Драбблятник

Воздух становится вязким как апельсиновый джем, а взгляд Прапая стекленеет, упираясь в край корсета. Граница атласа и шёлка, ткани и живой кожи, завораживает, пробуждая что-то совершенно неведомое в сжатой спазмом груди. Надо вздохнуть, но дышать нечем, всё вокруг заполнено им. И Прапай хватает пересохшим ртом сгустившийся воздух и разворачивает покорное тело в своих руках. Пока ладони медленно скользят вдоль шнуровки вниз, голова безвольно падает губами в прохладное нежное плечо и прихватывает кожу. Из всё ещё сжатой груди (словно в корсет затянули его самого) рвётся вибрирующий тихий рык, который так приятно заглушить в чужом плече, ткнувшись в бьющуюся заполошно жилку. Пальцы находят узел на шнуровке, и спазм в груди распускается вслед за длинными завязками над прогнувшейся послушно поясницей. Ладони становятся его глазами, а глаза ничего не видят, лишь нежное/розовое/белое/вишнёвое, как отпечаток под веками. — Пи Пааай, — шелестит едва слышно и обвивает его голову руками, пропуская пряди между тонких пальцев. И распускающаяся шнуровка шуршит, послушно проскальзывая до того момента, как слышится вздох облегчения. Пока Прапай слизывает аромат персика с обнажённого плеча, его пальцы расцепляют крючки, упрямые, как его бело-розовый мальчик, как его добыча, вздрагивающая под чувственными губами и чуткими пальцами. Сколько там до кровати? Он по-прежнему не видит ничего, но тело помнит. И в тот момент, когда корсет под собственной тяжестью соскальзывает на пол, стукнув глухо, он позволяет добыче переступить атлас длинными ногами и подхватывает его на руки, прижав к груди. — Боль… но, — шепчет Айвори и умоляюще целует в вырез рубашки, пока его почти грубо укладывают в середину широкой кровати. Из одежды — чулки и шёлковые шортики. И румянец. В то же время Прапай, как в броню, закован в строгий костюм цвета стали и светло-бежевую рубашку, от которых он избавляется прямо сейчас, не отрывая тяжёлый, наполненный животным желанием, взгляд от бело-розового, тянущего к нему изящные руки, мальчика. Но не видит его. Чувствует. Осязает. Хочет, как не хотел ещё ни разу до этого. Он рвёт пуговицы на рубашке, потому что нет времени их расстёгивать. Он царапает бёдра своей жертвы, сдирая с неё слишком деликатное бельё. И чует в запахе, которым пропитывается всё вокруг, мольбу и покорность. И теряет голову окончательно, накрывая собой средоточие собственных желаний. Точнее, всего одного желания… Прапаю было стыдно. Хотелось просить прощения и валяться в ногах, уткнувшись лицом в пол, чтобы не видеть царапин на лодыжках и наливающихся краснотой следов от крепкого хвата на бёдрах. Ооо, как же он мог так поступить со своим Небом, и трижды, матьего, ооо, почему он совершенно ничего не помнил, кроме того, что было безумно, фантастически хорошо?! Никогда и ни с кем раньше он не терял головы настолько. Казалось, он перестал быть человеком и стал тем самым неудержимым богом ветра, которым дразнил его Скай. Его нежно любимый и оберегаемый Скай, в отношении которого любое насилие было строжайшим табу. И прямо сейчас в их постели рядом с полным угрызений Прапаем раскинулось его спящее истерзанное следами страсти и насилия тело. Прапай кусал свои пальцы и про себя взывал к Будде, моля о прощении и боясь в едва открывшихся сонных глазах увидеть ужас и отвращение. Но губы Ская тронула такая родная и полная любви улыбка: — Пи Пааай, что с тобой? Почему ты такой встревоженный? — Скай заговорил с ним слабым, охрипшим голосом, слишком тихо и слишком нежно. Прапай всхлипнул и с размаху ударился головой в подушку у плеча любимого. — Прости меня! — говорить в пух-перо получалось не очень внятно, но он вкладывал в слова всю свою душу. — Прости-прости, я больше никогда и ни за что… — Совсем никогда? — его развернули на спину и оседлали. Он всё время забывал, что какой бы зефиркой с виду ни был его драгоценный, при желании он вполне мог сравниться с ним самим в физической силе. — Я категорически против. Сейчас, когда Скай, совершенно обнажённый и очаровательно растрёпанный, сидел на его бёдрах, Прапаю некуда было прятаться. Скай упёрся одной рукой в его плечо, наклоняясь над ним всё ниже, заставляя рассмотреть все засосы и царапины, все следы прошедшей ночи, заставляя застонать от раскаяния: — Я никогда не обижу тебяааа! — Кто сказал, что ты обидел меня? — на какой-то миг в лице Ская мелькнул отблеск Айвори, он облизнул искусанные губы и прижал своим животом к животу Прапая их возбуждённые члены. Это было невыносимо, невозможно, невероятно горячо — разрываться между чувством вины и желанием. — Ты унёс меня к звёздам, мой горячий Ветер, — шепнул Скай прямо в приоткрытые губы, а затем поцелуями собрал накатившие слёзы со щёк любимого. И вздрогнул всем телом в ответ на огладившие его разведённые бёдра крепкие руки. Из спальни они вышли лишь после полудня. Скай таинственно улыбался, потому что Прапай продолжал себя вести, как провинившийся пёс. И с одной стороны, хотелось его утешить, а с другой — продолжать наслаждаться виноватыми взглядами и умильными ласками. — Скаюшка, ты что хочешь покушать сегодня? Я закажу. Хочешь свининки? Креветок? Курочки? — Я хочууууу… — их прервал звук сообщения в Лайн. — Извини, это твоя сестра, интересуется, как всё прошло. Как думаешь, мне просто написать, что ты почти разорвал меня на кусочки или послать пару фотографий? — Фааан! — Прапай едва не разливает воду, которую собирался подать любимому. — Она-то здесь при чём? — А кого, по-твоему, я должен был попросить помочь зашнуровать корсет? — Скай улыбается ехидно и прикусывает губу, снова заставляя Пая рваться между виной, желанием и ревностью. Даже к сестре. Которая вчера своими нежными ручками трогала это атласное безумие… Перед глазами начинает мелькать что-то совершенно непотребное, прерываемое голосом Ская: — Стоп-стоп, что ты уже себе надумал, безумный Раху?! Я был одет, просто приподнял футболку и попросил затянуть и завязать шнуровку. Сумасшедший Пи! Он отбирает свой стакан воды из безвольных рук и пьёт, наслаждаясь ситуацией и лицом Прапая, на котором сменяется сотня выражений в минуту. А потом капризно тянет: — Пи Пааай, я голодный. Я хочу белкааа, можно мне говядинки? То ли завтракают, то ли обедают они под непрерывную бомбардировку Ская в Лайне сообщениями от Фаера, Фан и даже Рейна. Поначалу Скай не отвечает, но когда звук приходящих собщений сливается практически в единую непрерывную мелодию, всё же берёт в руки телефон. К этому времени они перебираются вместе с Прапаем на диван, и Скай сидит между его бёдер, откинувшись спиной на его грудь. Так у них обоих есть возможность читать пришедшие сообщения. Фан: «Скажи, ему понравилось?» Фаер: «Он не навредил тебе? Отзовись!» Рейн: «Чулки подошли?» Фан: «Скай! Ты почему молчишь? Он ещё не закончил?!» Фаер: «Эй, нонг! Не молчи, дядя Пи с ума тут сходит от волнения. Телефон Прапая выключен!» Рейн: «Скай!» Фан: «Скай! Пожалуйста, я не выдержу и приеду!» Фаер: «Так, я звоню в скорую и полицию! Но сперва приеду и заберу камеру из спальни!» Рейн: «Чулки!!!» Фан: «Я про корсет маме расскажу!» Пока Скай отписывается Фан малозначащим «Все живы-здоровы, не волнуйся», Прапай залипает на сообщении Фаера. Камера. В спальне. В их спальне. Камера. КАМЕРА! — Скай, сердце моё, — его голос слегка вибрирует от волнения, — про какую камеру пишет мой брат? Камеру в нашей спальне. Он снимает нас? — Нет, глупый Пи, это я снимаю нас. — Скай небрежно отписывается Фаеру, запрещая приезжать. — Я хотел, чтобы всё это осталось нам на память. Я и не думал, что всё будет… вот так. Он поворачивает голову и внимательно смотрит на Прапая, а затем, моргнув, срывается с дивана и бежит в спальню, чтобы успеть и схватить камеру первым. Теперь у него есть целая клавиатура жарких и соблазнительных кнопок, чтобы играть на своём неукротимом любовнике когда и что вздумается. Тем же вечером. — Ну Скаюшка, миленький, сердце моё, ну покажи, что ты там наснимал! — Я ещё сам не смотрел, пошлый Пи, я хочу сперва посмотреть сам! — Только не показывай это никому! Фаеру, Пхаю, даже Рейну не показывай! — Ты совсем дурак?! — чёрные глаза грозно смотрят на целующего его руки Прапая. — Давай, давай посмотрим вместе! Я сделаю для тебя всё, что захочешь! — Всё-всё? — Всё-всё! — В папином доме нужно разобрать кладовку и чердаааак… — Согласен! — А ещё покрасить забор и ворота… — Сделаю! — А ещё ты порвал мои единственные чулки… — Я куплю тебе сотню чулок. Только я размера не знаю… — Спроси у Рейна, это он подарил. — Так ты мне покажешь? — Ладно, упрямый Пи, давай смотреть вместе…