Дядя Тима

I

      Они виделись почти каждый день.       Тимур и сам не заметил, как «почти» превратилось в «обязательно». В его приложении-планере, расписанном по минутам, вдруг образовалась новая, нерушимая константа — встречи с Киром. Ради них он выкраивал время с каким-то остервенелым удовольствием, переносил тренировки и занятия с педагогом по ораторскому мастерству, двигал репетиции, менялся местами с партнерами, сбегал с посиделок с Мартой и Лексом под надуманными предлогами. И ни разу не пожалел.       Кир притаскивал еду. Пакеты из «Макдональдса», «КФС», «Бургер кинга», какие-то сэндвичи из сомнительных забегаловок, хот-доги из ларьков. Кир притаскивал все это добро с заговорщическим лицом, разворачивал прямо в машине, пахнущей кожей и «Черной орхидеей».       — Ты меня отравишь когда-нибудь, — сокрушался Тимур.       — Ничего не отравлю, я же в порядке! Во-от, а это из той палатки, про которую я тебе рассказывал, на Бауманской! — объявлял Кир, выуживая из рюкзака очередной сверток. — Там шаурму делают — пальчики оближешь. Ну, давай, попробуй! Я специально без острого взял, ты же не любишь.       Тимур не любил шаурму в принципе. Но ел. И даже находил в этом какой-то извращенный кайф.       Кофе из «Старбакса» стал их ритуалом. Кир всегда покупал сам, отказываясь от Тимуровых денег, и каждый раз приносил стакан с подписью. «ДЯДЯ», «ТИМА», «КРАСАВЧИК» и все в сердечках — бариста, видимо, развлекались как могли. Тимур для приличия хмурился, но стаканы выкидывал не сразу, они могли подолгу стоять на полке в его гримерке, выстроенные в ряд, как трофеи.       Катались по Москве. Тимур вел машину, Кир сидел рядом, крутил в руках диски, выбирал из всего многообразия, что-то нетипичное, чтобы послушать мини-лекцию от «всезнающего Нейзбора».       — А это кто? — спрашивал Кир, вертя в руках очередной диск.       — Робертино Лорети.       — Итальяшка?       — Молодец, угадал. В детстве пел дискантом. Потом вырос и стал баритональным тенором. Очень крутой, но, конечно, себя юного он не переплюнул.       — Обидно. А я вот вроде всегда так басил. С детства. Меня в хоре, вон, в первые ряды никогда не ставили, все микрофоны перекрывал.       — Так не бывает, ты же не родился таким…       — Откуда ты знаешь. Вот такой и был. С кочанчиком, — Кир похлопал себя по бритому затылку. — И с басом, — он специально придвигался ближе и пел о-очень низким голосом. — «Каждый маленький ребенок, вылезая из пеленок»…       — Придурочный, — Тимур небольно отпихивал его и тут же, как бы невзначай, гладил по плечу.       Кир тоже лез делиться своей музыкой, приносил ее на потертых флешках. «Дайте танк», «Аффинаж», «Порез на собаке». Тимур слушал, запоминал, подмечая моменты, по которым сразу можно было догадаться, почему та или иная вещь нравилась Киру, иногда позволял себе долгие комментарии.       — Ты в курсе, что «Внутри — снаружи» это отсылка на песню группы «Пропаганда»?       — Не-е, а кто это? Я загуглю.       — Не вздумай. «Пропаганда» сейчас и в начале нулевых — это две совершенно разные вещи. В две тысячи первом это было трио девочек-беспризорниц. Они пели про наркотики, дворы и жестокий мир взрослых. «Я рисую на асфальте белым мелом слово хватит». Широкие штаны, шапочки, гаражи. А потом их продюсера ебнуло мочой в голову, и он решил, что надо к стадионам добавить бани. И девочек надо раздеть и заставить петь про любоф-ф. Две девчонки ушли, а третья… эта. Вика Воронина, осталась. Разделась. Но она была талантливая. Сама тексты писала. И вот эта песня… хорошая. Дай диск из той папки, я тебе включу. Ты вслушайся, «Тротуары-хулиганы лужи ставят, как капканы». Офигенно же!       Кир в такие моменты не перебивал, кивал, иногда улыбался.       — А чего дальше?       — А дальше пиздец. Когда Воронина задолбалась петь рядом с девицами, которые тупо открывали рот, она захотела уйти. И выяснилось, что ей все запретили исполнять. Это жесть. Я видел заключение суда. И там написано: Виктории Ворониной запрещено исполнять… и список. Название, автор текста — Виктория Воронина, автор музыки — Виктория Воронина. Вот так-то. Потому что шоу-бизнес это бизнес. А потом шоу.       — Жопа. Прям развесистая. У вас со Ждановым было так же? Ты поэтому больше свои старые песни не поешь?       — Я не пою их, потому что они отстойные, — «Так вообще говорят?» — Ты ж сам слышал. «Ты моя влюбленная девочка, и мы уже не станем прежними». Конечно, он нам все запретил, но это вообще не так обидно. Я никогда не был ни поэтом, ни музыкантом. Не хватало ни мозгов, ни терпения.       — Дядь Тим, ты такой умный.       — Ха. Смешно. Я просто родился раньше.       — Ну, не-е. Включи еще, а?       Они болтали обо всем. О работе, о музыке, о детстве, о страхах. Кир рассказывал про репетиции и концерты, про Настю, Иру, Володю, Тимур сумел выучить их имена, запомнить возраст, что уже считал успехом. Сам говорил про театр, про курьезные случаи на сцене, про Зою, про Лысого (очень дозированно и без подробностей). Кир слушал, кивал, задавал вопросы — всегда по делу, всегда в точку.       — А этот твой Лысый, он чего от тебя хочет?       — Того же, чего и все.       — Это как?       — Ну-у, ему нравится, когда я им командую. И чтобы я был красивым. Такой, рабочий БДСМ.       — А ты не против?       — А чего мне быть против? Это удобно.       Кир хмыкал, а Тимур ехидно улыбался:       — Ревнуешь? Будешь драться?       — Если он будет к тебе приставать, да. В рожу двину. Не посмотрю, что брат по кочанчику.       — Какой ты суро-овый! Мне нравится, но не переживай. Мне он надоел.       Как ни странно, Кир верил. Или делал вид, что верил.       «Весьма убедительно. Такой конкретный мужичок. Мне нравится».       И, конечно, они целовались. Тимур останавливал машину в каком-нибудь укромном переулке или возле реки, вечером. Глушил мотор, перебирался к Киру, через рычаг переключения передач, да, неудобно, но плевать, в общем и целом салон позволял, места было предостаточно, да и хотелось покрасоваться ловкостью. Тимур садился на колени, чувствуя под собой крепкие бедра, обхватывал руками широкие плечи. Кир тут же прижимал его к себе, и Тимур таял уже от этой его нетерпеливой жадности.       Целовались до одури, до онемевших губ и сбившегося дыхания.       Тимур гладил шрам на щеке Кира. Грубая, неровная полоска, которая обыкновенно была белой, при свете уличных фонарей казалась серебряной. Водил пальцами по ней, ощущая, как Кир замирал под прикосновением, смущенно отводил взгляд. Еще Тимур любил во время поцелуев задевать языком железный клык, Кир тогда вздрагивал, выдыхал что-то невнятное, и его руки начинали бегать по торсу Тимура.       Внизу почти сразу нарастало возбуждение, Тимур его отлично видел — и Кира, и свое собственное, все смешивалось в одно, тяжелое, тягучее, почти невыносимое напряжение. Пальцы Кира забирались под рубашку, гладили спину, сжимали ребра, дразнили грудь. Тимур запрокидывал голову, открывал горло для новой порции поцелуев.       Во взгляде Кира появлялась странная вязкая муть, полная желания и в то же время какой-то робкой, почти испуганной нежности.       «Мужичок, мой мужичок… мужичок… бычок».       Каждый раз они расцеплялись все с большим и большим трудом.       — Нам п-пора? — выдыхал Кир, утыкаясь носом Тимуру в шею.       — Понятия не имею, — отвечал Тимур, возвращался на водительское сиденье, с трудом соображая, где он, что он, какой день недели, есть у него сегодня репетиция или хоть что-то… — Еще минуту.       Кир смеялся:       — Ты говорил так пять минут назад.       А Тимур чувствовал его смех всем телом. Потом все же выгонял Кира из машины:       — Все, брысь-брысь! Невозможно с тобой. Весь салон своей отравой провонял! У тебя склад или что-то там. Выметайся!       Кир послушно открывал дверь, вылезал в холод, и тут же Тимур ловил его за ворот куртки и тянул обратно.       — Проклятье, — шептал он, прижимаясь к губам Кира. — Ну еще минуту. Одну блядскую минуту.       Кир не возражал. Он вообще в такие моменты становился до невозможного покладистым.       «Интересно, это из-за таблеток? Его этот… "Сона-что-то-там" влияет? Ну стояк-то я его чувствую ого-го. То есть он, в принципе, может… А в чем проблема? В финале? Типа кончить сложно?»       Тимур пробовал гуглить. Напрямую спрашивать не торопился. Во-первых, даже он понимал, что тема сложная, а во-вторых, Кир больше не приезжал к нему домой, хотя Тимур звал, как бы невзначай уточнял, что может пустить погреться, организовать «вино-домино» и койко-место, но Кир каждый раз отказывался. Аккуратно так съезжал, прикрываясь делами. Тимур не настаивал. Хотя внутри все давно чесалось от желания затащить его к себе, запереть дверь и не выпускать до утра, до обеда, до следующего вечера… да-да, он помнил про Марка, про Кировы принципы, не торопил. В каком-то смысле Тимуру льстила мысль, что так он демонстрировал правильную взрослую позицию.       «И плевать, что я вовсю дрочу на него. А он? Тоже? Если может… ну у него глаза иногда такие, что он меня и в машине будто запросто… Ха. Я с ним прям пуританин стал. Ну такой. Как у этого… ну который про букву писал. Я так и не дочитал. Я вроде и приличный, но бля-я эти руки под рубашкой. Я фигею. Кончаю, не вставляя. А вообще это дико тупо и даже жестоко. Я когда в последний раз полтора месяца ходил нетраханый? Наверное, вот только с Тигрой».       Во многом сохранять рамки приличия получалось, потому что своеобразный день Х они для себя все же выбрали.       18 декабря. Вторник.       В Театре оперетты давали «Каренину», и Тимур забронировал Киру место еще в начале месяца.       «Да, можно было бы позвать его на "Орлова" или "Монте-Кристо", я и там, и там в главной роли, весь такой офигенный, но это ж совсем позерство. М-да… А еще я устану. Особенно после "Монте-Кристо", у меня их на этой неделе два подряд. Я там не то что секса, я и вот этих сосачек в машине не захочу. Ничего-ничего. "Каренина" ему понравится. Там бодро, поезд на сцену выкатят. И партия распорядителя у меня там ну очень хороша. Осталось подождать. Потерпеть. Я терпелив. О-о, я очень терпелив, как там было? А у кого? У Пушкина?..»

***

      Они расстались с Тиграном до обидного быстро.       Тот вечер, когда они объяснялись, Тимур помнил до мельчайших подробностей — каждое слово, каждую паузу, каждое движение худых рук. А вот что было потом… все слилось в какой-то стремительный, безжалостный водоворот.       Тигран уехал в Италию через две недели.       Тимур даже опомниться не успел. Еще вчера они сидели на кухне, пили кофе, делали вид, что ничего не случилось, а сегодня Настасья Петровна уже гладила Тиграновы рубашки и упаковывала их в чемоданы с каким-то обреченным, механическим спокойствием. Андрюша молча носил вещи в машину, стараясь не встречаться с Тимуром взглядом.       «Он никогда не умел разговаривать. Пожалуй, ему вообще все это давалось тяжело. Такой правильный могучий натурал. Ха. Хороший. Но натурал… а может и хорошо, что мы это еще и с Андрюшей никак не обсуждали. Ну, вот что мне от его утешений?»       Тимур сам напросился провожать, помогать с чемоданами и прочим.       «И в очередной раз показать, какой я ответственный и зрелый, что не закатываю сцен и не мешаюсь под ногами. А нарядился-я. Облился его любимыми духами. Господи, вспоминаю и краснею».       В аэропорту стоял рядом с Тиграном у стойки регистрации, все надеялся, что тот в последний момент посмотрит на него и скажет: «Прости. Я не могу. Я остаюсь».       «Можно и без "прости", тогда я был не гордая птица, особенно с ним».       Но Тигран не посмотрел. Коротко обнял Тимура, похлопал по спине — движение механическое, сухое, оно не облегчило миг расставания, скорее наоборот, сделало хуже — и ушел, даже не обернувшись.       Тимур стоял и смотрел, как его фигура — маленькая, худенькая, в идеально сидящем пальто — растворяется в толпе. Чувствовал, как внутри него что-то обрывается.       Чуда не произошло.       Он остался в квартире на Чистых прудах.       Тигран сказал, что квартира теперь его, и Тимур воспринял это как должное. Не из-за меркантильности, тогда он не успел ее толком взрастить, просто квартира осталась последним местом, что их связывало.       Настасья Петровна теперь ухаживала только за Тимуром — готовила его любимые блюда, ворчала, если он пропускал завтрак, вздыхала, когда он допоздна засиживался в театре. Она никогда не упоминала о Тигране, но Тимур видел по ее глазам, что она тоже скучает.       Андрюша открыл свою охранную контору, о которой давно мечтал, занимался ее продвижением. Тимур радовался за него, советовал, где мог, приводил первых клиентов, сам ездил на Тиграновом «Мерседесе». О «Ламборгини» больше и не вспоминал. На кой фиг она ему? Каждое утро, садясь за руль, ловил себя на мысли, что ему не хватало Андрюшиного молчаливого взгляда в зеркале заднего вида и ощущения плеча Тиграна рядом.       Было одиноко. Тревожно. Неправильно.       Квартира, что раньше казалась уютной, теперь давила своими высокими потолками. Кабинет Тиграна стоял запертым — Тимур в какой-то момент просто устал прислушиваться и по привычке заходить туда, чтобы вынести пепельницу и выкинуть бумаги из мусорного ведра. Настасья Петровна предлагала обустроить кабинет на свой вкус, превратить в «комнату для репетиций», но Тимур не мог заставить себя там хозяйничать после истории с телефоном. Иногда все же заглядывал, чтобы взять книги. Читал запоем, по ночам, когда не получалось уснуть, между прогонами, тренировками. Набоков, Булгаков, Мандельштам, Брехт, Ибсен, Метерлинк. Все, о ком Тигран хоть раз обмолвился словом. Тимур читал и представлял, как они с Тиграном непременно обсудят все прочитанное. Как Тигран похвалит его, скажет, какой он молодец, как вырос, как много понял.       Тимур жил по заданному сценарию. Занятия, тренировки, концерты, спектакли. Расписание было выстроено так плотно, что не оставалось времени дышать. Тимур вколачивал себя в эту рутину, как гвоздь в доску, надеясь, что если он будет достаточно занят, то одиночество стихнет.       Чуда не происходило.       Опять.       Порой его вылавливала Марта. В ультимативном порядке приезжала к нему на Чистые с пирожными или тортом. Сначала раз в неделю, потом чаще. Забавно, она очень понравилась Настасье Петровне, та обращалась к Марте не иначе как «барышня».       «В целом, да. Лекс успел перед отъездом вытряхнуть ее из бесформенных футболок и юбок в пол. Марта тогда прям расцвела, а я и внимания не обратил».       Она сидела на его кухне, на том месте, где раньше сидел Тигран, пила чай, смотрела на Тимура своими внимательными, понимающими глазами и пыталась говорить.       — Тим, может, тебе стоит отвлечься? Ты устал.       — Мартиш, да мне некогда. Вот недели через две, может, часик устану.       — Ты считаешь это нормальным? — кивала на его тарелку. — Съешь.       Тимур старался на сладкое даже не глядеть. Вместо эклера или любимого «Лесного гостя» он видел одни жиры, углеводы и лишние миллиметры на талии, что только-только стала идеально узкой.       — Спасибо, Мартиш, я не голодный.       — Ты анорексик.       — Фу, какое противное слово. Я его раньше не слышал. Это вам в магистратуре рассказали? Расскажи лучше про Ваню. Когда вы поженитесь?       — Тим, ты меняешь тему.       — Не начинай!       Она не начинала. Сжаливалась.       Лекс звонил из Штатов. Голос у него в трубке звучал бодро, но Тимур чувствовал фальшь.       — Лапуль! Я такого банкира тебе нарыл. Чумовой вариант, мне аж отсюда видно, прикинь? Офигенный мужчина, правда, слегка в возрасте, но ты же любишь. Он как раз будет проездом в Москве…       — Лех, отвали, — с ним Тимур не церемонился.       — Ну почему сразу «отвали»? Я же забочусь! Ты там один, киснешь, а тут такие перспективы…       — Лех, я щас брошу трубку и вообще отвечать тебе не буду.       — Ладно-ладно, молчу. Ужас, какой ты стал бука. Но ты подумай. Я серьезно.       Тимур не думал. Ему никто не был нужен. Только Тигран. Который уехал. Тимур звонил ему. Выпросил местный номер на «всякий пожарный» перед самым отлетом.       Тигран отвечал не сразу.       — Слушаю вас.       Дыхание перехватывало. Тимур принимался ворковать, быстро, с испугом поглядывая на часы:       — Тигра! Привет. Прости, я видел, у вас там дожди. Хотел узнать, как ты? Ты всегда реагировал на погоду, вот я и…       Они говорили мало. Минуты три — максимум. Тигран не спрашивал про дела, не интересовался подробностями Тимуровой жизни. Максимум — уточнял про расходы, на все ли хватает. После каждого такого созвона становилось дико стыдно и плохо, но Тимур все равно с нетерпением ждал следующей возможности услышаться — пару раз в месяц, не чаще.       «Серьезно, зачем он дал номер? Из жалости? Конечно, мы уже поняли, что Тигра это не про "если хочешь забыть — забудь", но то Баграт, а то я… Чтобы я не чувствовал себя совсем брошенным? Вот настолько я был убогий?»       Дотянуться до Тиграна хотелось, поэтому Тимур стал писать ему на электронную почту. Про спектакли, новые роли. Обязательно каждое письмо вычитывал по несколько раз, чтобы, не дай Бог, не допустить глупой ошибки. Присылал фотографии — в костюмах, на сцене, с цветами. Хвастался.       «Тигра, я в "Ромео и Джульетте". Первый состав, представляешь? Пока Меркуцио, но режиссер сказал, что я могу рассчитывать на Ромео в следующем сезоне».       «Тигра, а вот я в "Кошках". Там такая сложная хореография, я сначала думал, что не справлюсь, но ты бы видел, как офигенно получается! Правда, грим дурацкий, весь в шерсти, но зрителям нравится. Ты бы посмеялся».       «Тигра, я в "Кабаре". Конферансье. Это моя самая любимая роль. Там такие монологи… Я каждый раз думаю о тебе, когда играю. О том, как ты меня учил. Знаю, ты занят и нехорошо себя чувствуешь, но, может, ты бы смог приехать? Я возьму тебе лучшие билеты. Я очень хочу, чтобы ты увидел».       Ответы приходили через несколько дней. Короткие и вежливые:       «Поздравляю, Тимур. Рад за тебя».       «Тимур, ты замечательный. Я горжусь тобой. Фото посмотрел, очень красиво».       «Рад, что у тебя все хорошо. Прости, сейчас никак не могу приехать. Здоровье ни к черту. Когда-нибудь обязательно выберусь».       «"Когда-нибудь". Когда рак на горе свистнет. Когда свиньи полетят. После дождичка в четверг. Что еще там говорят взрослые, чтобы мелочь от них отвязалась? Ха. А ведь я был уже взросленький. Но Тигра отфутболивал меня, как мальчишку. И я ж велся. Точнее мне хотелось вестись, а то ж так можно нефигово кукухой поехать».       Тимур очень боялся тогда, что Тигран себе кого-то нашел. Эта мысль приходила по ночам, когда особенно остро чувствовалось одиночество, оно разрасталось, как раковая опухоль, заполняя все вокруг липкой, тошнотворной ревностью.       Более молодого. Более красивого. Более… Список эпитетов можно было продолжать бесконечно. Тимур перебирал их в голове, примерял на себя, находил подтверждения собственной лени или тупости, злился.       «У меня логику тогда совсем отстрелило. У Тигры не стоял. Вот еще на моей памяти. И это со мной, выдрюченным под него. Чтобы Тигра после Баграта и ебался с кем-то еще? И я не про секс, просто про дрессировку. Вот ему делать нечего. Но я придумывал каких-то итальянских бамбино. На кой? Ну… может, просто проигрывать мертвому мужику я совсем не хотел».       Он стал звонить Пете.       Сначала редко, якобы просто так, по-дружески. Петя — словоохотливый, добрый, вечно взволнованный — с радостью болтал с Тимуром. Расспрашивал про театр, про Москву, про то, как Тимур справляется, его звонкий голос раздражал, но Тимур терпел, слушал про Искью, про Томассо, про котов в табачной лавке.       — Как он? — спрашивал Тимур, стараясь звучать буднично.       — Ой, Тимош, знаешь, неплохо! Иногда к нам заходит, не часто, но находит время, не забывает про нас.       — А здоровье?       — Ну, что здоровье… Ну-у, — Петя уклончиво мычал в трубку. — Ты же знаешь, мы не молодеем.       Тимур догадывался, что Тигран и с Петей общался минимально, понимал, почему.       «Кроме того, что он старая трещотка. Он же с Томассо. Он счастливый, что аж меня с такого расстояния бесит. А тут Тигра…»       Тимур порывался ухаживать за Тиграном на расстоянии. Через Петю:       — Ему давление нужно мерить несколько раз в день. Или, по крайней мере, утром и вечером. И записывать. А он иногда забывает. Можешь посмотреть, у него же есть дневник?       — Тимош, думаю, что есть…       — И витамины. Я вам вышлю, ты проследи, чтобы он пил. Пожалуйста. Он и про них забывает. А зимой у вас сыро, я посмотрел. Он мерзнет, я помню. Пусть ноги держит в тепле. У него всегда ноги мерзли, ты скажи ему…       — Тимош-Тимош, — останавливал его Петя. — Я все передам.       — А к нему кто-то ходит? Кроме вас с Томассо?       — Тимош, ну это же неприлично… Никого я не видел. Не волнуйся.       Не волноваться Тимур не мог. Он отправлял посылки с лекарствами, с теплыми носками, с какими-то витаминными комплексами, которые выискивал в московских аптеках. Писал инструкции — подробные, на нескольких листах, с рисунками, со схемами. И каждый раз, когда Петя подтверждал, что посылка дошла, чувствовал себя одновременно и нужным, и бесконечно жалким.       «Чем я занимаюсь? — думал он, ложась спать после очередного такого разговора. — Я как старая жена, которая пилит мужа за то, что он не надел шапку. А он даже спасибо мне не говорит».       Было стыдно. Было глупо. Но остановиться Тимур не мог.       Длилась эта чушь полтора года.       Полтора года бессмысленных надежд, бесполезных посылок, однообразных разговоров с Петей и мучительного ожидания, что Тигран однажды позвонит сам.       А вокруг роились поклонники. Слух о том, что Тимур Нейзбор освободился и больше не состоит под покровительством влиятельного армянина, разнесся по Москве быстро. Богатые мужики — банкиры, бизнесмены, какие-то темные личности с деньгами и связями — прознали, где теперь можно найти лакомый кусок.       Они заваливали его букетами. Громадными, безвкусными охапками роз, лилий, каких-то экзотических цветов, названий которых Тимур даже не знал. Они оставляли подарки, передавали через консьержек и администраторов, присылали курьеров в театр. Встречали его после спектаклей — дорогие машины, шоферы, сами «женихи» в пальто от «Бриони», с часами за миллионы. Мужики смотрели на Тимура масляно, точь-в-точь Жданов с его дружками, но в отличие от тех не смели лезть прямо, не щипали за задницу, не кричали про цену. Подбирались ласково.       — Тимур Давидович, разрешите пригласить вас на ужин?       — Я давний поклонник вашего таланта. Может, обсудим сотрудничество?       — Тимур, у меня есть домик в Ницце. Полетели? Все расходы я беру на себя.       Тимур отмахивался. Вежливо, холодно, иногда грубо. Он сбегал от них через черный ход, прятался в гримерках, просил охрану никого не пускать.       В тот вечер давали «Кошек». Тимур играл Мистофелиса — сложная роль, требующая полной отдачи. Обычно туда брали людей с хорошей балетной базой, его взяли просто потому что он душечка и все умеет.       «И режиссер на меня дрочил».       Тимур выкладывался так, что после финальных поклонов едва держался на ногах. От грима чесалось лицо, костюм лип к телу, но зал аплодировал стоя, и это было, пожалуй, единственным, что радовало в ту пору по-настоящему.       Он зашел в гримерку, устало опустился на стул перед зеркалом. Стянул парик, провел рукой по мокрым волосам. Потянулся к телефону.       Десять пропущенных.       От Пети.       Тимур замер. Понял все еще до того, как дрожащими пальцами нажал на кнопку вызова.       Гудок.       Еще один.       — Алло? Петя?       — Тимош, п-прости. Я не сообразил, звонил, дурак, у тебя же спектакль. И в Москве… п-почти полночь, д-да?..       — Петя, не надо, — перебил Тимур, хотя сам не знал, что именно «не надо». — Что с Тигрой?       — Т-Тимоша, прости. П-прости, это я виноват, я не… я не досмотрел… Боже, прости, мне так жаль, т-так жаль…       Дальше Тимур не слушал. Он смотрел на свое отражение в зеркале — бледное, мокрое, с разводами грима на щеках — и не узнавал себя. Кто этот человек? Почему он сидит здесь, в этой гримерке, окруженный цветами и афишами?       Петя все говорил и говорил в трубку, но Тимур уже не слышал. Он только сжимал подлокотник кресла так, что пальцы болели, и смотрел на свое отражение.

II

      «Чуда не случилось. Блядь, когда эта муть с Тиграном уже от меня отъебется? Прям не вовремя, ну вот вообще».       Утро перед мюзиклом выдалось суматошным, но Тимур все равно выкроил время, чтобы заехать за Киром.       Пили латте из одного стакана с подписью «ДЖУСИ», припарковавшись недалеко от его работы — какой-то очередной склад, куда Кир вышел подменить знакомого. Тимур уже сбился со счета, сколько у того подработок. Казалось, Кир батрачил везде и сразу. Следовало бы поставить вопрос ребром, напомнить, что организм не вечен и вообще всех денег не заработаешь, но Тимур решил сегодня не играть в разумного взрослого.       «Я его вроде как соблазнять собираюсь».       Он уже опаздывал на прогон, но оторваться от Кира было невозможно.       — М-м, — выдохнул Тимур, с трудом прекращая поцелуй, напоследок смахивая языком привкус «Айриш крима» с губ Кира. — Я опаздываю. Совсем… Билет не потерял?       Кир усмехнулся и как бы невзначай оттянул низ толстовки, явно прикрывая то, что выдавало его состояние с головой.       «С головкой, ага».       Тимур проследил за движением и сам по инерции скрестил ноги.       — Не-е, — ответил Кир, его бас звучал чуть хрипловато, приятно. — Я возьму билет. Возьму паспорт. Паспорт от холодильника.       Тимур моргнул.       — Что?       — Мем, — Кир ухмыльнулся. — Старый. Ты не знаешь, — и тут же добавил. — Я тебе покажу.       — Это обязательно?       — Есессна. И я приду вовремя. Я отпросился пораньше. И переоденусь, — Кир снова дернул себя за край толстовки, на которой Тимур только сейчас заметил жирное пятно.       — Ой, да брось. Всем насрать!       — Мне не будет. Я приду нарядный. И цветуи принесу. Как полагается. Мне все объяснили. И Женька, и Ватруха, и дядя Степа...       — Кир, не надо цветов, — Тимур закатил глаза. — Мне их потом домой тащить, они везде валяться будут, лепестки осыпаются, пыльца…       — Надо, — отрезал Кир. — Ты меня пригласил, значит цветы положены. Я ж видел, в «Инсте» у тебя все ими завалено. Я не хочу отставать…       — От кого? Кир, ты ни с кем не соревнуешься. Я тебя пригласил, а не курьера из цветочного. Так что не парься. Приходи, получай удовольствие.       — Чего, прям в театре? — Кир запнулся, потер нос. — А… ты как? Будешь как-то страшно готовиться? Ритуалы там всякие? Чтобы никто не сглазил?       Тимур рассмеялся.       — Господи! Для меня в этом нет ничего такого. Вышел, ушел. Ну, кроме того, что костюм типа кожаный, под софитами нагревается офигеть можно. И паровоз меня бесит, на него неудобно взбираться. А так… это просто работа. Ничего особенного.       Кир слушал его, не перебивал и смотрел внимательно, изучающе.       — Прям ну… ничего особенного?       «Ого. Однако. Меня разводят на то, чтоб я сказал, что из-за него спектакль стал офигеть как важен. Смешной. Смешной сурьезный му-жи-чок».       Тимур придвинулся ближе, провел ладонью по чуть колючей щеке, погладил большим пальцем шрам.       — А что? — спросил вкрадчиво. — Ты сейчас напрашиваешься на комплимент?       Кир дернул плечом, вдруг отвлекся на что-то в окне, но Тимур видел, как предательски порозовели его уши.       — Я ничего такого не…       — Ладно, — перебил Тимур, чмокнув его в висок. — Будет особенным. Очень. Даже слишком. Доволен? — игриво потрепал за щеку. — Эй. Хочу сейчас разрушить эту офигенно неловкую атмосферу…       — Да, пожалуйста.       — …и сделать ее еще хуже, — Тимур оперся о плечо Кира. — После спектакля я хочу пригласить тебя к себе, — выдержал паузу. — И чтобы ты остался до утра. Это понятно?       — Агась.       — Что ты скалишься? Я стараюсь говорить с тобой серьезно, — «А еще быть порядочным, оцени прогиб». — Знаешь, я не хочу давить, но и слышать очередной отказ, потому что что-то неправильно, я тоже не хочу.       Кир продолжал улыбаться, все шире и шире, гипнотизируя Тимура этой своей особой наглой непосредственностью, которая в любом другом человеке взбесила бы в два счета, но сейчас…       — Говорю ж, дядь Тим, я приду нарядный. Мытый, бритый, с цветуями.       — Я сказал — в жопу цветы.       — Ого. Прям так надо? Ладно, учтем. Я не обещаю, но я… ай. Ай! Ай!       Тимур схватил Кира зубами за ухо. Прямо за мочку, вот эту, розовую. Цапнул несильно, но резко. Сам открыл дверь у пассажирского сиденья.       — Все. Брысь! — скомандовал, привычным движением выталкивая на улицу. — Не порть мне настроение.       Кир вывалился, потирая укушенное место. Смотрел все так же мутно, как будто бы заспанно и нежно, так что у Тимура все сжималось от жгучего желания затащить его обратно и никуда не отпускать. Плевать на дубляж, на репетиции, тем более на какой-то вонючий склад, но Тимур сдержался. Бросил Киру рюкзак:       — И манатки свои не забудь. Спектакль в семь. Опоздаешь…       — Убьешь? — попытался угадать Кир, натягивая рюкзак на плечи.       — Хуже. Я обижусь.       Все ощущалось неправильно.       Тимур изменял всем своим принципам, а их, если честно, и так было немного. Не распускаться, не влюбляться, не привязываться — вот, пожалуй, и весь нехитрый кодекс, который он выработал за годы гордой самодостаточности. И что теперь?       Он перестал следить за Максимом. Просто забыл. Впервые за… да сколько лет? Раньше он каждое утро начинал с проверки новостей, с лайков под постами, с этого сладкого, мучительного ритуала поклонения недоступному божеству. А сейчас… сейчас он мельком пробегался по официальным страницам «Пореза», вбивал в поиск «Твиттера» фамилию «Меншиков», читал две-три однообразные хвалебные ветки и вновь возвращался к сбивчивому диалогу в эсэмэсках. Ну разве это дело?       Он врал Марте и Лексу. С самым невинным лицом, глядя прямо в глаза, утверждал, что ничего серьезного, просто приятное времяпрепровождение, развлечение, не больше, и не очень уж часто они видятся, ведь Тимур такой занятой. Разве может он выкроить в своем плотном графике место для какого-то оборвыша, даже такого обаятельного? Сложнее всего казалось во время лживого монолога не засмеяться и не потянуться в карман за телефоном.       Он отшивал любых потенциальных партнеров и благодетелей. Раньше Тимур хотя бы делал вид, что рассматривал варианты, поддерживал игру, позволял себя добиваться. Сейчас — просто отправлял в игнор.       А ведь он не молодеет. Это Тимур помнил всегда, каждое утро глядя на себя в зеркало, нанося на кожу кремы, соблюдая анатомию лица, считая калории, вымеряя миллиметры на талии. Неразумно тратить силы на одного, тем более такого полунищего.

Этот парень с гитарой,

Этот парень с гитарой

Новыми красками раскрасил мой мир…

      Но Тимуру нравилось.       Ему нравилось нравиться именно Киру. Ради взгляда серьезных глаз из-под густых бровей — вот этого, с пьяной лаской, когда Кир смотрел так, будто Тимур был единственным человеком на Земле, — сам Тимур готов был изменить себе. И пока — ха-ха! — не изменять.       А еще сидеть до вечера на воде, яблоках и мармеладе, который Кир зачем-то сунул в бардачок.

Этот парень с гитарой,

Этот парень с гитарой

Задел души моей живые струны…

      Тимур ехал по утренней Москве, слушал музыку и ловил собственную довольную улыбку в зеркале заднего вида.

Откуда он взялся?!

Откуда он взялся такой…

      — Понятия не имею, Алла Борисовна.       Он представил Кира — наглого, нелепого, с его вечными мешками под глазами, с его бесконечными подработками, с его историями про мелких, с его таблетками, с его шрамом и железным клыком. Представил, как тот сейчас бежит на свой склад, наверняка, опаздывая, и думает о нем. О Тимуре.       — Плевать. Ну и пусть. Я имею право на глупости. На одну большую, идиотскую глупость.       Тимур поставил песню на повтор и прибавил громкость.

***

      Тимур вылетел в Неаполь на следующий же день.       Он не помнил, как собирал чемодан. Не помнил, как объяснял в театре, что ему срочно нужно уехать. Тимур даже не был уверен, что предупредил Марту с Лексом. Очнулся уже сидя в самолете с книгой в руках. Фридрих Дюрренматт. «Визит старой дамы». Тимур сжимал пальцами обложку. На кой ему сдалась книга? Да-да, она была в списке, Тигран когда-то сказал про нее: «Прочти это, сердце. Тебе понравится». Это понятно. Но теперь-то на кой?       Тимур открыл наугад, попытался вчитаться в строчки, но буквы расплывались перед глазами. Он смотрел на них и думал о том, что представлял себе их встречу совсем иначе. Глупо, но Тимур надеялся просто увидеть Тиграна. Живого. В Москве или на Искье, как раньше. Чтобы Тигран смотрел на него своим спокойным, чуть усталым взглядом и хвалил. Ведь хвалить было за что! Тимур столько всего смог. Не распустился. Не бросил заниматься и трудиться. Не завел себе никого на стороне.       «Ха. "На стороне". Меня бросили, а я хранил верность, как какая-то убогая брошенка. И так собой невероятно гордился!»       Конечно, Тимур догадывался, что Тигран уйдет раньше. Намного. Поэтому надеялся если не жить с ним долго и счастливо, то хотя бы проводить правильно, достойно. Организовать похороны, оформить документы, быть полезным. Доказать, что он не просто мальчик на содержании, а взрослый, надежный, нужный. Чтобы Тигран в последний момент увидел его и подумал: «Я не зря тебя выбрал. Ты справишься».       Но ему не дали и этого.       Паром до Искьи шел около часа. Или меньше? Тимур не обратил внимания. Он стоял на палубе, вцепившись в поручни, и наблюдал, как приближается остров. Зелень, скалы, домики на склонах, замок, все залитое мягким осенним солнцем.       На причале его ждали Петя с Томассо.       Тимур не узнал их сначала. По телефону Петя всегда звучал так бодро, так по-юношески звонко, что Тимур представлял его все тем же — подвижным, суетливым, вечно молодым. А тут он оказался вдруг каким-то потухшим, с глубокими морщинами вокруг глаз, что особенно было заметно на фоне смуглой от вечного загара кожи. Томассо тоже изменился. Он словно усох, стал меньше, перестал казаться грозным итальянским чудовищем. Контраст ожидания и реальности странно уколол. Тимур не мог сформулировать конкретной причины, смущенно растирал шею и переминался с ноги на ногу, не находя слов ни для приветствий, ни для выражения сочувствия к их общему горю.       «Зато у Пети их, как всегда, было в избытке».       — Тимоша! — тот обнял, прижал к себе, обдал запахом табака и лимона. — Тимоша, мальчик мой, какой же ты худющий, какой бледный… Боже, боже…       Томассо медленно подошел, положил тяжелую ладонь Тимуру на спину. Взглянул на Петю, который никак не мог успокоиться, и тихо сказал:       — Piantala, amore. Lascialo respirare.       Петя отстранился, вытер глаза тыльной стороной ладони, попытался улыбнуться.       — Прости, прости. Я так рад тебя видеть… Боже! — схватился за голову. — Что я говорю, повод ужасный… но ты приехал, ты здесь, это хорошо…       Томассо вновь покосился на Тимура, пожал плечами, точно извиняясь за них обоих сразу:       — Dove sono le sue cose? Andiamo a casa.       Дом Пети и Томассо почти не изменился. Та же табачная лавка на первом этаже, тот же запах кофе, выпивки и сушеных трав, те же коты, греющиеся на подоконниках. Тимур поднялся по знакомой лестнице, вошел в комнату, где когда-то жил с Тиграном, и замер на пороге.       Все было точно так же. Широкая кровать с белым бельем, старинные часы в виде кошки, которая все так же лукаво косила то влево, то вправо, окно, выходящее на торговые ряды.       — Тимоша, ты располагайся, — суетился Петя. — Я сейчас чай принесу, или, может, вина? Ты, наверное, устал с дороги. Томассо, принеси вина!       Тимур сел на кровать, провел рукой вдоль узора покрывала, чуть нагревшегося от солнца. Здесь они засыпали, соприкоснувшись плечами, просыпались по утрам, здесь Тимур прижимался к худой спине Тиграна и слушал, как бьется сердце.       Оказалось, что к похоронам все было уже готово. Тигран все организовал сам.       — Он купил место на кладбище еще год назад, — Петя говорил быстро, нервно, словно боялся, что его перебьют. — Старое кладбище на холме, оттуда видно море. Я тебе покажу. Очень красивое, очень тихое место. Он сам выбрал. Что еще?.. А! Потом документы, все бумаги… Он все оформил через адвоката, в Неаполе. И в похоронное бюро обратился, даже расписание составил. Для всех процедур. Как будто он не умирать собирался, а командировку планировал… Господи, кошмар какой. Говорю и не верю. Тимоша, пей вино. Ешь. Правда ты очень похудел.       — Когда будут похороны? — Тимур усердно игнорировал хлеб и сыр на столе.       — Завтра. Ты очень быстро приехал.       — Кто-то еще будет?       Петя рассеянно улыбнулся:       — Тимоша, ну кто? Никого и не осталось. Только мы трое. Без речей, без цветов, без всего этого… этого…       — Это как-то неправильно.       — Знаю, Тимоша, но он так хотел…       Вечер тянулся бесконечно.       Петя говорил без умолку, видимо, ему нужно было выговориться, выплеснуть то, что копилось годами.       — Я кое-что тебе оставил. Мне кажется, тебе это понравится, — он достал старый альбом, потрепанный, с выцветшими фотографиями. — Смотри. Здесь немного. Но все равно. Вот восьмидесятые. Вот Семьдесят седьмой… О. Шестьдесят восьмой год, кажется. Или шестьдесят девятый? Почти твой ровесник. Какой он хорошенький, да? Он мне всегда напоминал Фрэнка Синатру. Ха-ха, он бы заругался за такое сравнение…       Тимур взял альбом, провел пальцем по развороту.       1980. Цветная фотография, но уже выцветшая. Тигран один, сидит на камнях у моря в хлопковых штанах и просторной рубашке, смотрит вдаль.       1975. Еще снимок. Тигран в светлом пальто поверх серой тройки в каком-то саду рядом с Багратом в джинсовом костюме и кожанке. Такой снимок Тимур уже видел в кабинете на Чистых прудах.       1968 год. Черно-белое фото, чуть пожелтевшее по краям. Двое парней стоят на фоне какого-то фонтана. Один — высоченный с копной темных волос и широкой улыбкой, в ней угадывалась та самая наглость, которую Тимур ненавидел заочно. Баграт. А рядом — Тигран. Молодой, прямо юный, тонкий, с огромными глазами, в которых застыло такое обожание, что у Тимура перехватило горло.       — А вот это… это уже позже. Семья Баграта, дети, жена. Тигран стоит в сторонке, видишь?..       Петя перелистывал страницы, и на каждой — они вдвоем.       — Господи, я и забыл, как много его рожи… — вдруг процедил Петя сквозь зубы, и Тимур, кажется, впервые увидел его по-настоящему сердитым. — Да-да, я понимаю, что нельзя на мертвых злиться, что это грех, знаю…       Томассо поднял бровь, но промолчал. Только налил им еще вина и отодвинулся с какой-то особой грузной деликатностью.       — Он же его мучил, — продолжил Петя. — Годами мучил. То бросал, то возвращался. То жена, то дети, то любовницы, то любовники. А Тигран ждал. Всегда ждал. Я помню, как он приезжал к нам после очередного разрыва. Сидел вот в этом кресле, — Петя кивнул на кресло, где сейчас сидел Томассо, — и молчал. Просто молчал часами. Мы и не знали, чем помочь. Тигран никогда бы мне не разрешил этого рассказать. Он же был интеллигент. Жаловался и все равно ни слова грязи в адрес этого… этого, — Петя скривился, приникая к бокалу. — А я всегда говорил, что этот ублюдок не заслуживает и ногтя нашего Тиграна. Послушай. Когда у Баграта родился первый сын, Тигран решил, что стоп. Хватит. Он уехал в Рим, я его водил по всяким культурным местам. Развлекал. Он встретил мужчину. Феерического, богатого, красивого. Марчелло. Он влюбился в Тиграна без памяти. Тигре и сорока не было. Цветок. Марчелло ради него в лепешку разбивался. Учил русский. Что? — кивнул Томассо. — Я тебя люблю, но ты двух слов связать не можешь. В общем, Тигран оттаял. Я клянусь, я видел, там была искра. Настоящая. Вообрази, первый раз человеческое отношение. И что ты думаешь? Баграт как почувствовал. Бросил жену с новорожденным, помчался искать Тиграна. У этих бандитов у них же кругом свои глаза-уши. Страшно. Я сразу велел Тиграну ехать к нам. Чтобы сидел вот здесь. Глупость тоже. То есть да, мы свои люди, но Баграт наш адрес-то знал. Вроде как надеялись, что он образумится или Томассо сможет его убедить. Куда там. Этот приперся под окна. Ты бы видел! Взлохмаченный, страшный, всего трясет. Ведь это ж наглость, да? Тигран посмел заняться своей жизнью. Это же ему одному можно блядовать. Боже, прости, — Петя отставил в сторону бокал. — Он долбился в дверь, кричал, умолял, стоял на коленях всю ночь. Всю ночь, Тимоша! Выл как подстреленное животное. Чудовище!       Томассо хмыкнул:       — Che uomo!       — Che uomo?! — Петя взорвался. — Che uomo?! Ты с ума сошел?! Questo è un uomo?! Questo è un mostro! Мужчина! Ты ничего не понимаешь или все забыл?! Он всю дверь кровью заляпал! Тимоша, это животное сбило свои лапы. Понимаешь? Конечно, Тигран не выдержал. Выскочил под утро. Жалел. Уехал. За ним. Я тогда с ним так разругался. Говорю, чтобы ноги его больше… Боже, зачем я так сказал? Это грубо и… Перестань подливать мне вино, я несу грубый бред.       Томассо кивал, но подливать не переставал:       — Basta, amore. Sono un idiota, hai ragione, — согласился он с Петей.       Тимур тогда молчал из вежливости или от недостатка сил. Сплетни Пети его раздражали. В них Тигран представлялся каким-то неправильным. Жалким. Разве же мог его Тигран, его Тигран Арманович Гуруян, так бездарно метаться и идти на поводу у ничтожного мужика? А Баграт виделся именно таким.       «То есть он был красивый. Он басил. Он нагло улыбался. Он был богатый, смелый бандюга… и что? Это повод мучить моего Тигру?»       Тимур лег спать с тяжелым сердцем. Почти не спал, а в те короткие промежутки, в которые все же получалось задремать, ему мерещились они. Тигран, сидящий у окна, и Баграт у двери.       «Как же было невыносимо. Да-да, я сам не лучше. Я продавал задницу ради Максима, я лебезил перед Тиграном, тупо надеялся, ждал… Но я-то ладно. Себя мне было не жалко. Но вот Тигра. За него мне было обидно до слез. Или не обидно, а… Кого я обманываю? Я не мог вынести мысль, что Тигра, такой великолепный, правильный, добрый Тигра достался не мне. А ему. Этому… un mostro».       Собрались утром. Томассо вел машину по узким, петляющим дорогам острова, а Тимур сидел на заднем сиденье, сжимая в руках букет белых роз. Крупных, тяжелых, с длинными стеблями. Он купил их сам, когда они только выехали.       Утро стояло серым, небо затянуло облаками, и море, обычно такое яркое, сегодня напоминало ртуть. Томассо молчал, Петя на переднем сиденье тихо всхлипывал. Все ощущалось странно и слишком поспешно.       Похоронное бюро оказалось небольшим одноэтажным зданием на окраине городка. Белые стены, черепичная крыша, кипарисы вокруг. Тимур ожидал чего-то мрачного, готического — «прости Господи!» — а здесь было просто — чисто, аккуратно, почти… уютно?       Их встретил распорядитель — сухонький старичок в простом черном костюме, что редкость в местных краях. Петя с Томассо вовсе ограничились темными рубашками и брюками. Тимур, наряженный по всем правилам: в тройке с жилеткой и галстуком, — чувствовал себя дурацким, неуместным. Старичок говорил с Томассо по-итальянски быстро и тихо, показывая какие-то бумаги. Томассо кивал, подписывал, иногда переспрашивал. Петя суетился рядом.       Потом их провели в небольшую комнату без всяких украшений.       Тигран лежал в открытом гробу.       Тимур сделал шаг вперед. Он не узнавал его. За эти полтора года, что они не виделись, Тигран совсем превратился в дедушку. Маленького, высохшего, с прозрачной кожей, через которую проступали голубоватые вены.       «Шутка перестала быть шуткой. Несмешно».       Тигран был одет в строгий черный костюм — тот самый, в котором Тимур когда-то провожал его в аэропорт. Руки сложены, пальцы сцеплены в замок. Лицо спокойное, а на губах застыла легкая, едва заметная улыбка.       — Он ушел во сне. Сердце, — тихо сказал Петя, подходя ближе. — Просто не проснулся утром. Я зашел проведать, а он уже… такой.       Тимур кивнул. Он смотрел и пытался понять, что чувствует. Пустоту? Боль? Облегчение, что Тигран не мучился? Или ревность?       Ничего. Только странное, давящее оцепенение.       Он хотел заплакать. Правда хотел. Ему казалось, что так будет правильно, так положено — стоять у гроба близкого человека и плакать. Но слез не было. Глаза оставались сухими, горло сжатым, а внутри — только холодный, тяжелый ком, который не удавалось ни проглотить, ни откашлять.       Зато заплакал Петя.       Вдруг зарыдал, затрясся, зажимая рот руками. Томассо тут же оказался рядом, обнял его за плечи, зашептал что-то успокаивающее, но Петя не слушал. Он раскачивался, прячась в ладони.       Тимуру стало неловко. Почему? Петя имел право плакать. Петя знал Тиграна дольше, любил его иначе, пережил с ним столько, сколько Тимуру и не снилось.       «И все равно как-то гадко…»       Тимур быстро опустил розы возле Тиграна и выскочил на улицу, где как по команде медленно расходились облака. «Прощание» заняло от силы пять минут.       «Оно и понятно. Тигран ничего не исповедовал. Только здравый смысл. Ха. Интересно, что бы он сказал на все это? Поморщился. Назвал пошлостью.       Захотелось расстегнуть пиджак. И жилет. И галстук ослабить. Проверил часы.       «Честно, больше хотелось послать все нафиг, но я терпел. Изображал приличного».       — Куда его теперь? Мы не поедем на кладбище? — спросил Тимур нетерпеливо, когда Петя с Томассо, наконец, вышли.       — К-крематорий, Тимош, — ответил Петя, переводя дух. — Он хотел… Уф-ф, Томассо, заводи пока. Я сам могу. Тигран хотел, чтобы одна его часть осталась здесь, а часть — в Армении, рядом с…       Тимур ужаснулся. От с трудом удержался, чтобы не выпалить прямо: а мне? Мне совсем ничего?       Да-да, ему достались счета, недвижимость, бумаги. Он мог вообще не работать больше никогда и жить припеваючи…       «Но это, блядь, не то! Совсем не то. Если бы я поделился вслух, меня бы приняли за неблагодарного гаденыша, кем я и был. Но че-е-ерт. Я хотел себе хотя бы кусочек. Хотя бы крошечное признание, что я был не просто питомцем, а нужным. Важным. Да. Я неблагодарный».       Тимур отвернулся. Внутри клокотала обида — глупая, детская, но от того не менее острая. Тигран все решил сам. Как всегда. Его волю полагалось уважать.       «Тоже как всегда».       Томассо отошел заводить машину, Петя побрел за ним следом. Тимур стоял поодаль, вперившись в кипарисы и старался успокоить себя мыслью, что уже завтра он улетит отсюда, завалит себя работой так, что не будет успевать дышать и…       Тимур обернулся. К ним, тяжело дыша, подбежал крупный мужчина с черной бородой. Он что-то быстро говорил Томассо, размахивая руками, схватил того за плечи:       — Scusa, scusa, il traghetto… il traghetto era in ritardo! Mi dispiace tanto, non volevo…       Томассо кивнул, похлопал его по плечу, что-то бросил явно ободряющее, вернулся к машине. Мужчина перевел дух, огляделся и вдруг увидел Тимура. Нахмурился. Не зло, а так грустно.       — Тима! — окликнул, раскрывая объятия.       Тимур не успел ничего сказать. Мужчина обнял его — крепко, по-медвежьи, обдал духом моря и еще чем-то смутно знакомым.       — Прости… я так поздно… я не знать, что… я так успеть… Тима, mi dispiace tanto.       Тимур от растерянности впал в оцепенение. Чужая борода щекотала и колола, широкие ладони больно сжимали. Следовало бы возмутиться, но едва Тимур раскрыл рот, он узнал.       Дино.

***

      Тимур собирался в гримерке не спеша, смакуя каждое движение. Грим. Волосы. Костюм. Все должно было быть идеально. Тимур даже не заметил, как к нему залетел Лысый.       — А стучать?       — Я обстучался. Фух, — уселся на диван. — Тим, саундчек через десять минут. У нас там что-то с микрофонами, надо проверить, а то вчера на прогоне они немного фонили.       — М-м. Супер… — отозвался Тимур, поправляя фуражку. — А меня это как ебать должно?       Сегодня он играл распорядителя — метафорического проводника, фигуру, которая появлялась в начале и в самых напряженных моментах спектакля, связывая сцены воедино. Костюм был строгим, почти аскетичным: темный мундир, фуражка с лаковым козырьком, перчатки. Тимур нравился себе в этом образе — собранный, холодный, неотвратимо опасный.       «Как судьба. Ха-ха».       Еще у него были отличные партии: проходящая сквозь все повествование «Счастье» и «Скачки», да и сцены с балом тоже недурны.       Лысый что-то пробормотал, завозился на диване и вдруг замер.       — О, а это что? — он потянулся к палантину, бережно сложенному на подлокотнике, подальше от туалетного столика, чтобы случайно не испачкать.       — Если ты на него сядешь или, не дай Бог, уронишь, я тебе голову оторву. Лично. И микрофоном твоим же придушу. Понятно?       Лысый присвистнул, но спорить не стал.       — Понял, — покладисто кивнул он. — Не трону.       Тимур вернулся к зеркалу. Поправил фуражку, чуть сдвинув ее набок — так лицо казалось выразительнее. Придирчиво огляделся: мундир сидел отлично, подчеркивая широкие плечи и узкую талию, вырисовывался идеальный треугольник, перчатки облегали пальцы как вторая кожа. Тимур повернулся в профиль, потом встал анфас, провел рукой по груди, разглаживая несуществующие складки.       — Слу-ушай, — вдруг протянул, не оборачиваясь. — Вот ответь мне на вопрос.       Лысый, копавшийся в телефоне, поднял голову.       — Ты? Спрашиваешь? У меня? С каких пор тебе нужно мое мнение?       — Да так, — Тимур поправил манжет перчатки. — Мне просто… не на что плевать. Короче, — Тимур наконец повернулся к нему. — Когда дарить подарок? До или после?       — До или после чего?       — Лысик, не тупи, — в голосе Тимура прорезалось раздражение, вздохнул. — Я никогда этим не занимался. Обычно подарки дарили мне. И до, и после, и, если надо, во время. А тут… я не знаю, как правильно.       Лысый казался одновременно и удивленным, и довольным.       «Зачем я у него спросил? Очевидно, он все расскажет своей блядской Натахе. А у кого спрашивать? У Лекса? Наябедничает Марте. Марта сама мне голову оторвет. Зоя? У нее язык как помело. Тома… не смешите. Господи, кругом одни сплетники, завистники и праведники. Ни одной порядочной бесприципной блядищи».       Отчего-то вспомнился Стева. Затошнило.       — Слушай, — подал голос Лысый, поправляя бини на гладком затылке. — Если по классике, то после. Чтобы не смущать человека. Но если он придет с цветами, то можно и до, типа обменяться. Тим, а чего вдруг? Что изменилось?       Тимур пожал плечами, снова поворачиваясь к зеркалу.       — Старею, наверное.       Лысый фыркнул.       — Да брось! Ты в отличной форме, выглядишь…       — Миш, — перебил Тимур. — Мерси, но оставь это для Натахи. Я в курсе, что старость — это неотвратимо. И никак особенно по этому поводу не горюю. Да, приятного мало, но что ж теперь? Мне просто надо выжимать максимум из своей внешности, пока она еще работает. И привыкать к тому, что рано или поздно это кончится.       — Звучит драматично.       — Так и есть. Тебе, маскулинному мужику, который никогда красотой не блистал, этого не понять.       Лысый шутливо схватился за сердце.       — Ай, больно. Тим, ты жесток.       — Правда? — Тимур усмехнулся своему отражению. — А ты подумай. Если бы я был некрасивым или обычным, ты и другие мужики разрешали бы мне вытирать о вас ноги и получать от этого удовольствие? — Тимур повернулся к Лысому, подождал пару секунд, наслаждаясь согласным молчанием. — Вот именно.       Может, дело в освещении, но Лысый как будто смотрел на Тимура с каким-то новым выражением — не то с жалостью, не то с уважением. В любом случае, это раздражало и мешало настроиться на рабочий лад.       — Тимош, ты всегда был таким? — спросил он тихо. — Таким… жестким?       Тимур напоследок снова встретился взглядом со своим отражением, уверенно соврал:       — Конечно.

III

      Тимуру нравилась «Каренина».       Не книжная. Ее он так и не осилил, сколько ни пытался. Толстой виделся ему ужасно занудным и самовлюбленным болтуном, который нанизывал слова на слова, как бусы на бесконечную леску, и чем дальше, тем больше хотелось эту леску перерезать. Или ею задушиться. Или придушить. Тимуру было достаточно того, что он видел на сцене.       А на сцене была красивая женщина, которая сделала глупость. По-настоящему полюбила — и за это поплатилась.       Образ казался Тимуру близким и понятным. Он знал, каково это — любить безответно, как отдавать всего себя, а получать только крохи, только вежливое «ты мне дорог, но…», как сгорать от страсти, пока ее объект даже не замечает пламени или, еще хуже, испуганно ее сторонится.       Ему повезло, Тимур это понимал. Он — мужчина, живущий в современном мире. Он — красивый мужчина, не обремененный ни родственниками, ни детьми, ни условностями, которые в итоге превратились для той же Каренины в клетку. Ему прощалось многое. Тимур предполагал, что скорее всего, даже во времена романа он бы сумел выжить. Приспособился. Нашел лазейку.       И все равно что-то схожее он чувствовал.       Красота, которая одновременно и дар, и проклятие. Связь с богатым порядочным мужчиной, что дал ему если не все, то многое, но так и не смог полюбить по-настоящему. Интерес к молодому и живому — сперва к Максиму, теперь вот к Киру, что сейчас, наверное, уже стоит в очереди на вход, нарядный, с дурацкими цветами. Интересно, с какими? Тюльпаны? Гвоздики? А что, было бы забавно. Розы?       «Такими красными. В целлофане. На сколько розочек ему хватит? Пять? Девять? Жирно. Господи, главное, чтобы упаковал не как в "Бригаде", а то я уржусь».       Тимур поправил костюм. Стоило бы думать не о Кире и еще не случившемся букете, а о том, как половчее взобраться на паровоз.       Глупость? Возможно.       Но Тимур не мог остановиться.       Он с удовольствием играл Распорядителя. Сопровождал Каренину от начала и до самого ее конца. Был на вокзале в момент встречи с Вронским — стоял в тени, наблюдал, как зарождалась роковая связь. Был на скачках, когда Вронский падал с лошади, а Анна сходила с ума от ужаса. Был в финале, когда она шла по перрону, и уже ничто не могло ее остановить.       Тимур наблюдал за страданиями близкого существа, забывая иногда, что Каренину играла Зоя.       «Офигенный спектакль. Понятный, красивый, в меру пафосный, но… как это? Э-э… не буквальный. Мужичку понравится. Он парень не глупый, нет-нет, совсем не глупый. Хоть и пытается прикидываться. Это правильно. Я тоже так делал. Черт, надеюсь, он не перепутал Театр мюзикла с Театром оперетты. Стоп. Я ж сам только что сказал, что он не тупой. Когда там уже первый звонок?»       Тимур нервно переступил с ноги на ногу. За кулисами уже слышалась суета — работники сцены готовили декорации, кто-то проверял свет, кто-то переговаривался по рации. Мелькнул Лысый, в последний раз проверивший микрофоны. Время поджимало.       Нужно идти забираться на поезд.       Такой эффектный момент — паровоз выезжал на сцену вместе с балетом, и Тимур стоял на его подножке, встречая зрителей текстом о том, что все мы «пассажиры»…       — «…и на всем протяженьи пути мы хотим, мы должны обрести Счастье-е», — напевая про себя, поправил фуражку, одернул перчатки.       Руки дрожали.       «Фигня какая».       Тимур посмотрел на них с недоумением. С ним такого давно не случалось. Ни на премьерах, ни когда в зале сидели критики, ни когда на спектакль приезжал сам министр культуры.       «Это из-за него? — понял Тимур. — Из-за мужичка? Боже, какая фигня. Надо собраться, я же решил, что больше не буду так маяться ни из-за кого, кроме Максима. Но это святое, а вот то, что сейчас… это как назвать?»       Он сжал пальцы в кулак, разжал. Потряс кистями, разгоняя кровь. В ушах зазвенело. Или то был первый звонок?       «Собраться. Надеть образ стервы. Как там у Дюрренматта?..»

***

      Тимур присмотрелся. Да, это правда был Дино. То же лицо, та же широкая улыбка, тот же блеск в глазах. Из-за бороды он казался старше, солиднее, но это точно был он — тот самый парень, что когда-то таскал его по острову, покупал мороженое и водил на танцульки.       Странное ощущение.       Тимур совершенно не ожидал его увидеть. Он и не вспоминал о Дино все эти годы. Тот остался где-то в другой жизни, если уж на то пошло, когда Искья виделась раем, местом их первого совместного отпуска с Тиграном. По итогу и последним. Но…       Но вот Дино стоял перед ним, настоящий и повзрослевший, как очередное доказательство, что время неумолимо бежит вперед, как бы Тимур ни надеялся все вернуть и исправить. Дино похлопывал его по плечу тяжелой пятерней точь-в-точь как у Томассо, но если присмотреться, ногти у Дино были ухоженными, светлыми, с обрезанной кутикулой.       — Тима. Тима, — повторял он, путаясь в словах. — Я так жаль… я так хотеть успеть… я не знал, что быстро… Ты когда приехать? Почему не сказать? Я встретить…       Он говорил сбивчиво, перескакивая с итальянского на русский и обратно, Тимур ловил только обрывки фраз, но все понимал. Удивленно кивал:       — С-спасибо. Дино. Прости, я… я тебя не узнал. Ты выучил русский? Ты хорошо говоришь, а я на нервах все забыл. Ничего не могу. Мне помогает Петя.       Дино вдруг покосился на машину Томассо, потом снова на Тимура, и предложил:       — Andiamo a camminare? Un po'? — и тут же перевел для себя: — Гулять? Подышать. Тебе надо подышать. Там, — он махнул рукой куда-то в сторону моря, — тихо. Хорошо.       Не дожидаясь ответа, вопросительно посмотрел на Томассо. Тот одобрительно закивал:       — Va bene. Portalo via.       Петя, напротив, встрепенулся, замахал руками:       — Куда? С ума сошел? Ему сейчас нельзя одному! И вообще, мы должны… мы должны…       Тимуру так не хотелось сейчас ехать обратно, сидеть в их доме, слушать очередные душераздирающие истории про Тиграна, смотреть на фотографии, где он с Багратом, и чувствовать себя лишним и при том во всем виноватым.       — Я скоро. Правда. Просто… просто пройдусь немного.       Петя посмотрел на него с обидой, но спорить не стал. Только вздохнул тяжело и махнул рукой.       Дино тут же подхватил Тимура под локоть и повел прочь от похоронного бюро, прочь от машины, прочь от всего этого ужаса — вниз по извилистой узкой тропинке, что вела между кипарисов к открытому небу и морю.       Сперва шагали быстро, точно убегали, постепенно сбавляя темп, пока не побрели по острову медленно, без цели. Дино не спрашивал, куда идти, просто вел.       Свернули с большой дороги в узкие переулки, где когда-то, много лет назад, Тимур бегал за Дино, задыхаясь от смеха. Теперь он шел молча, глядя по сторонам и постепенно замечая то, что вчера казалось мелким и неважным. Бельевые веревки, протянутые от окна к окну, с сохнущими простынями и футболками. Битые горшки и старые кадки, а в них герани, петунии, какие-то вьющиеся растения, которые давно покинули свой горшок и карабкались по стенам и все тем же бельевым веревкам. Керамические номерки на домах — яркие, расписные, каждый со своим узором. Складные стулья у ворот, где дремали старики и коты.       Тимур смотрел на все с тихой, щемящей тоской. Детали будили воспоминания о той беззаботной поре, когда Тигран был жив, заботился о Тимуре, звал «своим сердцем» и самым страшным, что могло с Тимуром произойти, было нелепое признание юного Дино. Теперь все эти трогательные шероховатости чужого быта причиняли всамделишнюю боль. Но, по крайней мере, Тимур их видел. Мир вокруг снова обретал очертания, переставая быть просто фоном для его горя.       Дино шел рядом. Без слез, без причитаний, без бесконечных разговоров про Тиграна. Он изредка сжимал пальцы на локте Тимура, чтобы тот не споткнулся о ступеньку или не свернул не туда. И Тимур был ему за это благодарен.       К морю вышли неожиданно. Переулок внезапно оборвался, и перед ними открылась широкая набережная, полупустая в обеденный час. Внизу, у причала, медленно отходил паром в сторону Неаполя. Тимур следил, как он удаляется, увозя с собой очередную горстку людей.       Дино остановился рядом, полез в карман брюк, достал металлический портсигар. Тимур еще тогда подумал: чудна́я вещица — тяжелая, старая, с выгравированным растительным узором. Очень зрелая для парня, которому и двадцати пяти не исполнилось.       «Очевидно, он пытался казаться старше. Видимо, его тоже задолбало, что все вокруг его воспринимают просто как красавчика. Хотелось какого-то веса. Ха. Но он мог только маскироваться. Уж я-то знал, как это — создавать видимость интеллекта…»       Щелк.       Дино открыл крышку.       Тимур взял сигарету, не глядя. Дино чиркнул зажигалкой, старой, бензиновой. Огонек вспыхнул, и Тимур затянулся, чувствуя, как горьковатый дым заполнил легкие, вытесняя оттуда ледяную пустоту.       Курили, глядя на море. Паром уже скрылся, превратился в точку, оставив после себя лишь легкую рябь на воде. Лишь тогда Дино повернулся к Тимуру:       — Есть хочешь? Здесь ресторан, — махнул рукой в сторону площади.       Тимур покосился на него с легким недоверием. Дино не предлагал утешения, не лез в душу, не пытался разговорить. К тому же Тимур вдруг понял, что ужасно хочет есть. От завтрака, приготовленного Петей, он отказался. Его причитания убивали и без того ни на что не годный аппетит Тимура.       «А Дино спросил, и нормально. Меня даже не затошнило».       — Давай, — согласился Тимур и уже сам оперся на галантно подставленный локоть.       Дино рассказал о себе. Оказалось, что он взялся за ум. Работал в порту, потом выучился, получил какую-то лицензию и теперь трудился в туристической фирме в Неаполе, куда его пристроил Петя. Дино помогал составлять маршруты, иногда сам водил небольшие группы, показывал рыбные места и пляжи, которые знает с детства. Мотался с материка на остров.       Там же, в фирме, стал учить русский. Помогала подруга — девушка из Петербурга, которая приехала изначально в Италию учиться, но так и осталась здесь. Они встречались пару раз в неделю, пили кофе.       — Все правильно? С… тетрад… кой? Правильный падеж? Я писать. Она ругать. И через английский. Понимаешь? «Я люблю вас» это «yellow blue bus». Но я и английский не знать.       Тимур слушал и в кои-то веки не испытывал раздражения от чужой болтовни. Обычно необходимость сидеть и вежливо кивать его быстро утомляла. Он не понимал: зачем? Если знакомство не принесет ему никакой выгоды, то потраченное на треп время он может с легкостью променять на саморазвитие.       «Лучше лишний час в зале проторчать или книжку дочитать. Марта и Леха — исключение».       Разговор с Дино отчасти напоминал квест. Плюс его голос звучал приятно, ровно, успокаивающе, и это было именно то, что нужно. Никаких заглядываний в глаза, попыток залезть в душу.       Дино угощал его вином — легким, чуть терпким, от которого приятно кружилась голова. И едой: рыбой, пастой с базиликом, свежим хлебом. Тимур не смог отказаться. Дино смешно хмурил брови, врал ему прямо в лицо:       — Не понимать, — и совал угощенье, доверительно хлопал по спине, мол, давай-давай, ешь, пока не остыло.       А еще Дино держался презентабельно. Исчезла та юношеская угловатость, та мальчишеская неуверенность, что пряталась за уличной бравадой. Он сидел прямо, говорил не торопясь, жесты его стали сдержаннее, взгляд — тверже. В нем чувствовалась гордость — не напыщенная, а какая-то здоровая, мужская. Гордость человека, который сам организовал свою жизнь, сам нашел свое место.       «Он был уже не просто пацан на побегушках у дядьки, — подумал Тимур, разглядывая его ухоженные руки с аккуратным маникюром. — Вполне себе солидный мужчина. Я ему тогда по-хорошему позавидовал».       Тимур догадывался, что со стороны он производил такое же хорошее впечатление.       «Но меня таким слепили. Тигран, режиссеры, преподы, Марта с Лехой. Да и Жданов в каком-то смысле. Меня за всей этой хорошенькой оберткой вообще не было. Ну или было что-то вообще неприкольное. Во. "Моего" во мне тогда было только одиночество, обида и ревность. Вот».       Время текло стремительно. Они сидели в ресторане, Дино болтал, переключаясь с итальянского на русский и иногда совсем уж ломаный английский, а Тимур слушал, кивал, изредка вклинивался с вопросами. О себе рассказывать не хотелось. А еще выяснилось, что Дино и так почти все знал. Про театр, про спектакли, про то, как Тимур играл Ромео, в «Кошках», в «Кабаре». Откуда?       «От Пети, очевидно же».       Следовало насторожиться? Очевидно, но Тимур так устал к тому моменту, впервые позволил себе расслабиться.       Опьяненье случилось внезапно. Вино было легким, но пили они много, Дино все время подливал. Голова сделалась приятно ватной, мысли — тягучими, язык развязался сам собой.       — Я думал, он позовет, — услышал Тимур собственный голос и удивился тому, как это прозвучало, по-детски жалобно. — Понимаешь? Всегда ждал. Думал, ну вот сейчас, позвонит, скажет: «Приезжай, сердце». Он меня так звал, понимаешь. Я бы бросил все. Театр, Москву, все к черту. Просто сел бы в самолет и прилетел. А он не звал.       Дино молчал, не перебивал, только смотрел своими темными глазами, в которых плескались теплая печаль и что-то еще.       — Я для него все делал, — продолжал Тимур, глядя куда-то в скатерть. — Учился, читал, работал как проклятый. Чтобы он гордился. Чтобы сказал: «Молодец, сердце». А он… он просто ушел. И даже попрощаться по-человечески не дал. Все сам, сам… Как будто меня и не было. Как будто я ничего не значил. Он меня перестал звать «сердцем». Представляешь? Как расстались. Прости, я быстро говорю. Ты ничего не понимаешь?       Дино гладил по спине.       Тимур пытался спрашивать про работу, про Томассо, про то, как ему живется в Неаполе. Хотел казаться нормальным — «Как там?» — интересующимся собеседником. Но снова и снова скатывался в жалобы.       — Прости, я грубо поступил с тобой. И то, что я рассказываю — тоже грубо. Но я не знаю, что мне делать. Ты хороший человек, Дино. Понимаешь? Это ты понимаешь? Хорошо. Я просто… у меня только с тобой получилось вот так. Петя неплохой, Томассо тоже. Но они… взрослые. Почти старые, понимаешь? Я не знаю, как с ними… Они знали какого-то другого Тиграна, не моего. Я вообще не уверен, что он хоть когда-то был моим. А я его… Нет, убери бокал. Мне больше нельзя. Мне завтра надо домой. У меня спектакль. Я говорил?..       Дино наливал еще. Тимур пил, не чувствуя ни вкуса, ни градуса. Алкоголь смешивался с горечью и грустью. Хватило ума запроситься домой, когда мир вокруг начал окрашиваться в цвет вина — красноватый, зыбкий, ненадежный. Дино кивнул, поднялся, помог встать из-за стола. Что-то зашептал ободряющее, Тимур разбирал только отдельные слова: «andiamo», «va bene», «non ti preoccupare», — с трудом цепляясь за плечи Дино.       Было до одури стыдно и просто дурно. Следовало бы извиниться, набрать Петю и попросить, чтобы тот довел его до дома, а лучше прямо до кровати, но Тимур забыл его номер. Как назло, на улице резко стемнело, как это бывает только на юге.       «Или я тупо вырубился?»       Дальше Тимур не помнил.       Даже не так, он запрещал себе вспоминать. Гнал малейшие намеки на отголоски той ночи, придумывал отговорки: усталость, бессонница, стресс, был пьян. Но обрывки все равно оставались. Выходили из темноты, когда он меньше всего их ждал.       Дино тащил его, придерживая за талию, что-то говорил — уже по-итальянски, быстро, неразборчиво.       Лестница.       Ключи.       Чужая квартира.       Кровать.       Чужие руки на теле. Они расстегивали костюм-тройку, рубашку, гладили бедра, живот. Тимур хотел сказать «нет», хотел оттолкнуть, но тело не слушалось, язык заплетался.       Комната вертелась с неописуемой скоростью. Тимур видел все какими-то обрывками.       Потолок.       Какие-то фотографии на стене.       И запах — табак, море, цитрус, он обволакивал Тимура всего с ног до головы. Губы на шее.       — Тима, — шептал Дино, — Тима, какой ты красивый. Такой красивый. Я всегда… sempre…       Тимур уткнулся лицом в наволочку. Вцепился пальцами в простыню. Но мир все равно ускользал, дробился на убогие ошметки, которые потом, годами, будут выскакивать из темноты в самые неподходящие моменты.       Грудь с темными волосами, в которую он упирался ладонями. Толкнул — раз, другой, выбился без сил.       — Нет, — выдохнул Тимур, пытаясь отодвинуться, спрятаться в складках одеяла, а лучше исчезнуть. — Дино, не надо. Я не…       — Тс-с-с, — Дино прижался к его губам тяжелым и влажным поцелуем. — Тима, ты… я так долго… Bello. Così bello. Lo voglio da tanto tempo…       Тимур отвернулся, ударился затылком о спинку кровати, зажмурился. В мозгу билась одна мысль: «Это неправильно. Я не хочу. Я не хочу». Тимур не понимал ничего из того, что Дино порывался ему объяснить.       А дальше случился очередной провал.       Тяжелое дыхание над ухом, скрип кровати, тело, навалившееся сверху, пальцы, сжимающие бедра до синяков. Стыд, горячей волной поднимающийся откуда-то изнутри и тут же гаснущий в винном тумане.       Вот следующее утро Тимур помнил изумительно. Ярко, резко, с жестокой отчетливостью, с какой память обычно сохраняла самые мерзкие моменты. Первый раз со Ждановым, разбитый им нос, новость о свадьбе Максима, похороны Баграта, похороны Тиграна…       Точно, Тигран!       Тимур открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, глядя в незнакомый потолок, надеясь, что все это — просто продолжение пьяного сна. Что сейчас он моргнет, и окажется в своей кровати на Чистых прудах, или в комнате у Пети, или где угодно, только не здесь.       Тимур приподнял одеяло.       Синяки на внутренних сторонах бедер. Темно-фиолетовые, с желтоватыми краями — свежие, отчетливые, и липко то ли от поцелуев, то ли…       Тимур зажмурился, сжал зубы так, что заболела челюсть. В висках застучала кровь, подкатила тошнота. Он с трудом сел, цепляясь руками за край кровати. Мир качнулся, поплыл, но Тимур удержался, заставил себя вновь разлепить веки.       Комната была маленькой, но очень аккуратной. Выкрашенная в темно-синий цвет, с белыми ставнями на окне, с простой деревянной мебелью, стопка книг на тумбочке, все это напоминало идеальный пример южного интерьера из каталога «ИКЕА». Похмельный мозг срыгнул страшной, но совершенно ясной идеей: парень так обустроиться не сможет. Да-да, Дино сильно повзрослел, возмужал, научился носить что-то, кроме маек и джинс, но такое благолепие явно ему не по плечу.       Тимур встал, шатаясь, сделал шаг к стене. Взгляд уперся в снимки, развешенные почти до самого потолка в простеньких деревянных рамках, украшенных ракушками. Дино и какая-то девушка. Вот они вместе на фоне Везувия. Вот в какой-то деревне. А вот она смеется, запрокинув голову, и ветер развевает ее черные кудри. Точно такие же, как у Тимура. Такие же длинные, такие же густые, такие же… на соседнем фото Дино и девушка сидели в кафе, она кормила его десертом с ложечки. На другом снимке целовались на фоне моря.       «Вот тебе и подруга из Питера с тетрадкой…»       Внутри все похолодело. Тошнота подкатила с новой силой, да с такой, что Тимуру пришлось прикрыть рот рукой.       Дино заворочался в кровати, потянулся, открыл сонные глаза. Увидел Тимура, стоящего у стены, и улыбнулся — той самой широкой, открытой улыбкой, что вчера Тимуру так нравилась, а сегодня вызвала лишь мороз по коже.       — Тима, come stai?       — Ты женат?       Дино моргнул, не понимая.       — Che cosa?       — Ты. Женат? — Тимур ткнул пальцем в фотографию с морем. — Это кто?       Дино сел на кровати, провел рукой по лицу, прогоняя сон. Посмотрел на снимки, потом снова на Тимура.       — No, no, non sono sposato, — забормотал он. — Fidanzato. Solo fidanzato. Не женат. Все хорошо.       Тимур кивнул, потянулся за вещами. Дино пару секунд сидел и наблюдал за ним, виновато почесывая затылок, будто персонаж какого-то тупого детского мультика.       «Ха. Ой, какая незадача! Что же мы будем делать с этой неприятностью? Ха-ха, бля-я».       — Тима? — Дино аккуратно подобрался к краю кровати. — Все хорошо?       И тут Тимура прорвало.       Бешенство нахлынуло горячей волной, он буквально ощутил, как внутри все закипело. Закричал — громко, не сдерживаясь, не следя ни за интонацией, ни за мимикой:       — Ты офигел?! Какое нафиг «ХОРОШО»?! Ты затащил меня в постель! Ты понимаешь, что ты сделал?! Ты воспользовался мной! Какое ты имел право?! Тигран умер три дня назад! Три дня, ты понимаешь?! А ты… ты!..       Дино вскочил с кровати, замахал руками, затараторил по-итальянски быстро, испуганно:       — Тима, Тима, calmo, calmo! Медленно? Я не понимать. Non volevo… non è quello che pensi… ti prego, ascoltami! Тихо! Хорошо?       — Не подходи! — Тимур отшатнулся, выставив руки вперед.       Он искал свою одежду, хватал ее дрожащими пальцами, натягивал на себя кое-как.       — Все ты понимать! Мудак! Ты не имел права! Ты слышишь?! Не имел права! Блядь, у тебя вся стена в фотках какой-то манды, а ты напоил меня и трахнул!       — Тима, тихо. Тима, io ti amo… ti ho sempre amato… — Дино шагнул к нему, стараясь поймать.       — Заткнись! — заорал Тимур. — Заткнись, блядь! Ты не можешь меня любить! Ты меня не знаешь! Ты просто… просто хотел… уебскую галочку поставить… Это пиздец! Это грязно! Это такой грязный пиздец! Тигран… он же… он только что… Блядь!       Голос сорвался. Тимур всхлипнул, но слез не было — только эта ледяная, выжигающая ярость. Он, наконец, нашел брюки, натянул их. Рубашка была помята, пуговицы застегнуты криво — он не обращал внимания.       Дино стоял посреди комнаты, голый по пояс, с растерянным, испуганным лицом, и повторял как попугай:       — Тима, per favore… Не надо… non andare via… per favore… Тима, пожалуйста… не уходи… пожалуйста…       Тимур рванул к двери, на ходу всовывая ноги в ботинки. Чудесная местная привычка не запирать двери прямо-таки спасла.       «Чего я так распсиховался? А. Ну, это был мой первый раз с женатиком. Почти-женатиком. Я тогда почувствовал себя такой скотиной. Отвратительно. Думал, от стыда провалюсь. Не знаю, перед кем мне было более стыдно: перед этой безымянной девицей или Тигрой? Я же тогда это воспринял прям как измену».       Все повторялось. Тимур опять убегал от Дино, петляя по толком не проснувшимся улицам, слышал, как тот кричит ему вдогонку:       — Тима! Ti prego, lasciami spiegare! Пожалуйста!       Тимур внесся в дом Пети и Томассо, спугнув очередного пригревшегося на крыльце кота. Взлетел по лестнице к себе в комнату, перепрыгивая через ступеньки, принялся судорожно кидать вещи в чемодан. Руки тряслись, пальцы не слушались, молния на чемодане заедала, и Тимур дергал ее с такой яростью, что, казалось, вот-вот оторвет.       — Тимоша? — раздалось на пороге.       Заспанный Петя, одетый в стариковскую полосатую пижаму, растирал глаза.       — Мы ждали тебя вчера, ты бы мог сказать… — наконец, увидел Тимура, мечущегося по комнате. — Тимош, что случилось? Ты куда? — шагнул вперед. — Да что с тобой? Дай посмотрю, ты весь…       — Не трогай!       Тимур с остервенением ударил его по ладони. Петя отшатнулся, растерянно хлопая глазами, прикрыл место удара. А Тимур сжался, втянул голову в плечи, пытаясь спрятать шею, ключицы, все те места, где лиловели свежие следы от губ Дино.       — Я не хотел, — выдохнул, глядя куда-то в стену. — Я не хотел. Я просто… я не знаю, как это вышло. Я не хотел. Не хотел…       Захотелось присесть. Тимур опустился на кровать, прямо на разбросанные вещи.       Кажется, Петя все понял. Да и как не понять? Лицо у него снова приобрело то странное выражение, обиженно-сердитое. Тимур не знал. На миг испугался, что Петя разозлился на него, но вот в дверях возник Томассо, лохматый, сонный, в растянутой майке и трусах.       — Che succede? — спросил он хрипло, совершенно с той же интонацией, что и у Дино.       — Via! — рявкнул Петя на Томассо, обрушивая на него весь свой гнев. — S-subito!       Томассо попятился, а Петя продолжил кричать:       — E digli quel figlio di puttana che se lo vedo ancora gli spacco la faccia! Digli che è un bastardo, un maledetto stupratore! Digli che…       Тимур боялся пошевелиться. Он услышал еще много отборной итальянской брани. Петя то рычал, то причитал, переходя на русский, обнимал Тимура за плечи:       — Тиша, Тишенька. Ничего страшного, все хорошо, все будет хорошо… — гладил по голове, как маленького, обнимал, утешал, но Тимур смотрел в его влажные глаза, где плескалась куча эмоций, и не испытывал ни малейшего успокоения.       Наоборот, Тимур, просыпаясь и трезвея, укоренялся в мысли, что все испортил, что во всем виноват именно он.       «Да, Дино — пидорас, он мной воспользовался. Только вот если бы я не был собой, этого бы не произошло. С приличными людьми такого не случается, а вот с красивыми и бесполезными пустышками, которые вдруг возомнили, что их могут полюбить или пожалеть — запросто».       Он улетел тем же вечером.       Петя уговаривал его остаться и хоть чуть-чуть прийти в себя. Тимур не слушал. Он молча собрал вещи, молча сел в машину к Томассо, молча доехал до причала. В самолете по привычке достал книгу.       Дюрренматт.       «Визит старой дамы».       Тимур открыл наугад. Чтобы сконцентрироваться и перестать тереть синяки на шее водил пальцем по строчкам, читал вслух. Сюжет складывался с трудом, но хотелось себя занять до тех пор, пока он не окажется в Москве. Как назло, главная героиня оказалась разбогатевшей проституткой, что мечтала отомстить своему первому возлюбленному, обрекшему ее на изгнанье и звание падшей женщины. Одна ее реплика впилась в сознание, как заноза:       «Мир сделал из меня публичную девку. Теперь я сделаю из него публичный дом».       Тимур смотрел на эти слова и чувствовал, как они отзываются в нем.

***

      Занавес опустился, отрезав сцену от зрительного зала тяжелой бархатной волной. Тимур стоял в глубине в образе Распорядителя и смотрел туда, где только что замерли в эффектной позе Каренина и Вронский. Они пели о том, что «сожгут все мосты», и голоса их лились так чисто, так искренне, что Тимур на мгновение подумал, что в роли Вронского он бы понравился Киру больше…       «Буду, как Орлова. Буду орать, чтобы меня подсвечивали только белыми лампами и вообще чтобы я был самый-самый… Нет, фигня! Постарею и сожгу все мосты, ха!»       — Тимур, блин, — в бок прилетел легкий, но ощутимый толчок.       Зоя глядела на него с притворным возмущением, которое не могло скрыть довольную улыбку.       — Ты задолбал быть таким горячим. Серьезно.       — В смысле? У тебя же Вронский.       — Ну ты сравнил!..       — Зоя Дмитриевна, вы меня смущаете.       — Ага, смущается он, — фыркнула Зоя. — Ты вообще не способен смущаться. Это твое супероружие.       Они отошли за кулисы, уступая дорогу сотрудникам сцены, те уже тащили новые декорации. За их спинами суетились монтировщики, готовя все к деревне Левина. Мужики из балетной труппы, уже переодетые в крестьянские рубахи, с косами наперевес, строились в глубине сцены, ожидая выхода.       — О, смотри, — Зоя кивнула в их сторону. — Моя любимая часть.       — М-м? — Тимур качнулся на каблуках. — Где мальчики верх скидывают?       — Да. Я каждый раз думаю: ну почему Левин косит вместе с ними, но не раздевается? Мы бы хоть на голый торс посмотрели.       — Он про другое. Он показывает связь с народом и…       Тимур покосился на балетных, те разминались, красиво, профессионально, но как будто безлико.       — Скучно, — Тимур пожал плечами.       — Ты серьезно? Там такие мальчики! Не зря Лысый говорит…       — Что Лысый говорит? — спросил Тимур нарочно лениво.       — Что у тебя появился кто-то новенький. Вот ты и нос воротишь.       Тимур пожал плечами. У Зои была масса достоинств, но ее способность собирать и распространять сплетни…       «Это тоже может считаться достоинством, когда это не касается меня. Не дай Бог, растреплет про Кира… хотя, ну, а что? Скажет, что я встречаюсь с двадцатилеткой? Ой, как это мне неприятно-о… Ладно, кроме шуток, Кира я сюда приплетать точно не хочу. Ему, конечно, от этого тоже ни горячо ни холодно, но все равно… не хочу».       — Ха. Лысый болтает всякую фигню-ю, — протянул Тимур нарочито вальяжно. — У него не встал на меня, когда надо, вот он мне и наскучил.       — Ой, Тимур Давидович, да вы жестокий!       — У меня просто есть стандарты. Но про нестоячий хуй Лысого я тебе не говорил, да, милая?       Зоя многозначительно кивнула и вдруг приблизилась, понизила голос до заговорщического шепота, хотя вокруг них никого не было.       — А у Томы с Денисом все было.       Тимур вскинул брови:       — Да? — прислушался к своим ощущениям. — Ну и ладно.       — И это все? Ты же ее чуть ли не удочерить пытался! Предупреждал, оберегал, советы раздавал! На меня наговаривал, что я злая. А теперь просто «ладно»?       — Она взрослая девочка. Сама разберется. Я свое дело сделал — предупредил. Дальше пусть сама шишки набивает.       — Кошмар какой, — Зоя всплеснула руками. — Ты становишься ужасно занудным, ты в курсе? Это все Лысый виноват? Ужасный эффект… Тиму-ур, ты вообще здесь? Или уже где-то там, в своих мыслях?       — Здесь, — ответил он, пусть сам не был до конца уверен. — Просто… не до того. Мне бы собраться. Скоро тебя в театр везти, а я еще со скачек какой-то вялый. Как Лысый.       Может, в любой другой день Тимур бы всерьез подумал наворчать на Тому за самовольность.       «Я же объяснял, с такими пустыми красавчиками шутки плохи. Но он же красавчик… ладно, при случае сделаю ей замечание. Сейчас надо не задохнуться от танцев-песен и очаровать своего мальчишку».       Зоя легонько коснулась его плеча и пошла к своему выходу, оставив Тимура одного в полумраке кулис. А он продолжил следить, как мужики с косами уже выстраивали мизансцену, проверяли световые точки, и думал о том, что где-то там, в зрительном зале, сейчас сидит его Кир.       «Уже мой? Ха-ха… Лысому башку оторву. Сука трепливая. Нет. Лучше. Напишу его Натахе. Пусть удавит его».

IV

      Тимур ждал за кулисами, прижавшись спиной к прохладной кирпичной стене. Оттуда, из-за тяжелого бархата занавеса, доносились выкрики — злые, хлесткие, как пощечины.       — Тварь! Бессовестная тварь!       — Вон ее отсюда! Вон! Вон!       Толпа на сцене бесновалась. Каренину — в алом, как кровь, платье — швыряли в кресла, срывали с нее накидку и украшения. Спектакль приближался к концу. Вот Каренина, вопреки просьбам Вронского, явилась в театр и теперь ее прилюдно казнят поборники нравственности Петербурга.       — Тварь! Бессовестная тварь!       — Вон ее отсюда! Вон! Вон!       Тимур поморщился, прикрыл ухо ладонью. Он нервничал. Играл сегодня вроде бы ровно, без провалов, но ощущение было — хуже некуда. Словно он не Распорядитель, а сам по себе шляется по сцене.       Тимур опустил руки, заставил себя дышать ровно. Скоро его выход. Сцена в опере. Певица Патти запоет для пустого зала, где будут заняты лишь два кресла. Каренина и Распорядитель.       «Да-да, я судьба и вот это все. Скорее бы. Жарко пиздец».       Раньше Тимур не понимал этой сцены. Вернее, он, конечно, понимал: катарсис, слом личности, последняя вспышка света перед тем, как броситься под поезд. Но ему всегда казалось, что лирическая сцена с заунывным текстом из «Песни песен Соломона»? «Невеста, преисполненная впечатлениями любовных ласк жениха, как бы опьяненная их действием, переживает своеобразную болезнь любви, как бы раненую или уязвленную стрелой любви»… Тимур читал комментарии режиссерки, распечатанные из Интернета для таких же недалеких артистов, как он. Но зачем тянуть? Бросить Каренину сразу под поезд — и дело с концом.       Все эффектнее. Резче. Понятнее.       — «Ах, Патти, Патти, она буквально на расхвате», — прошептал Тимур.       Сегодня он вдруг почувствовал все иначе.       Музыканты заиграли, звуки потекли из оркестровой ямы. Тимур вышел на сцену, занял место в ложе. Свет софитов бил в глаза, но он не щурился. Он смотрел туда, где сидела Каренина — униженная, растоптанная, но все еще прекрасная в своем алом платье — замерла, слушая арию.

Утолите меня вином

Освежите меня плодами,

Положи меня, как печать,

На сердце свое.

      Голос Патти лился чисто, высоко, неземно. Тимур слушал слова и вдруг понял, что они — не про Каренину.       «Глупость».

Утолите меня вином,

Освежите меня плодами.

Возложи как перстень меня

На руку твою.

      Он вспомнил, как лежал когда-то рядом с Максимом в их квартире в Кузьминках и надеялся коснуться хотя бы пальцем. После — с Тиграном. Как тот гладил его по голове, прижимал к себе. Как потом подле тела оказывался любой сколько-нибудь пристойный, но не интересный самому Тимуру. Как сейчас — рядом с Киром, в машине, в полумраке, когда никто не видел…       «Рука обнимает. Правая или левая — неважно. Важно, что есть кому обнимать».       Тимур — Распорядитель. Он должен сидеть, наблюдать, быть бесстрастным свидетелем чужой драмы. Но сегодня он смотрел на Каренину и видел себя.

Я изнемогаю

От любви твоей.

О, возлюбленный мой,

Как смерть… она сильна.

      Ария затихла. Зал взорвался аплодисментами. Каренина в алом платье замерла, не в силах пошевелиться. А Тимур сидел в своей ложе и думал о том, что через пятнадцать минут все закончится.       «Скорее бы».

***

      Вернувшись в Москву, Тимур еще не успел дойти до выхода из зоны прилета, как его перехватил курьер с огромным букетом и конвертом. Принял цветы механически, сунул конверт в карман. Приглашение в Ниццу. Опять. Частный самолет, вилла на побережье, «рады видеть именно вас, Тимур Давидович».       Он согласился.       Тут же, не раздумывая. Просто набрал номер, который был указан в конверте:       — Да, я поеду. Но не в этот уикенд, у меня спектакль.       Ницца. Париж. Нью-Йорк. Потом снова Париж, потом Лондон, потом какая-то вилла в Греции, название которой он даже не запомнил. Тимур принимал ухаживания мужчин как должное. Перебирал их, менял, как перчатки. Молодые, старые, богатые, очень богатые, те, что платили сразу, заваливая подарками прямо с порога, и те что действовали искуснее. Тимур научился понимать их с полуслова, с полувзгляда.       — Конечно, я покатаюсь на вашей частной яхте. А вы мне что?       Требования росли. Тимур рассудил так: если уж продаваться, то задорого. Если уж его тело — единственное, что у него есть, то пусть это приносит максимум. И его совершенно не волновало, были эти мужчины женаты или свободны, имели детей или жили в одиночестве. Встречались ли они с кем-то еще, кроме него, или хранили верность. Тимур в каком-то смысле даже получал удовольствие от мысли, что он мог по щелчку пальцев приманить любого и брать, брать без остатка.       С Чистых прудов съехал через полгода.       Квартиру продал. Быстро, без сожалений, без оглядки на воспоминания, что, казалось, въелись в каждый угол, в каждый плинтус.       Тимур, как Тигран его и учил, предупредил Настасью Петровну за несколько месяцев. Объяснил спокойно, без лишних эмоций: так надо, так будет лучше для всех. К счастью, она восприняла новость на удивление легко. Настастья Петровна готовилась стать бабушкой, вся светилась от предвкушения.       А вот Петя обиделся.       Он звонил. Голос в трубке звучал встревоженно, по-стариковски жалобно:       — Тимоша, ну почему ты не берешь трубку? Мы с Томассо волнуемся. Как ты там? Тимоша, может, приедешь летом? У нас тут так красиво, ты помнишь? Море, солнце, мы бы посидели, поговорили…       Тимур отвечал скупо, позже перешел на смс, писал односложно: «Все нормально», «Занят», «Ок». А потом и вовсе сменил номер.       От прошлого хотелось избавиться. Срочно. Окончательно. Бесповоротно.       Тигран, Баграт, Армения, Искья, Петя с Томассо, Дино, та ночь, синяки на бедрах, стыд, от которого хотелось выть, — все это должно было остаться там, далеко позади. Тимур выстраивал свою новую бытность, где никто не смел им помыкать, где он сам был себе хозяином, циничным, жадным и гордым.       «Я с Мартишей тогда чуть не разосрался. Она меня воспитывала, а я слал ее нафиг. Леха из Америки прилетел нас мирить. Нет, сейчас вспоминать смешно, а тогда я прям вжился в роль Клары Цаханассьян. Вот, правда, жалко, что мстить кому-то и требовать чьей-то смерти у меня не получалось. Достойных жертв не осталось».       Тимур старался держать дистанцию со всеми ухажерами. Подарки он перепродавал. Часы, запонки, дорогие браслеты — все уходило через проверенных людей, которых Тимур нашел через Лекса. Тот сначала ворчал, мол, «лапуль, это как-то по-бомжовски», но Тимур настаивал. Деньги оседали на накопительных счетах, вкладывались в акции, в недвижимость. Тимур никогда не задерживался с одним мужчиной надолго. Месяц-другой, максимум три — и Тимур исчезал, оставляя после себя шлейф из духов и ностальгию. Притом он старался сохранять дружеские отношения. На всякий случай. Если кто-то вдруг взбрыкнет, решит, что имеет право на что-то большее, начнет преследовать или угрожать — нужно, чтобы было, кому пожаловаться.       Тимур не испытывал угрызений совести, хотя бы потому, что видел: он никому не нужен по-настоящему. Все эти богатые, успешные, уверенные в себе люди смотрели на него и видели только трофей, которым полагалось хвастаться перед приятелями. Порой от осознания такой вот простой истины становилось горько, но Тимур быстро научился прогонять ненужную тоску какой-нибудь обновкой или игрой на чужих нервах.       «Как славно наблюдать, как мужик мчит к тебе с высунутым языком с другого конца земного шара, потому что на тебя нашла фантазия его заметить. Так же славно, как смотреть на растущие циферки на счете».       Однажды, выходя из театра после спектакля, Тимур на ходу набирал сообщение, чтобы перенести свидание на следующий день, потому что в тот вечер меньше всего хотелось изображать любезность и радоваться десятым часам подряд.       «Серьезно, ни фантазии, ни изысков».       — Тимур!       Голос заставил вздрогнуть.       Максим стоял в нескольких шагах. Он изменился. Возмужал, чуть набрал — «На Марининых супах? Бо-оже» — из поношенной кожанки и рваных джинсов перелез в кожанку поцелее и джинсы попросторнее.       «Они отлично моделировали фигуру, он так выглядел еще брутальнее. Марина молодец, делала из него человека. Но бля-я, я б удавился признаться ей в этом открыто».       — Максим? — Тимур моргнул, пытаясь понять, не мерещится ли ему. — Ты чего здесь?       — Это ты чего?! Я звоню тебе. Ты не берешь трубку!       Тимур спрятал телефон в карман, как подросток, что прячет сигареты.       — Я… я сменил номер.       — Сменил номер? — Максим повторил, шагнул ближе. — А мне сказать? Нейзбор, ты совсем офонарел? Я тебя ищу. Хожу как идиот по этим театрам. Спрашиваю. Не, если я тебе не вперся, ты так и скажи, я отвалю, но я думал, мы так-то не чужие люди… Но, может, я ошибаюсь и пошел я тогда нахуй? Тимох, а?       Тимур молчал.       «Ну, а что я мог сказать? Прости, я тут был занят, ходил по рукам, старался забыть старика, с которым забывал тебя. Спойлер, я везде облажался, так, что ли?»       Максим покрутился на месте. То ли раздраженно, то ли растерянно взлохматил волосы, собранные в хвост.       — Я слышал, — продолжил, его голос странно дрогнул. — Слышал, что у тебя там… что Тигран умер. А ты не сказал. То есть ты мне и про этого Тиграна не рассказывал. Блядь, Тимох, вот почему ты не рассказывал?       Тимур поднял, наконец, взгляд, спросил прямо:       — А ты понимаешь, кто он мне был?       Повисла пауза. На лице Максима тут же вспыхнуло смущение. Тимур вздохнул. Собрался уже достать телефон и набрать первый попавшийся номер, чтобы его отсюда поскорее забрали и увезли. Кто угодно и куда угодно, лишь бы подальше.       «От него подальше, пока он не начал меня воспитывать, лечить, крыть хуями…»       — Я… — Максим замялся, потер затылок. — Я не… Ну, вы были вместе, я знаю. Да какая разница!       Тимур попятился.       — У тебя умер близкий человек. Это горе. Его одному проживать нельзя. Ты же меня вон сколько. И с родаками, и с мелкими, когда, ну… — Максим шумно сглотнул воспоминание о том, как средний брат вышел в окно. — И ты всегда оказывался рядом. А мне не разрешаешь!       Слушать Максима было невыносимо. Тимур чувствовал, еще немного, он или вмажет ему, или поцелует, но он взял себя в руки, перебил:       — Макс. Вот поэтому. Я не хотел, чтобы ты… чтобы тебе было неловко. Я решил, что так будет лучше. Пропусти, пожалуйста.       Он развернулся, собираясь уйти, но Максим поймал его за запястье.       — Стоять.       Тимур замер.       — Не решай за меня, — велел Максим тихо, но твердо. — Я сам могу… что мне неловко, а что нет. Я дурак, но не настолько. Ты его… любил, да? Я понимаю, видишь? То есть охренеть, не понимаю… его не осуждаю точно! Так хули ты меня отталкиваешь? Тимох. Тебе лучше? — спросил, заглядывая в лицо. — Что мы не общаемся? Тебе правда лучше?       Тимур подавился воздухом. Слова застряли в горле, не желая выходить.       Лучше?       Ему было на все плевать. На поклонников, на деньги, на яхты, на Лондон и Париж, на весь земной шар, он же уже все про себя решил: «Мир сделал из меня публичную девку. Теперь я сделаю из него публичный дом». Тимуру уже было плевать на себя.       Не лучше ли правда оттолкнуть Максима, да побольнее?       Нет.       Не лучше. Просто… по-другому. Пусто.       — Макс, я… — выдохнул Тимур, поспешно соображая, как бы ему по-зрелому сформулировать ответ, чтобы получилось и достойно, и сдержанно, и при том не слишком отстраненно.       — Э. Не реви.       Тимур собрался возразить, мол, ты дурак? Я не реву, но вот он дотронулся до лица и понял, что через щеки пролегли влажные борозды. Когда успели?       Максим притянул к себе, обнял за плечо.       — Ну или реви, если надо. Только не пались так, ты ж это… звезда театра, да? — и усмехнулся так, криво, очень по-максимовски.       — Иди нафиг, — прошептал Тимур, давясь слезами, уткнулся носом в кожанку.       Он не ожидал, что Максим захочет к нему приблизиться. Тем более — бегать по театрам, расспрашивать, искать, не потому что Тимур свободен и доступен, а просто чтобы вот так смешно отчитать и посочувствовать.       «Офигеть. Он остался единственным достойным мужчиной в моей жизни. Женатиком и натуралом до мозга костей. Класс-класс».       Они обменялись телефонами, но виделись по-прежнему мало. Урывками между гастролями, записями, спектаклями. Тимуру все еще было невыносимо наблюдать за сиропным счастьем Максима и Марины, да и свою личную жизнь демонстрировать лишний раз не хотел.       «Допустим, он меня принял, но ему это все тоже… сложно, бедолаге. Хотя, дурак, как сейчас помню, порывался меня там с кем-то знакомить. Из своих, рокеров».       Больше Тимур не убегал. Он помнил звонок, когда Максим рассказал про первый выкидыш Марины. Потом про второй, третий… Еще через десять лет смерть младшего брата. Цирроз печени. В тридцать три года. Максим тогда тоже позвонил и тихо попросил: «Тимох, приезжай». И Тимур примчался пулей. Он понимал: ему никогда не заполучить Максима. Тот любил Марину особенной, негромкой, но прочной любовью, которая не требует доказательств. У них был свой мир, и Тимур в этом мире был гостем — желанным, но все же.       В какой-то момент он даже придумал себе шутку: у рыцарей есть Прекрасная Дама — недоступная, далекая, часто глубоко замужняя, ради нее совершались подвиги, ей посвящались победы. А у него был Максим.       «Глубоко, до самой макушки женатый».       Секс, деньги, восхищение — все это Тимур получал от других. Легко и без сожалений. Он брал, давал, уходил, возвращался — и не ждал ничего взамен, кроме того, что было оговорено заранее. Цинично? Возможно. Удобно? Безусловно.       Но была одна константа. Один человек, к которому он не прикасался, не приставал, не пытался соблазнить или купить. Которого он просто и по-мальчишески обожал. Молча, издалека, без всякой надежды.       «По сути я превратился в лайт-версию Тигры. Ха-ха. Уверен, он бы стра-ашно меня отругал за то, что я выбрал путь глубоко влюбленной блядоты. Что ж. Я бы смог парировать тем, что мой объект любви хотя бы не вытирал об меня ноги. Ни-ра-зу. Ха. Господи, как мне это все надоело. Зачем я это вспоминаю? Хватит. Хватит!»

***

Эти поезда, эти поезда…

Едут в никуда, едут в никуда…

Где любовь моя? Где любовь моя?

Она как смерть сильная, как смерть сильная…

Туда-а-а!..

      Каренина вышла к поезду с распростертыми объятиями. Свет буферных фонарей ослепил ее — и зрителей — на миг, а потом гудок, пар, грохот колес заполнили все пространство.       Сегодня сцена смерти показалась Тимуру долгой. Так-то финал ему всегда казался идеально логичным и злым: перемолотое поездом красивое тело… больше не могло считаться красивым. В этом поступке виделся протест. Каренина будто нарочно лишала себя главной своей ценности. Тимур обыкновенно наблюдал за ее самоубийством со странным болезненным удовольствием, но сегодня единственная мысль, что у него возникла, когда все погрузилось во тьму: «Наконец-то».       Дальше поклоны и минут десять-пятнадцать на переодеться. Он бы с радостью побросал все прямо в гримерке, но нет, каким бы блатным и востребованным Тимур ни был, это правило оставалось для него неизменным: с работниками сцены, гримерами, костюмерами и уборщицами в театре нужно дружить и труд их уважать.       «Если не хочешь звучать и выглядеть, как кусок дерьма. Микрофоны сегодня все равно звучали как-то… коряво. Да и свет. Или мне мерещится? Спрошу у Зои — она обсмеет. Нет-нет, однозначно, я могу лучше. Скачки получились эффектные, а вот все балы у нас какие-то не бальные… ладно, пофиг!»       Тряхнул головой.       Не время. Он выходил сразу после балета. Надо собраться.       Тимур скинул фуражку, прижал руку к груди — зрители, наверное, принимали жест за искреннюю благодарность, хотя сам он делал его уже на автомате. Свет софитов слепил глаза, но Тимур все равно искал в зале Кира.       Любопытно, как он выглядит сегодня? Тимур пытался угадать, в чем тот мог прийти. Просто в чистом? Вряд ли. Может, снова надел тот пиджак с выпускного? Или, может, Женька с Ватрухой надоумили его купить что-то приличное?       «Какая, собственно, разница, что мне сегодня с него снимать?»       Взгляд, еще мутный, безуспешно скользил по рядам, не выцепляя нужного лица. Только темный зал и силуэты в первых рядах.       Тимур уступил место родителям Китти. Одернул костюм, поправил манжеты. Жарко. Господи, как жарко. Под мундиром все кипело, рубашка липла к телу. Хорошо бы сейчас в душ, смыть вместе с по́том спектакль, роль, а заодно воспоминания, что так настойчиво портили ему настроение все эти недели.       Переглянулся с Зоей. Она выпорхнула на сцену в самом конце — во все том же красном платье. Подмигнула ему, едва заметно, и Тимур невольно усмехнулся. Ее роль Карениной мало смущала.       «Притворяется? Ее муж вполне тянет на Каренина. Про любовника она мне мало говорит, но он, очевидно, есть. И не один. Интересно, ее шандарахает от осознания, что она тоже может оказаться на месте Карениной? Допустим, не поезд, а что-то другое… Старость? Старость хуже поезда? Наверное, она медлительнее… Но по итогу что то, что другое — ты страшилище. Фу».       — Красавчик, — шепнула Зоя, подзывая выйти на общий поклон. — Не теряйся.       Понесли цветы. Здесь это делали девочки-билетерши. Тимур по привычке отошел к самому краю, зная, что с пустыми руками он точно не уйдет. Обряд, отточенный годами: улыбнуться, принять, кивнуть в черноту зала. Потом, уже в гримерке, он непременно скомпонует все цветы в одной фотографии, выложит в «Инстаграм» с какой-нибудь подписью про то, что «курочки мои, вы самые лучшие», и цикл продолжится.       «Потому что ничто так не радует женщин, как простая благодарность. Почему натуралы этого не понимают?»       Сегодняшний улов обещал быть щедрым. Пионы, лилии, какие-то пышные композиции в коробках — курочки не подвели.       «Предновогодний период. "Каренина", конечно, та еще новогодняя сказка. Но раз всем нравится…»       — Тимур Давидович, еще вам! — позвала его билетерша.       Тимур повернулся.       Белые розы.       Вроде бы, что может быть банальнее и проще?       «Красный. Ха».       Но он все равно не ожидал.       Белые розы. Не семь штук, не девять и даже не одиннадцать. В середину воткнута записка — клочок бумажки в клеточку — а на ней корявая, явно выведенная в спешке надпись:       «ДЯДЯ ТИМА ОФИГЕННЫЙ»       «Ха-ха. Какая наглость. И какая прелесть… Пошутить потом про "Ласковый май"? Ну потому что про Тиграна я ему объяснять точно не стану».       Тимур понял, что слишком долго не забирает букет, а его уже так-то пора возвращать, и Зоя, стоящая в паре метров, могла все заметить. Что вообще все: другие артисты, музыканты в оркестровой яме, зрители, работники сцены — все могли увидеть этот затянувшийся момент слабости, а ведь ему еще выходить. Очередная режиссерская причуда — заканчивать не на поклонах, а на рефрене заглавной арии.       Другие актеры разбежались по кулисам, чтобы оттуда подняться по лестницам, занять красивые позы. Тимур выступил вместе с балетом вперед. Запел зловеще, как и положено жутковатому персонажу.

Соблюдайте правила, добрые люди.

Это пригодится для божьего суда

Никому обратного билета не будет

А только ТУДА!