нужно бросить учёбу, чтобы обеспечивать бесполезного механика и слепого архитектора. Это ты начнёшь выть от тоски и безделья, потому что ни чертить, ни перебирать мотоциклы ты больше не сможешь. И чувство вины, Пхаю. То, что съело тебя до костей, ты отдашь ему? Твой Рейн вынесет всё это, как считаешь? Я закрываю глаза и пытаюсь представить. Не получается. Но, кажется, я знаю, что нужно сделать. И сделаю это сегодня. Сайфа и Прапай будут на гонках. Я попробую встать на его место. Вечером, с трудом дождавшись, пока опустеет наш дом, я поднимаюсь в спальню. Спит. Как драгоценность в жертвенной корзине, обложившись подушками со всех сторон, завернувшись в одеяла, такой бледный на фоне графитового постельного. Ухожу, не коснувшись, чтобы быть как он. Чтобы встать на его место, как и сказал Пай. Чтобы стало, как я этого и хотел. Я спускаюсь вниз и завязываю себе глаза. Сперва маска для сна, затем первый подвернувшийся галстук из шкафа. Плотно. Чтобы ни намёка на свет. Я добровольно ослепляю себя. И делаю первый неуверенный шаг. Вспышка! Проклятье, кажется, я сломал мизинец, разбил лоб и ушиб копчик… Вот почему он почти не ходит! Нет, я не сломал палец, не повредил позвоночник, я остался цел и невредим, но, стащив тугую повязку, не мог понять, что мне теперь делать. За прошедший месяц мы ни разу не говорили. Он даже больше не кричит на меня. И не зовёт к себе, как было раньше. Решаюсь поговорить с Сайфой, который, по сути, кормит нас обоих всё это время, и еду в мастерскую. За окном офиса то и дело мелькают любопытные лица, пропитанные жаждой новостей и… жалостью? Со мной что-то не так? — Что со мной не так? — спрашиваю брата в лоб, он морщится и просто притаскивает мне зеркало. Ну да, понятно. Я хоть умылся… щетина выглядит отвратительно и растёт как-то кустами. — Что мне делать, брат? — Что ВАМ делать? — переспрашивает он. Правильно переспрашивает. Нам. Нужно переставать жить с этим страхом внутри. Всё уже случилось. — Я думаю, мне нужно вернуться к работе. — А ты потянешь? Может, сперва приведёшь себя в порядок? Выспишься? Перестанешь жрать себя за то, в чём нет твоей вины? Там, кстати, с подачи Пакина тебе компенсация пришла. Не миллиард, но сумма приличная. Выплатил виновник. — Мне не нужны!.. — взвиваюсь от возмущения, брат не даёт договорить, резко сажает обратно. — Мудак, сядь, тебе нет, а ему — да! А вдруг способ всё же есть, но его семье не хватит до него пары сотен тысяч батов? И что тогда? Я понимаю. И закрываю лицо руками. Стыдно. И больно от того, насколько все они правы. И мне неловко от того, что я оставил всех их с моими проблемами. И самое важное — оставил его, маленького моего. Дома за время моего отсутствия всё кардинально поменялось, словно солнышко взошло. На самом деле — Небо въехало в гостевую со своим Ветром и, огосподи, со своей экономкой. Теперь всё идёт не по плану. Гостевая оккупирована шумными гостями, кухня постоянно занята приготовлением неисчислимого количества блюд на завтрак-обед-ужин, Скай не отпускает руку Рейна, они учатся жить в этом доме, постоянно придумывая что-то новое. То велотандем, то какие-то наклейки на пол. То круглые мягкие штуки на все углы в доме. Стильная мебель перестаёт быть таковой, зато Рейн больше не рискует получить синяки и переломы. Усиленное питание от тётушки вынуждает меня вернуться в тренажёрный зал, где вездесущий Скай тренирует своего лучшего друга. И только я успеваю позавидовать им, как Прапай выкатывает мне комплекс тренировок от личного инструктора и щиплет за небольшую складку на животе. Наш дом живёт. На столе в гостиной — чертежи. Кабинет, в котором я сплю с момента переезда к нам Прапая со Скаем, завален картоном и прочими материалами для макетов. А ещё Рейн записан в школу для слабовидящих и учится читать руками. А ещё катается каждый вечер со Скаем на велосипеде. Через пару недель я возвращаюсь в автомастерскую. И на основную работу в офис. Через месяц — в постель к моему маленькому. И понимаю, чего лишал всё это время и себя, и его. Нас не трогают на следующее утро, только Скай коротко хихикает в приоткрытую дверь и закрывает её поплотнее. А спустя час пишет в Лайн, что у порога поднос с едой и питьём. И что сами они уехали за покупками. До самого вечера. И мы знакомимся заново. Оба — вслепую. Общаясь по большей части руками и междометиями, окунаясь в нежность и, через неё — в нарастающее обжигающее желание. Кружится голова, внутри вонючим дурианом колется сомнение — имею ли я ещё право на это доверчиво льнущее ко мне тело, на ласку этих рук? И на неспрошенное слышу: — Это можешь быть только ты… Это должен быть только я.