Дядя Тима

I

      Хотелось видеться каждый день. Или, по крайней мере, слышаться. Это достаточный повод, чтобы задуматься, куда ведет их общение, признаться, что, как ни прискорбно, Марта с Лексом правы, и он чересчур увлекается юношей, который изначально назначался просто лекарством от скуки, а теперь тянул на вполне такую зависимость.       «Я могу бросить, когда захочу. Ага-ага».       Тимур вывел звонок Кира на громкую связь, чтобы «по-быстрому» собраться и выехать, а в итоге уже полчаса висел на телефоне. До сих пор в домашней одежде и с мокрыми волосами.       «Лекс бы ухохотался, но я ему ни за что не скажу».       Слоняясь по комнатам туда-сюда, Тимур переставлял тюбики и флаконы, обязательно что-то забывал или терял, подолгу замирал перед зеркалами в коридоре, ванной и возле зеркальных дверей шкафа в спальне, придирчиво вглядываясь в отражение.       Вечер у Маши и Саши…       Мысль сама по себе вызывала легкую дурноту и головокружение, но не от отвращения, а скорее от волнения, которое возникало в молодости перед выходом на особенно большую сцену.       «Тоже на пустой желудок, чтобы влезть в дудки и красоваться плоским животом. Офигенно было, когда где-то выступать полагалось осенью или вообще зимой. И на открытом воздухе обязательно! Ну чтобы наверняка отморозить себе все и потом звонко подбирать сопли, пока Ждан орет за какой-нибудь только ему заметный косяк… Я рассказывал про это Киру? Рассказать? Или не надо? По мне, забавно. Но он ж будет волноваться. А мне оно не надо. Мне надо… Да бля, что мне надо-то? — рассеянно покрутился на месте. — А. Стайлинг. И не упасть мордой в грязь. Чтобы никто не подумал, что у меня кризис среднего возраста или какая-то другая стариковская херня. Боже, я так радовался, что не ходил ни на какие встречи одноклассников или типа того. Чтобы что? Встречаться с бывшими коллегами? Ну офигеть теперь».       Где-то под ложечкой щекотало предвкушение. Не из-за предстоящего вечера, а из-за того, что будет после.       «Тоже такая глупость. Мне такие свидания устраивали. Разве что ключи от квартиры за один поцелуй не дарили. А сейчас? Я реально рад чизбургеру и посиделкам с сижкой? Дожили. Интересно, это и есть кризис среднего возраста или уже старческое слабоумие?»       На кровати лежал его сегодняшний выбор: узкие черные брюки и темно-бордовая рубашка, которую полагалось расстегивать до середины груди, украшенной цепочками — для разнообразия золотыми — и изумрудный пиджак. Неформально, но с претензией на классику.       «Ему понравится».       — Тима-а-а, ты там? Или тебя завалило тряпками?       — Ага… Я думаю. Лакированные лоферы или нет? О. У меня еще есть офигенные монки от «Диор», такие, с заклепками. Что скажешь?       — Скажу, что я нихуяшеньки не понял, — тут же отозвался Кир.       Было слышно, как на фоне что-то непрерывно гудит и лязгает, видимо, он готовился к смене в клубе.       — Я уверен, что тебе подойдет абсолютно все.       — Спасибо, но это не так работает. Нужно определиться. Мне уже ничего не нравится, — Тимур повернулся к кровати, скрестил руки на груди. — Ну, допустим, бордовый мне идет. Цвет запекшейся крови. Маша скажет, что в самый раз… Но пиджак как будто лучше черный. Хотя в черном будут все, — Тимур потянулся к стайлинговому спрею, встряхнул баллончик.       Принялся укладывать непослушные кудри в надежде добиться «естественного» беспорядка. Пальцы, привыкшие к укладкам и гриму, работали быстро и точно, и все равно процесс сборов сильно затягивался, но заканчивать разговор не хотелось категорически.       — Будет круто! И бордовый, и изумрудный и… — донесся голос Кира, прерываемый шипением рации. — Эй, Ватрух, отвали!.. Извини.       — О, привет ему, — кивнул Тимур, придирчиво разглядывая челку. — Ты сегодня и работаешь, и выступаешь, да?       — Агась. Прикольно, что ты помнишь.       — Я все помню, — заверил Тимур, подкручивая пряди у лица, чтобы получились красивые завитки. — И все-таки ужасно неудобно, что у тебя не телефон, а кирпич. Я не могу отправлять тебе фото.       — Да я и без фото знаю, что ты супер.       — Безусловно, но с фото ты бы вспоминал об этом чаще. И… я же не только для подборки луков могу отправлять.       На том конце трубки повисла пауза.       «Перебор?»       Тимур и забыл, что флирт может вызывать смущение. Обыкновенно это просто встраивалось в диалог как обязательная опция: чтобы произвести впечатление, польстить собеседнику, а после что-нибудь с него поиметь, но вот когда порыв случался так искренне и, что страшнее, без нужды и на трезвую, становилось тревожно.       «Я перегибаю? Давлю? Может, ему неприятно?»       Кир тяжело вздохнул, переходя на шепот:       — Тим, я ж тогда работать не смогу.       Тимур услышал ухмылку в его голосе, едва не выронил спрей.       «Блядь, да что ж я так теку?»       Они могли болтать так хоть целый час. На самом деле, невиданная роскошь, чтобы Тимур Нейзбор тратил на какой-то звонок час своего времени. Чтобы и не для рабочего контракта, и не ради какой-нибудь невероятно вкусной сплетни, а просто так висеть на проводе и болтать… да по сути ни о чем.       «Мне что, шестнадцать? Ну так-то да. Фраза "висеть на проводе" примерно оттуда. Наверное, сейчас так и не говорят».       Созванивались обыкновенно, пока оба были в дороге или в перерывах между делами. Тимур крепил телефон на панель в машине, включал наушники на тренировке или выходил прогуляться по территории театра, подальше от ушей, голодных до всяких скандалов. Кир тоже находился в непрерывном движении. То в клубе, то на складе, то в доставке. Тимур привык, что вокруг него царил шум улицы или техники.       «В каком-то смысле мне это даже нравится. И это тоже дурной знак, да? Мне совсем не хочется по этому поводу париться. А вроде и надо…»       — Ну-у, допустим, — протянул Тимур, встав перед зеркалом в полный рост и проведя ладонью по бедру, разглаживая несуществующую складку на брюках, одернул пиджак. — Это не так плохо, как могло бы быть.       — Голосом кокетничаешь, — сразу раскусил Кир. — Значит, все огонь.       — Я не кокетничаю, я констатирую факт.       — Кокетливо констатируешь факт?       — Иди ты, — прозвучало совсем уж в интонации шестнадцатилетки, Тимур замолчал на секунду. — Палантин тоже надену.       Вот это — точно кокетство.       Палантин лежал поверх шелковой подушки. Зачем сюда притащил? Тимур и сам не знал. Поднес к лицу. Да, тот самый запах — табак, лайм и что-то еще, неуловимо Кировое.       — Он разве подходит к изумрудно-бордовому и… какому там еще?       — Да, абсолютно, — соврал Тимур. — Ты же в этом ничего не понимаешь, забыл?       — А, и действительно, — Кир теперь смеялся абсолютно открыто. — До скольки у вас это мероприятие?       — Понятия не имею. Написано, что будут банкет и концерт. Чудовищно. Зачем я согласился?       Реально. Зачем? Не за чикенбургер же? Или за него? И за возможность погулять по ночному центру… а учитывая нынешние минуса, посидеть в машине с обогревателем и зацеловаться до онемевшего рта?       «Это офигенно приятно, но…»       …ко всему вышеперечисленному подключилось несвойственное Тимуру любопытство. То ли правда возраст брал свое, то ли вездесущие воспоминания, приходящие и в мыслях, а теперь еще и во снах, делали свое дело, так что казалось: съездить к Маше и Саше терапевтически необходимо.       «Все, что угодно, лишь бы не проклятые флэшбеки про Тигру. Мне вот они поперек горла прям…»

***

      Тимур помнил, как проснулся на следующее утро после похорон Баграта в гостиничном номере, залитый беспощадным ереванским солнцем, и понял, что он в кровати один.       Тигран по-прежнему лежал на своей половине, отвернувшись к стене и укрытый одеялом почти с головой, но ощущения, что рядом находится живой человек, совершенно не было. Тимур, испугавшись, подобрался ближе, поднес руку к лицу Тиграна.       — Что ты делаешь?       — Ничего, — ответил Тимур и быстро соскочил на пол. — Прости, я разбудил. М-мне показалось, мы долго спим, видимо, я не привык еще к разнице во времени… — а про себя подумал:       «Какой дурак. Какая разница? В час?!»       К счастью, Тигран перебил его, все тем же монотонным голосом.       — Сердце, прости, я бы еще полежал.       — Х-хорошо. Хорошо, конечно! Лежи. Лежи, отдыхай, ты устал.       Тимур заботливо задернул шторы, потом сходил в ванную умылся, нарочно медленно, чуть ли не про себя отсчитывая мучительно долгие секунды, оделся. Прошелся по номеру. Вернулся к кровати, осторожно присел на край.       — Тигра, ты как?       Одеяло шевельнулось. Из-под него показалась бледная рука, нашла его ладонь, сжала на мгновение и отпустила. Этого хватило, чтобы Тимур понял: разговора не будет.       — Я закажу завтрак, ладно?       Снова молчание. Но рука под одеялом чуть заметно дернулась. То ли «да», то ли «отстань». Тимур решил, что «да».       Тимур заказал в номер все, что любил Тигран: тонкий лаваш, свежий сыр, оливки, кофе — обязательно крепкий, в турке. Пришлось вспоминать все уроки английского. Получалось как-то глупо, но ради Тиграна хотелось стараться. Когда им привезли поднос на тележке, Тимур попросил не входить внутрь, побоявшись, что скрип колесиков и посторонний человек… что все это могло потревожить Тиграна. Поэтому Тимур сам аккуратно составил все на тумбочку у кровати, поправил накрахмаленную салфетку, совсем как у Настасьи Петровны.       — Я положу здесь. Поешь, когда захочешь.       Тишина.       Тимур растерянно качнулся на носках туфель, постоял еще немного, глядя на неподвижный холмик одеяла. Говорить было нечего. Все слова, правильные и умные, кончились еще там, в Ваагни. Вспомнились снова плакальщицы, вдова, то кольцо. Тимура передернуло, он стащил с подноса один лист лаваша, попятился к двери:       — Вот что… ты полежи, а я пока пройдусь, ладно? Не волнуйся, я недалеко. А ты потом поешь обязательно. Витамины твои я тоже положил. Пока. Скоро буду. Не скучай.       Он тихо вышел из номера с полным осознанием того, что ни скучать, ни волноваться Тигран сейчас точно не будет.       Ереван встретил Тимура равнодушно: какой-то звенящей, почти осязаемой тишиной, которая, казалось, исходила от старых камней, от розового туфа, из которого были сложены дома. Воздух стоял сухой и теплый, совсем не такой, как в Москве. Он пах выпечкой, выхлопными газами стареньких машин и еще чем-то неуловимым, сладковато-пряным.       Тимур бродил по улицам без цели. Рассматривал витрины, в которых не понимал ни слова, вслушивался в гортанную, певучую речь. Уже многим позже он узнал, что почти одновременно с ними в Ереван прилетел Путин с первым официальным визитом, что Армения отмечала десять лет независимости… Для Тимура, оглушенного и откровенно неопытного во всем, что касалось политики, это все ощущалось далеким гулом, еще одним напоминанием, что огромный мир двигался дальше, несмотря ни на что, а он точно застыл на месте, чувствуя себя абсолютно, космически чужим.       «Как в Италии», — подумал он.       Тогда, на том забытом богом острове для старперов, он тоже был всем незнаком. Но тогда это ощущалось как приключение, игра, свобода от Москвы, от грандиозного прошлого, театрального настоящего, от всего! Тогда он нырял в эту чужеродность с головой, как в море, наслаждался ею.       Сейчас все ощущалось иначе. Он замечал на себе взгляды. Короткие, любопытные. Оно и ясно: высокий, белый, в дорогой, но явно не местной одежде, он выделялся из толпы. Здесь его никто не знал. Ни как Тимура Нейзбора, ни как Тиму Кошкина, ни как чье-то «сердце». Он был просто никем. Обыкновенный мальчишка.       Сколько ему исполнилось тогда?       Двадцать три?       Нет, еще нет.       Двадцать два.       «Надо же. А вроде ощущал я себя старше… В чужой стране, без знания языка, без привычной поддержки со стороны. Да, мы поменяли деньги, но я не понимал, могу ли я их тратить. Вдруг на что-то не хватит? Такая глупость. Очевидно, у Тигры хватило бы на все, но я сомневался, что у него получилось бы включиться еще и в финансовые вопросы. Черт возьми, я как ни приходил, он не трогал завтрак. Воду выпивал, и все. Кажется, и позы не менял. Он лежал, молчал и смотрел в стену. Мне так не хотелось возвращаться к нам в номер и видеть его таким. И в то же время я очень боялся, что вот я уйду, а с ним что-то случится. Боже, какая же это была фиговая поездка».       В первый день он просто шел. Ноги несли его сами. Так забрел на проспект Месропа Маштоца — широкую, прямую артерию, уходящую куда-то к горам. Здесь было шумно: машины, троллейбусы с дребезжащими дугами, люди, спешащие по своим делам. Тимур растерялся, поспешно завернул на параллельную улицу, тихую, тенистую, где старые деревья склонялись над тротуарами, пряча в своей листве облупившиеся балконы и резные двери. Откуда-то из подворотни пахло жареным мясом и сладкой выпечкой.       Ближе к центру он вышел на перекресток улиц Абовяна и Теряна. Здесь было оживленнее, молодежь тусовалась у входа в подземный переход, кто-то курил, кто-то грыз семечки. Только тут Тимур сообразил, что до сих пор был одет в свое московское пальто, здесь, при двадцати градусах тепла, оно, конечно, казалось неуместным, но Тимур не знал, куда его деть, и просто терпел, чувствуя, как по спине стекают струйки пота.       В следующий раз он зашел в маленький магазинчик на углу — обычный продуктовый с жестяной вывеской на армянском. Внутри пахло специями, мылом и чем-то кисловатым. Тимур взял с полки бутылку «Кока-Колы» и какую-то лепешку, похожую на лаваш, только толще и мягче. У кассы его встретила пожилая женщина с добрыми глазами и в цветастом платке.       Тимур протянул ей мятую купюру — пять тысяч драм, вроде бы. Он понятия не имел, сколько это в рублях и сколько должна стоить его еда. Женщина что-то спросила, он не понял, просто виновато развел руками. Она продолжила говорить, уже улыбаясь, взяла купюру, отсчитала сдачу — целую горсть мелочи и бумажек — и протянула ему. Тимур ссыпал все в карман, даже не пересчитывая. Ему было все равно. Лепешка оказалась пресной, но удивительно вкусной, особенно с «Колой», ведь обычно он себе ничего такого не позволял.       На третий день Тимур дошел до какой-то большой площади. Позже он узнал, что это была Площадь Республики. Его приманили сюда величественные здания с причудливыми аркадами, поющие фонтаны — все это казалось декорацией к фильму, что они могли бы посмотреть с Тиграном, тот бы обязательно объяснил сюжет, скрытые смыслы, метафоры… Тогда Тимур стоял у фонтанов один, наблюдая за танцующими струями.       Вдруг его окликнули.       — Барев дзез! — раздалось сбоку.       Тимур обернулся. Молодой парень. Высокий, смуглый, с большим носом, и по-модному уложенными черными волосами. Он смотрел на Тимура со странным прищуром, как будто солнце слепило ему глаза. А. И глаза… глаза у него тоже были странными, какими-то… в обычной жизни Тимур бы сказал «борзые», но в Ереване все необычно.       «Хотя бы потому, что это первый раз, когда со мной заговорил не продавец и не девушка с ресепшена. Я так отвык от обращенной речи и что-то… испугался? Ха. Но ведь правда. Стало жутковато».       — Барев дзез… — с трудом произнес Тимур.       Парень усмехнулся.       Тимур аж моргнул.       Усмехнулся?       Ну да. Самодовольно так. Точно Тимур выдал что-то невообразимо потешное или нелепое.       Парень обернулся к компании молодых людей — как Тимур их не заметил? — такие же нарядные парни и девушки в платьях а-ля Коко Шанель, всего человек пять, наверное, все лет двадцати или чуть меньше. Они пили газировку из высоких бутылок, курили и, судя по всему, откровенно пялились на него. Тот, что окликнул, был самым смелым и, наверное, старшим. Он вдруг шагнул ближе, продолжая быстро говорить и активно жестикулировать.       Тимур попятился.       — Простите, я не понимаю, — прошептал он зачем-то по-русски, нервно поправив воротник рубашки.       Парень опять обернулся к своим, компания одобрительно загудела. Он снова повернулся к Тимуру, перейдя на английский, но с таким густым акцентом, что слова звучали как музыка:       — Are you lost? Need… A-a-a… help?..       — No, no, I'm just… walking, — ответил Тимур, чувствуя себя раздетым под их открытыми, изучающими взглядами.       — Walking? — парень засмеялся, оглянулся на друзей. — With such… pretty face?       Компания заголосила, то ли поддерживая своего заводилу, то ли подсказывая ему, что еще можно спросить. Девушки зашептались, поглядывая на Тимура.       Тимуру стало неуютно. Открытый, бесцеремонный интерес напоминал ему что-то… давнее. Ждановское? Нет. Скорее то, как на него смотрел Дино. Что тогда, что сейчас Тимур не знал, как себя вести. Хотелось вернуться к Тиграну. Не тому, что в отеле, а прежнему, правильному, который всегда умел успокоить, научить, объяснить…       Парень уловил желание Тимура уйти и сделал шаг вперед, словно пытаясь удержать. Опять замахал длинными руками с темными волосами, параллельно успокаивая расшумевшихся друзей. Те затихли в предвкушении. И вот, глядя прямо на Тимура, парень медленно сложил губы трубочкой и послал ему короткий, отчетливый воздушный поцелуй.       Чмок.       Тишина повисла на мгновение, а потом компания взорвалась хохотом. Кто-то из парней одобрительно засвистел, девушки прикрыли рты ладонями.       Тимура бросило в жар. Стыд, острый и совершенно неуместный, полоснул по самолюбию.       Почему сейчас?       Он же сам… Он не раз ловил такие взгляды, такие намеки. Да, Господи, его лапали за сценой! Ничего такого… Но это было в Москве, это было давно, а вот здесь, в чужой стране, где он ощущался одиноким никем, жест показался Тимуру чудовищно неуместным. Обнажающим.       Он словно кричал: «Мы видим тебя. Мы знаем, чего ты хочешь. Ты здесь один, чужой, и ты доступен».       Тимур поджал губы. Дурацкое движение, детское. Парень его легко заметил и, видимо, все понял, он внезапно отпрянул, цыкнул на друзей, вроде как потянулся к Тимуру, но тот отпрыгнул от него как от огня.       «Если так подумать, ничего не случилось. Раздул страдашку. Ну, что они могли мне сделать посреди бела дня и посреди главной площади города? Наверняка, им просто показалось забавным познакомиться с красивым иностранцем. Ровесником. Они же все, небось, были богатенькие детишки. А я был страдалец. Меня напугала самая простая коммуникация, потому что рядом не оказалось моего опекуна. А. Помню-помню, мне еще показалось, что я в этой ситуации виноват и вроде как… как это слово? Порочу. Я порочу честь Тиграна. Ха-ха! Такой идиотизм, я фигею!»       Тимур шел тогда быстро, почти бежал, лавируя между прохожими, не разбирая дороги. Мгновенно заблудился. Плутал по улицам, боясь и спросить, куда ему идти, и случайно вернуться на площадь.       Отель нашелся только под вечер. Туфли натерли ноги, а сердце колотилось где-то в горле.       Войдя в номер и первым делом увидев очередной нетронутый поднос, Тимур расплакался. Он не понимал, от чего именно так получилось. То ли от усталости, накопившейся за дни бесцельных блужданий, то ли от внезапного иррационального испуга перед компанией веселых молодых людей, то ли от полного, абсолютного непонимания, что ему, такому глупому и беспомощному, делать дальше. Без друзей, что подсказывали и направляли, проявляли сочувствие к его дурости и незрелости. Без чудовищного графика, из-за которого Тимур не успевал ни думать, ни хандрить. И без Тиграна, что все и всегда умел объяснить и был рядом, чтобы защитить от сложного мира.       Слезы текли сами собой, и Тимур не мог их остановить. Он не сразу заметил движение на кровати.       А когда поднял лицо, чтобы хоть немного отдышаться, то вздрогнул от неожиданности. Тигран сидел, сложив руки на одеяле, и смотрел на него широко раскрытыми глазами.       Тимур не сразу узнал его. Во-первых, он почти не видел Тиграна с щетиной. Тот всегда был безупречно выбрит, даже в самые тяжелые дни, а сейчас лицо его заросло седой щетиной и сделалось каким-то чужим и уж очень худым. Во-вторых, Тигран просто выглядел по-другому. Он будто уменьшился, сжался, постарел сразу на десять лет. Плечи опустились, спина сгорбилась, гостиничная пижама стала ему велика, и весь он казался таким маленьким и хрупким на этой огромной гостиничной кровати, что плакать захотелось уже не из жалости к себе, а из жалости к нему.       — Сердце мое, — позвал Тигран.       О, чудо! Голос у него звучал теперь по-прежнему. Вкрадчиво. Ласково.       Тимур бросился к кровати. Упал на колени прямо на жесткий гостиничный ковролин и уткнулся в одеяло.       — Тигра, — зашептал, с трудом размыкая губы, от истерики у него сводило челюсть. — Тигра, пожалуйста. Пожалуйста, поехали домой. Я хочу домой. Я не могу здесь больше. Я не могу без тебя. Ты мне нужен. Пожалуйста, вставай. Давай уедем отсюда. Пожалуйста.       Он боялся поднять голову и обнаружить, что Тигран глядел на него холодно или же строго. Зло? Но вот Тимур почувствовал прохладные пальцы, они осторожно легли ему на затылок, погладили по волосам. Прикосновение ощущалось до того привычным, что Тимур разрыдался еще сильнее.       — Сердце. Что случилось? Тебя что-то напугало? Расстроило? Прости, я долго не занимался тобой. Ты… сердишься на меня? Это вполне заслуженно. Бедное мое сердце. Я совсем расклеился. Я бросил тебя одного. Прости меня, дурака старого…       Тимур собрался возразить, мол, нет, не старый, но осекся. Тигран рассеянно смотрел в окно, где давно стемнело.       — А сколько же?.. сколько я так?..       На секунду в глазах Тиграна мелькнуло нечто странное. Что-то незнакомое, чего Тимур прежде не встречал, но вот он смахнул слезы с ресниц, и Тигран уже гладил его по щекам:       — Все хорошо, сердце мое. Завтра поедем домой. Ты достаточно натерпелся.       И Тимур, все еще стоя на коленях, прижался щекой к коленям Тиграна, которые и через одеяло казались острыми, радостно зажмурился. Впервые за последние дни ему стало немного легче.       «Неблагодарный пидорас. Тигра заставил его страдать. О, посмотрите на него. А ведь у Тигры Баграт умер. Но это фигня по сравнению с обидками избалованного дебиленыша».

***

      «Рассказать Киру? Нет. Я там такой мудак был. То есть я и есть… но по-другому. А там я прям… жалкий. Фу».       Тимур набросил палантин на плечи, не завязывая, позволив длинным концам свободно свисать. Эффект был именно таким, как он и хотел — легкая небрежность, создающая видимость, что он не потратил на создание образа кучу времени.       — Ну все, я, пожалуй, готов. Пойду совершать акт социального взаимодействия, — вздохнул он, подходя к вешалке, где висело длинное пальто.       — Жду отчет в формате «чикенбургер и сплетни», — послышалось в ответ.       Тимур прикусил губу, снова это теплое, знакомое чувство перекатилось в груди.       — Ты заберешь меня? Учти, я буду без колес сегодня.       — Обязательно заберу. Это на Кропоткинской?       — Да. Я напишу, когда они меня заебут… или позвоню.       — Так точно! Буду как штык, — весело заверил Кир и добавил вкрадчивее. — Удачи, дядь Тим.       — Ха. Мне она не нужна. Но спасибо. Жду…

II

      Он стал много болтать. До неприличия просто.       «Я напишу. Ах нет, я позвоню. Ах, я тебя жду. Му-му-му… Фу, блядь. Собраться. Надо собраться. Это тупо. Это… а-а… Неразумно. Как бы поступил на моем месте Тигра? Я не знаю».       Это было странное чувство — ехать на такси по центру Москвы, но не на репетицию, не домой и не к друзьям. Тимур поймал себя на том, что разглядывает знакомые улицы так, будто видит их впервые. Или будто прощается с ними. Глупость, конечно. Ни с чем он не прощался. Просто последние недели выбили его из колеи. Кир с его поцелуями и взглядами исподлобья, лавина воспоминаний, Тигран, который до сих пор снится почти каждую ночь… А тут еще Маша.       «Рыжая сука, — Тимур нетерпеливо наматывал прядь волос на палец. — Когда-то… в другой жизни она обещала вырвать мне кадык, если я обижу ее сестру. А теперь зовет к себе».       Тимур усмехнулся. Интересно, Маша вообще помнила ту угрозу? Вряд ли. У нее теперь своя жизнь, французская, французский муж, французский ресторан.       — Кропоткинская, — сказал таксист, вырывая из размышлений.       Особняк стоял в глубине небольшого аккуратного дворика, спрятанный от шума улицы кованой оградой, увитой плющом. Даже сейчас, в ноябре, когда листва давно облетела, сухие стебли создавали графичный узор на фоне дома.       «Дорого».       Тимур бегло осмотрел дом дореволюционной постройки, с лепниной на фронтоне и высокими арочными окнами, из которых лился теплый, приглушенный свет.       «Дорого шо пиздец», — подсказало нищенское нутро.       Над входом красовалась изящная буква «M», украшенная цветами из латуни. «M» — как Маша? Или как Муж Маши? Тимур хмыкнул: тот, надо полагать, романтик.       «Или придурок. У них как раз все вот эти около рыцарские замашки. "Я принесу тебе тысячу роз, а потом расфигачу о твою башку вазу, дорогая. Зато золотую"».       — Добрый вечер, месье Нейзбор. Мы вас ждали. Добро пожаловать в «Мэнспир», — приветствовал Тимура молодой человек в безупречном костюме.       Метрдотель принял пальто с легким поклоном, повел в главный зал.       Невольно захотелось откинуть голову и поглазеть: высокие сводчатые потолки, расписанные вручную — не херувимами и не античными сценами, как можно было бы ожидать, а причудливым переплетением роз. Гирлянды оплетали потолочные балки, спускались по стенам, обрамляли зеркала. И среди этого цветочного изобилия то тут, то там были искусно вписаны буквы «М» и «R».       R — как Rose, и R — как… Rémi?       Тимуру хватило времени и такта, чтобы прогуглить, что мужа Маши, кажется, звали Реми.       «Я не нашел фоток… значит, он страшный. Или старый. Или все сразу. Нет, если он так вокруг нее прыгает, то и плевать. Нет-нет, я не осуждаю. Губа у нее не дура. Да и сама она… дурой не была никогда. Странно, что меня позвала. Я-то был как раз… не очень. Странно. И как-то ссыкотно».       Тимур потянулся к телефону, проверил время, зачем-то открыл переписку с Киром. Не успокаивали ни безупречная цветовая гамма зала, выдержанная в глубоких, благородных тонах, ни живая музыка — тихий меланхоличный джаз, рояль и контрабас.       Метрдотель проводил Тимура к небольшому столику недалеко от окна, откуда открывался вид на тот самый замерзший садик. Обменявшись парой вежливых фраз, метрдотель бесшумно удалился, оставив Тимуру карту вин в тяжелом кожаном переплете.       Тимур огляделся. Зал успел заполниться примерно наполовину. Нарядные пары, небольшие компании. Все одеты безупречно, никаких страз, никаких откровенно брендовых логотипов. Сдержанная элегантность. Качественная обувь, благородные ткани, дорогие, но не кричащие украшения. Люди говорили негромко, с какими-то особенно весомыми интонациями, от которых становилось немного некомфортно.       Тимур прислушался к обрывкам разговора за соседним столиком.       — …фонд готов софинансировать, но только при условии, что мы войдем в попечительский совет…       — …конечно, Венецианская биеннале в этом году была сильнее, но я считаю, что наш павильон…       — …девочка просто феноменально играет Рахманинова, я вчера была в консерватории, просто мурашки по коже…       «Бля. Куда я попал? Они тут все образованные, что ли? Ну пиздец. Ну приехали. Нет, лучше уж ностальжи тусовка из нулевых. Че-ерт. Ну да, Маша и Саша ж из приличной семьи. Чего я удивляюсь? Но теперь мне тут еще меньше нравится».       Тимур нервно потрепал край палантина, обернулся, почувствовав на затылке чей-то пристальный взгляд. Застыв чуть поодаль с бокалом шампанского, на него косился рыжий парень. Или мужчина?       «Или я слепну…» — Тимур сразу оценил полупрозрачную водолазку и небрежно накинутый на плечи черный пиджак.       «А. Ну то есть наши тут тоже есть? Круто. Но мне не актуально. У меня все занято».       И все же спина сама собой выпрямилась, в талии на секунду промелькнул изгиб — это отработанная схема, если на тебя смотрят, значит, должно быть красиво. Парень явно оценил, смущенно отвернулся. Тимуру на секунду полегчало, но тут же стало стыдно: «Ну, получается, только это я и умею. Вот, будь тут Тигран, он бы смог поговорить. Про всякое умное. А я обычно топтался где-то рядом. Создавал картинку. Кое-как даже говорил, про кино или театр. Но это так… как обезьянка дрессированная повторял за ним. Как там? Кир показывал картинку смешную. "Да, я что-то слышал про споры грибов, надеюсь, они скоро помирятся". Смешно. Только это был реальный я. Боже. Где Маша? Надеюсь, я с ней как-то быстро поздороваюсь и… где Кир? Я хочу написать ему. Или рано? Стыдно?»

***

      Оказавшись в Москве, Тимур был счастлив. Весь полет он просидел, прижавшись к Тиграну, держал его за руку, забыв про все приличия. Тигран молчал, но руки не отнимал, и этого хватало.       Андрюша встретил их в аэропорту Шереметьево. Увидев его знакомую широкоплечую фигуру, Тимур едва не бросился ему на шею. Дома их поджидала Настасья Петровна. На столе дымились ее фирменные пирожки, стоял кувшин с брусничным морсом, в вазочке красовалось домашнее варенье.       Настасья Петровна всплеснула руками уже радостно:       — Ешь, Тимошенька, ешь! Вон какой худющий приехал! А вы, Тигран Арманович! Господи, кожа да кости. Устали. Устали, бедные. Я там и супчик сварила, куриный. И котлетки ваши любимые, рыбные…       Вечером, когда Настасья Петровна ушла к себе, Тимур, наконец, смог созвониться с Мартой.       — Мартиш! Я в Москве! — закричал он в трубку, развалившись на диване в гостиной. — Ты не представляешь, что там было. Это просто… — опомнившись, понизил голос. — Это был пиздец. Я потом расскажу. Короче, я теперь дико занятой человек! У меня куча дел, надо Тигре помогать оживать. Он там совсем расклеился, но ничего, я его вытащу. Я ему такие условия создам — закачаешься!       Марта что-то говорила в ответ, но Тимур слушал вполуха. Он смотрел на дверь кабинета, за которой скрылся Тигран, и чувствовал себя настоящим героем.       Но радость оказалась недолгой.       Да, на первый взгляд все шло хорошо. Тигран по-прежнему следил за собой: каждое утро брился, надевал свежую рубашку, выходил к завтраку, свежий и благоухающий. Брал с собой газету, разворачивал на экономических новостях, но Тимур-то видел, что Тигран ее не читает, лишь делает вид. По тому же принципу закрывался в кабинете.       «Он там тупо сидел. Я ж специально под дверью караулил. Ни звонков, ни шелеста бумаг, ничего».       Тигран стал тише. Раньше он всегда первым начинал разговор за утренним кофе, спрашивал о планах Тимура, шутил, рассказывал забавные истории из своей бесконечной жизни.       Он стал медленнее. Движения, всегда такие точные и выверенные, теперь казались неуверенными. Тимур замечал, как Тигран подолгу стоял перед открытым шкафом, не в силах справиться с галстуком. Как замирал с чашкой в руке, глядя куда-то сквозь стену.       Он стал рассеянным. Сначала это были мелочи: забытые в ванной очки, ключи, забытые в прихожей. Тигран мог путать дни недели, числа. Марта, тогда заканчивающая учебу на психфаке, объясняла: результат стресса после похорон, с кем не бывает, — просила набраться терпения и не принимать на свой счет.       «Ха. Попросила бы чего попроще».       Тимур, конечно, с Мартой соглашался. Помогал Тиграну, мягко напоминал про важные даты, лекарства, шутил, все время шутил.       «Фигово так».       Было еще кое-что. То, что Тимур боялся озвучить себе, не то что поделиться с Мартой. В череде всяких мелочей, вроде очков и ключей, Тигран как будто забывал про него.       Вот они сидели за завтраком, Тигран напротив него, в нескольких сантиметрах. Тимур рассказывал ему что-то — про театр, про Марту, про Лекса, который писал из Америки. Тигран кивал, даже улыбался в нужных местах. Но взгляд… казался абсолютно отсутствующим.       Или вот они вечером смотрели кино. Тигран сам попросил включить что-нибудь старое, итальянское. Тимур, счастливый, включил «Ночь» Антониони, устроился рядом, положил голову ему на плечо. Полфильма провел, прислушиваясь не к голосам актеров, а к дыханию Тиграна. Оно было ровным, спокойным. Но когда Тимур, не выдержав напряжения, приподнялся и заглянул ему в лицо, он увидел тот же отсутствующий взгляд, устремленный в экран, но не видящий ни картинки, ни его.       — Тигра? — позвал тихо.       — М?       — Ты в порядке?       — Почему ты спрашиваешь, сердце? Мне очень хорошо, — ответил Тигран, погладил Тимура по руке.       Жест был правильным, интонация — привычной. Но вместо обыкновенного тепла Тимур испытал холод, словно робот, запрограммированный на условную ласку, выполнил команду.       В груди разрасталась холодная, липкая пустота.       Злость?       Обида?       Ревность?       Все сразу?       Чувство было невыразимым, но очень отчетливым.       Тигран больше ему не принадлежал.       «Раньше я мог рассчитывать хотя бы на часть его внимания. На его нравоучения, ностальгические бредни, на его строгость, на его… снисходительность. А этот чертов боров забрал в могилу последнее, что у меня было. Да, я ревновал. Сука, к мертвому ревновал. А толку?»       Тимур не оставлял попыток все исправить. Желание быстро переросло в навязчивую идею. Он должен. Он обязан.       Тимур старался быть лучше. Проводил в зале почти все свободное время, формировал новые диеты с личным тренером, бегал по салонам. Брался за новые роли с какой-то лихорадочной жадностью, принося домой афиши и журналы со своим лицом, раскладывая их перед Тиграном, как кот, притащивший очередную мышь.       Смотри, я молодец. Я нужен. Я важен. Ты должен мной гордиться.       Тимур ловил момент, когда Тигран выходил из душа, и сам прижимался к нему, терся, заглядывал в глаза, проводил ладонями по груди, целовал шею. Тигран позволял. Не отстранялся, не говорил «нет». Просто стоял и покорно ждал, когда домогательства закончатся.       Тогда Тимур сменил тактику. Он начал звать Тиграна на свидания. Сам заказывал столик в «Пушкине», сам выбирал спектакль или интересную выставку, заранее читал всю информацию, чтобы блеснуть интересным фактом или какой-нибудь красивой фразочкой.       — Тигра, — уговаривал он, подсаживаясь к нему на подлокотник кресла в кабинете. — Пойдем завтра вечером? У тебя нет дел. Я проверил. И я все устроил, тебе ничего не нужно будет делать. «Кофейная кантата». Я помню, тебе нравилась. Потом вкусно поедим. Ну? Для меня?       Тигран поднимал на него глаза. В них что-то мелькало. Интерес? Умиление? Тимур не успевал разобрать. Тигран улыбался. Той самой, слабой, но все же улыбкой.       — Хорошо, сердце мое, — отвечал он. — Для тебя — конечно.       Тимур расцветал. Он бежал заказывать цветы — обязательно белые розы, любимые Тиграновы. Он сам выбирал ему костюм, раскладывал на кровати: брюки, рубашка, пиджак, галстук. Все как Тигран любил — строго, элегантно, со вкусом.       А утром находил его замершим у зеркала в ванной.       Тигран стоял перед раковиной, опершись на нее руками. Он был уже побрит, одет в свежую рубашку, но волосы оставались не причесанными, а взгляд — пустым.       — Тигра? — тихо звал Тимур из дверного проема, боясь спугнуть. — Где-то болит?       — Прости, сердце. Я… задумался. Я сейчас.       Тигран не выходил. Тимур ждал. Потом шел проверить — и находил его уже сидящим на кровати. Костюм, приготовленный с таким усердием, лежал нетронутым рядом.       — Я никуда не хочу. Прости меня, сердце. Я не могу.       Тимур садился рядом. Брал его за руку. Худые прохладные пальцы послушно ложились в его ладонь, но не сжимали в ответ.       — Ничего, Тигра, — успокаивал Тимур. — В другой раз.       — Ты можешь сходить с друзьями? Алексею нравится такое?       Тимур кивал, не разрешая себе злиться на Тиграна.       «Ха. Я себе не позволял даже поправлять его. Типа какой к черту "Алексей"».       И снова Тигран уходил в кабинет.       «Прятался от меня, ага».       Завтрак, несколько часов мнимого присутствия, перед тем, как Тимур уедет на репетицию, а потом — торопливые шаги к двери, щелчок замка и тишина, что звучала громче всякого крика.       Тимур ненавидел этот кабинет. Ненавидел тяжелую дубовую дверь. Ненавидел полоску света, пробивающуюся в щель, — верный признак того, что Тигран там, внутри, но не с ним. Ненавидел запах старых книг и дыма, что просачивался в коридор.       Но больше всего Тимур ненавидел телефон. Тот, армянский. Телефон молчал уже несколько месяцев, а Тигран все равно смотрел на него и ждал. Когда Тимур изредка, под каким-нибудь надуманным предлогом — «чаю принести?», «ты не голоден?» — заглядывал в кабинет, он видел, как Тигран сидит за своим столом, окруженный папками с документами, совершенно ему не интересными. Тигран не обращал внимания ни на бумаги, ни на Тимура. Нет, нет и еще раз нет. В его поле зрения существовал только проклятый телефон и наивная надежда вновь услышать голос Баграта.       Тимур прекрасно понимал всю абсурдность таких фантазий. Он сам когда-то так же ожидал внимания Максима. Странно, но почему-то собственные любовные муки выносить было проще, чем наблюдать за ними со стороны. В какой-то момент Тимур до того устал, что окончательно перестал соображать.       Это случилось обычным серым ноябрьским днем. Тимур воспользовался тем, что Тигран куда-то вышел, нашел в кладовке старую картонную коробку из-под обуви и прокрался в кабинет.       Он не знал, что именно собирается делать и как потом все объяснить. В висках с тупой болью билась одна-единственная мысль: убрать. Спрятать. Выкинуть. Чтобы Тигран прекратил себя мучить и обратил внимание хоть на что-нибудь другое.       «Точнее на кого-нибудь».       Телефон стоял на краю стола, рядом с пепельницей, полной окурков. Тимур хорошо это запомнил: раньше Тигран себе такого не позволял.       Тимур подошел, схватил за провод и дернул, тот, как назло, не поддался, телефон жалобно звякнул, но остался на месте. Тимур дернул сильнее. Провод натянулся, розетка на стене жалобно хрустнула.       — Сердце.       Голос Тиграна прозвучал за спиной так неожиданно, что Тимур подпрыгнул. С телефона с глухим стуком слетела трубка, издав протяжно-противное «ту-у-у-у-у».       Тигран возник в коридоре.       — Сердце, что ты делаешь?       — Тигра, я… — начал Тимур, чувствуя, как загорелись щеки. — Я хотел как лучше. Ты все время… Ты думаешь о нем. А его нет. А я есть. Я здесь! Понимаешь?       — Я спросил, что ты делаешь? — повторил Тигран.       — Я хочу убрать его, — выпалил Тимур, чувствуя, как в глазах защипало от подступающих слез. — Ты же сам мучаешься!       — Не смей! — рявкнул Тигран.       Тимур замер. Он никогда не слышал, чтобы Тигран кричал.       Тот мог быть строгим, мог холодно молчать, мог глядеть матом — но никогда, ни разу за все годы их знакомства он не повышал голос. А сейчас…       «Прям кричал. По-настоящему».       — Не смей трогать ничего в моем кабинете. Ты слышишь меня, Тимур? Без моего ведома. Ничего! Это мое.       Тигран застыл посреди кабинета, маленький, почти тщедушный в своем темном халате, но при том он казался огромным. Глаза его горели, руки дрожали, и весь он был — один сплошной натянутый нерв.       — Прости, — прошептал Тимур, пятясь к двери. — Тигра, прости. Я не хотел. Я правда хотел как лучше.       Тигран отвернулся, бережно поправил трубку телефона.       — Выйди, — велел уже тише. — Пожалуйста. Выйди немедленно.       Тимур из кабинета выполз разве что не на животе, как провинившийся пес. Спрятался в спальне.       «Естественно, потом он извинился. Он всегда извинялся. Жалел меня, идиота. А я? На словах-то да-а, я хотел ему помочь. Но на деле. Ни-фи-га, иначе бы отстал от него, наконец. Это было его. И речь тут вовсе не про телефон».

***

      Тимур тряхнул головой, не сразу сообразил, что опрокинул в себя уже два бокала вина. Он сидел за столиком в углу, наблюдая, как зал наполняется все новыми гостями. Умных разговоров тоже прибавилось. Тимуру стало еще неуютнее.       Воспоминания о Тигране всегда выбивали его из колеи, а сегодняшний вечер и без того был пропитан прошлым. Он окончательно пожалел, что согласился прийти, но тут дверь распахнулась, и вбежала Маша.       Тимур узнал ее мгновенно, пусть не видел лет… лично, не через экран, восемнадцать, наверное?       «Если я правильно помню, они с Сашей закончились как дуэт немного позже, чем мы с Максимом. Боже, я невоспитанная скотина, вообще не интересовался, чего там у них и как».       Маша совсем не изменилась. Ну, то есть изменилась, конечно, но в ту сторону, что вызывала только восхищение и легкую, белую зависть. Маленькая, хрупкая, с идеальной осанкой, она влетела в зал, и воздух вокруг нее словно заискрился. На Маше было простое, безупречное черное платье, которое идеально подчеркивало ее фигурку и оттеняло копну волос. Огненно-рыжие длинные, густые кудри спадали на плечи и спину. К Маше тут же подскочили. Обступили восхищенной стеной. Она сияла, обнималась со знакомыми, деликатно целовала воздух возле щек подруг, чтобы не портить им макияж. Совершенная очаровашка, но в каждом ее движении чувствовались та самая абсолютная уверенность и хищность.       «Я ж помню. Голову оторвет — бровью не поведет».       Тимур не был уверен, стоит ли ему подходить. Дождаться, когда с ней раскланяется свита?       «Королевишна не по приколу, не по продюсерской прихоти, а по факту рождения. Не то, что мы с Максимом».       Но Маша его увидела.       Она замахала рукой, высоко подняв ее над головой, и, извиняясь перед другими гостями, решительно ринулась к Тимуру. Подлетела и прижалась к нему, заполнив все пространство вокруг ароматом духов — терпким, тяжеловато-дымным.       — Тиму-ур! — пропела она ему прямо в ухо, звонко чмокнув в щеку. — Дылда роскошная! Как я тебе рада. Черт возьми, погоди, ты реально… высоченный. Ты всегда такой… или еще вырос?       Тимур обнял ее в ответ:       — Ты просто была на каблуках. Помнишь? Вам с Сашей всегда выдавали, чтобы мы красиво смотрелись, — выдохнул он, отстраняясь, чтобы рассмотреть ее. — Ты вылитая Маргарита. Ну, знаешь, из Булгакова. Я читал. Тебе очень идет.       — Ого, еще и галантная дылда?       — Что? Нравлюсь тебе?       Маша заливисто расхохоталась, запрокинув голову, и рыжие кудри рассыпались огненным водопадом.       — Прости-и, я больше люблю, когда мужчина четко упирается мне в грудь, — она коротко коснулась декольте. — И чтобы по возможности они любили меня, а не других мужчин.       Тимур закатил глаза:       — Сучка, — словно бы с неохотой достал из кармана бирюзовую коробочку. — Это тебе.       Маша ахнула.       — Говнюха, ты припер мне «Тиффани»? — воскликнула она. — Бли-ин… не, мне очень приятно. Подвеска, красивая… я даже буду носить, ты знаешь? Это редкость. Знаешь, у Реми не всегда получается угадать.       — О. Надеюсь, он не ревнивый. Уточни, что это подарок от твоего дружка-гея из далекой юности. Уверен, это прокатит.       Маша похлопала Тимура по локтю:       — Он милейший, тебе понравится. Точнее… нет, ты скажешь, что он страшный, но знаешь, и слава богу, мне больше достанется. Он немного опаздывает. Как всегда, работа. Я поэтому заранее, вся такая радушная хозяйка… Теперь, правда, мне будет делать это намного легче. С новой цацочкой. Серьезно, мне теперь неловко, это же у тебя был недавно день рождения. Вот теперь я чувствую себя реальной сукой.       Тимур пожал плечами, пряча улыбку.       — Ну, в приличном обществе в гости с пустыми руками ходить неприлично, — сказал он с самым невинным видом. — Мне так рассказывали.       Маша прищурилась, сделалась, наконец, заметной сетка мелких морщинок у глаз:       — Кошмар, ты стал пуськой. Это возраст или театр так влияет?       — И то, и другое, — переходя на шепот. — И когда эта вонючая жаба сдохла, прям полегчало.       Маша с пониманием закивала, прикусила губу. Ей явно было, что добавить, но она лишь погрозила Тимуру пальцем:       — Мы обязательно напьемся и это обсудим, — повернулась к Тимуру спиной, отодвигая волосы. — Поможешь надеть? Что? Я сказала, что мне понравилось, я не шутила.       Тимур усмехнулся, но послушно принялся исполнять просьбу. Пробежал взглядом по торчащим лопаткам и родинкам у основания шеи.       — Теперь твои друзья окончательно решат, что я твой любовник.       — А. Это не то чтобы друзья. Однокурсницы, знакомые с ретритов, партнеры Реми и их жены. На самом деле спасибо, что пришел. У нас с Сашей все в Париже остались, здесь я не особо с кем… Приятно видеть знакомые лица, тем более такие свежие, — Маша поправила подвеску, чтобы та замерла четко над грудью. — У меня был выбор. Ты или Максим с женой. Слышала, она душка.       — Марина? О да, прелестная, — улыбнулся Тимур. — Максиму очень с ней повезло.       Маша вскинула брови:       — Боже. Настолько ты ее не перевариваешь? Ладно-ладно, — очередные хлопки по плечу. — Мне показалось, что это будет неловко. Ну, знаешь, эй, Максим, помнишь, нас сводили вместе? Давай, теперь я познакомлю тебя с моим реальным мужем. Да и, знаешь, мы с Саней больше общались не с ним, а с тобой. Во-от… короче, да, я выбирала между двух зол и выбрала более обаятельное. До последнего не верила, что ты согласишься. Посему вопрос, — Маша махнула ладонями, будто объявляя начало какой-то невероятной истории. — Что тебя заставило забыть, что я сучка? Мне реально интересно.       Тимур растерянно качнулся на пятках, одернул край палантина:       — Давай сначала напьемся? Или хотя бы чуть-чуть поизображаем светскость? Я обосрался от этих бесед про биржи и галереи.       — Тоска зеленая, да? Мне тоже стремно. Это Реми умеет, а я тупая. Ну или умная по-другому, как он говорит.       — Ты тупая? — переспросил Тимур. — У тебя же есть образование.       — По секрету, и не одно, а толку? Все равно хочу убить всех палкой. И вообще-то ты тоже не пальцем деланый. Не знаю, как ты, а я на тебя поглядываю. Твои фотки в «Инсте» со спектаклей. Ты то Орлов, то Монте-Кристо, то Теодоро с Ромео… Круто! Хочу сходить на тебя живьем посмотреть. Посоветуешь?       — И посоветую, и дам проходки, — заверил Тимур, а про себя подумал:       «Офигеть. Я болтаю с Машей, и все живы. Она не сука, и я рядом с ней, кажется, тоже. Кир будет в восторге, когда узнает. Лексу с Мартой тоже расскажу».       — Ты скажи на сколько человек. На твоего Реми и Сашу.? Она будет, кстати? Мне… неловко, но хочется на нее посмотреть. Знаю, вы близнецы, но все же отличия есть и… что? Маш, у тебя лицо от улыбки сейчас треснет.       — Прости, я просто в восторге от того, насколько ж ты про нас ничего не знаешь. Саня… а, вон. Сань! — позвала Маша, чуть повысив голос.       От толпы гостей отделился тот самый рыжий парень, который пялился на Тимура с начала вечера. Теперь, когда он приблизился, стало ясно, что это не такой уж и парень, а скорее ухоженный невысокий мужчина с легкой щетиной и тонкими чертами лица. Тимур привычно проскользил по нему взглядом от чуть лохматой макушки к плечами, все той же полупрозрачной водолазке, взгляд еще задержался на причудливых татуировках под грудью в виде колючей проволоки, вниз вдоль стройных ног к напомаженным туфлям.       Маша по-свойски хлопнула мужчину по спине:       — Боже, он сегодня на блядском. Сделал сиськи и всем показывает, — кивнула в сторону Тимура. — Почему ты не поздоровался с ним?       — Мне показалось, это будет дико неловко, — шепнул тот взволнованно.       — Да брось. Это же Тимур-мур-мур. Он свой. Да? Смотри, он мне це́почку подарил! — Маша нарочито изогнулась, выставляя грудь вперед.       — Саша? — переспросил Тимур, чувствуя, как мир вокруг дает легкий крен. — Это… Саша?       Рыжий мужчина улыбнулся. Наконец, в улыбке, во взгляде из-под слегка опущенных ресниц Тимур вдруг узнал Сашу. Тихую. Испуганную. Ту, что когда-то давно, в девяносто седьмом, куталась в его плащ на открытии «Марриотта» и шептала сбивчивое «спасибо».       — Здравствуй, Тим, — сказал Саша негромко. — Я… да, это я. Прости, что не подошел сразу. Я растерялся. Подумал, что с Машей… знаешь, чтобы было не так странно.       Та довольно хмыкнула.       — Ну, в целом, я довольна. Оно того стоило. Зрелище первоклассное.       Тимур моргнул. Потом еще раз. Он чувствовал себя персонажем самого глупого на свете анекдота.       — То есть… — начал он медленно, переводя взгляд с Маши на Сашу и обратно. — Погодите. Вау. Прям вау. Саш, я тебя не узнал. Выглядишь… офигенно. Саш, а… А я могу тебя так называть или?.. Черт, я понятия не имею, как себя сейчас вести.       — Обычно, — кивнула Маша с самым невинным видом. — Веди себя обычно. Можешь похвалить сиськи. Теперь точно можешь.       Саша мягко коснулся ее руки, словно прося не дразнить Тимура слишком сильно, шагнул вперед, протягивая ладонь для рукопожатия.       — Я по-прежнему Саша, — сказал он просто. — Мне всегда нравилось это имя. Наверное, это было единственное, что мне по-настоящему нравилось. Очень удобное, да? Никому не пришлось переучиваться… особо.       Тимур покорно пожал протянутую руку. Ладонь у Саши оказалась сухая и теплая, пожатие — уверенное, но не нарочито сильное, без дурацких мужских игр в «кто кого пережмет». Тимур смотрел на него и пытался совместить в голове два образа: ту девочку в клетчатом платье и спокойного мужчину с тату на всю грудь.       — Ничего себе, — выдохнул он наконец. — К-кажется, вот сейчас я точно хочу выпить и задать кучу вопросов, можно?       — Нужно! — радостно отозвалась Маша. — Мы сейчас все обсудим, всех осудим, себя похвалим. Черт возьми, я именно этого ждала от вечера!

III

      Они устроились втроем подальше от остальных гостей. Маша то и дело отбегала — к подругам, к знакомым, к партнерам Реми, — но каждый раз возвращалась быстро, с тихим, но очень выразительным матом, плюхалась обратно между Тимуром и Сашей и требовательно тянулась к своему бокалу. Разговор полился легко и откровенно, как будто и не было ни многолетней паузы, ни старых недомолвок. Оказалось, что жизнь у близнецов сложилась совсем не так, как мог бы представить себе Тимур.       Когда Саша объявил семье о желании пройти трансгендерный переход, отец впал в бешенство. Сашу выгнали из дома с криками, следом оттуда умчалась Маша.       — Я орала ничуть не меньше.       — Ты орала больше, — заверил Саша.       — Да? Ну и плевать. В общем, мы разосрались страшно. Я успела кое-что прихватить, но в целом мы остались без бабла.       Они перебрались во Францию, к каким-то Машиным знакомым. Там, в Париже, они начали все заново. Крутились как могли. Перебивались любой работой: официанты, бармены, экскурсоводы, переводчики. Маша пела в ресторанах, как раз в одном из них она познакомилась с Реми.       — Не знаю, чего он там про меня по первости напридумывал. Кажется, он решил, что я какая-то павшая женщина из нуарного кино. Что меня надо спасать и вот это все… ужасно смешной.       Саша тоже прижился, сперва преподавал в музыкальном колледже, писал музыку для местных театров, открыл магазин, тоже музыкальный. Рассказывал о своих учениках и коллегах с невероятным вдохновением, активно жестикулировал, качал ногой.       С матерью они оба все же общались. У Маши было железное правило: как только та позволяла себе хоть одно грубое слово в адрес Саши, она мгновенно прекращала любые контакты. Могла не брать трубку месяцами, пока та не извинялась.       — Только не вздумай жалеть ее, — пригрозила Маша.       — Я и не собирался, — честно ответил Тимур.       — Мамик у нас такая глянцевая. У нее всегда на первом месте была картинка, а уже потом дети. Собственно, поэтому мы и дрыгались на сцене в мини под дудку Жданова и никто не говорил нам, что мы застудим придатки или чего похуже… Нет, к ее чести стоит отметить, что она нам очень быстро объяснила, что если месячные вдруг пропадают, надо бежать к ней.       Отец так и не оттаял. Маша, с ее едкой прямотой, шутила, что он никак не мог переварить тот факт, что у него теперь не дочь, а сын, да к тому же гей — двойной удар по его самолюбию.       — Я, наверное, тоже хуевая. Старая. Не рожавшая. Хамка. О. Еще я курю как паровоз. Оба блина комом.       Тимура не покидало странное чувство. Не смущения, нет. Он — - и смущаться? Ха, с разбегу… Скорее удивления? Тимур и представить не мог, что у Маши и Саши так кучеряво завернулась жизнь, он-то воображал их все теми же золотыми детьми, которым все давалось не просто легко, а буквально по щелчку пальцев и на блюдце. Тимур слушал, не перебивал и старался не слишком очевидно пялиться, изучая Сашу. Тот, заметно преобразившийся за годы, прожитые в Париже, говорил громче, смеялся свободнее, двигался уверенно. В какой-то момент, когда разговор зашел об операции с какой-то удивительной простотой, отодвинул пиджак, предложил Тимуру:       — Можешь потрогать, если интересно.       Тимур осторожно коснулся пальцами гладких, чуть выпуклых линий шрамов.       — Красиво, — сказал он тихо. — Но я все еще в легком… афиге. А ты прям все?..       Саша скривился:       — Не-ет… пока нет. Грудь меня раздражала. Все остальное более-менее встало на места с гормонами…       — Я предлагала ему оторвать хер у какого-нибудь из его бывших, но он отказывается.       Саша, шутя, хлопнул ее по колену, а Тимур торопливо глотнул вина.       — Что? Я грубая? Вот сюрприз, да? Хорошо все же, что мы не позвали Максима, да? Никакой дискриминации натуралов, но у него бы мозг взорвался. Да, Тим?       — Пожалуй…       — Ты рассказал ему?       — Про что?.. А… Нет. Наполовину. Он в курсе, что я встречался с мужчиной.       — С Гуруяном, да? — уточнила Маша.       — А, вот настолько вы в курсе…       — Ну, Тимур, это несложно. История была заметная. И это было сразу после «ТиМы». Я следила постольку поскольку, если что. Мы все-таки работали вместе, не сказать, что дружили, но у нас был некоторый общий пиздец.       — Да, день его смерти я пометил красным цветом в календаре, — кивнул Тимур без тени сожаления и тут же рассмеялся, пораженный, как комфортно ему было так себя вести рядом с Машей и Сашей.       «Неожиданно прям и… приятно».       Маша легонько толкнула Тимура плечом:       — А сейчас? Не делай такие глаза. Ты понял. Есть кто-то конкретный или у тебя набором?       — Я уже не мальчик, Маш, — напомнил Тимур, погладил палантин. — А еще у меня куча работы, так что мне некогда. Перебиваюсь редкими встречами. Для здоровья.       Маша с Сашей переглянулись.       — Тим, для актера ты о-очень сейчас неубедительно сыграл и… О! Все замерли! — Маша вскочила. — Муж приехал! Живой! И почти целый! Еба-ать, с ним журналюги. Так, я иду спасать мою кочерыжку. Саня.       — Понял, я иду помогать, — он коротко коснулся плеча Тимура. — мы быстро. Немножко всех шокируем и вернемся. Спасибо, что приехал. Я рад.       — Взаимно, — заверил Тимур.       «Очень искренне сказал. Офигеть. Выходит, Кир был прав? Ужасно не хочется признавать, но, похоже, да. Придется как-то его похвалить за мудрость. Зазнается ведь, мерзавец…»       И, как по волшебство, у Тимура зазвонил телефон.       Кир.       Вот удача! Тимур ответил на звонок, прикрывая трубку ладонью. Не то чтобы в зале было настолько шумно, но все же хотелось как-то отгородиться от лишних ушей, когда по груди разливался мед.       «Маша услышит — все поймет».       — Проверяешь меня? — лукаво спросил Тимур, играя с прядью волос. — Я все сделал, как условились. Сижу в ресторане очень приличный. Ты уже освободился? Если что, я могу потерпеть, тут даже… забавно, знаешь ли. Внезапно, да? Не, есть занудная болтовня, но в целом — неплохо. О! И я встретил Машу с Сашей, у меня будет к тебе пару вопросов по всякой прогрессивной матчасти, ты явно разбираешься в этом лучше, чем я?..       На том конце повисла неловкая пауза. Кир заговорил виновато, сбивчиво, интонация Тимуру сразу не понравилась:       — Да-да, Тим, я… блин, не злись, но я не смогу приехать. Совсем. Вован заболел. Температура летит в стратосферу, Наська с ног сбилась, у Ириски завтра контрольная. Старых ублюдков нет дома, так что я сейчас к моим мелким и до утра. Хэзэ, может, без скорой обойдемся, а если с ней, то я точно нужен. Я не могу их бросить, ты же понимаешь…       Тимур растерялся. Слова вылетели раньше, чем он успел их обдумать:       — Кир, а я?.. То есть… там же есть кому присмотреть и?..       Он осекся на полуслове.       Стоп.       Что он несет? Глупо. По-идиотски.       «Как ребенок прям».       Торопливо потер лоб, пытаясь стереть с лица дурацкое обиженное выражение, которое Кир, к счастью, не мог видеть.       — Забудь-забудь. Я сейчас фигню сказал. Ты этого не слышал. Ладно? Спасибо… Деньги нужны? Я могу подкинуть.       — Не, спасибо. Сами разберемся. Ты там… это… отдыхай. Я вечером наберу? Можно?       — Ага, — ответил Тимур вяло, понимая, что обещание это сейчас сродни утешительному призу. — Давай.       Закончил звонок.       — Вот же пиздец, — устало зажмурился.       «Я мудак. Не в крутом смысле, главное. Прям убогий такой… Кир догадался? Я у него прям так и спросил: "А я"? Бля-я… Может, он не обратил внимания? У него забот полон рот… опять. Какая ж фигня».       Тимур привык давить, это работало со всеми. С Лысым, например, действовало вообще безотказно: маякни — и он уже бежит выполнять любой каприз, виляя хвостом. Простая, понятная схема, где Тимур всегда был прав, потому что это было честно. Он давал свое внимание, свою красоту, свое обаяние, а его мужчины — все остальное. Не может один — сможет другой. Простая математика.       Но с Киром хотелось вести себя иначе. Тимур сам до конца не понимал почему.       Потому что тот молодой и нищий и с него ничего нельзя поиметь?       Потому что его жалко?       Потому что он похож на Максима?       Почему?       Почему?       Ну почему?!       Тимур чувствовал себя не на вершине, а где-то сбоку, в очереди за вниманием, которую мог перепрыгнуть только одним способом — став таким же, как все, кто давил на него самого.       Ждановским способом.       От мысли стало тошно.       — Что-то мне это напоминает, — пробормотал Тимур себе под нос, опрокидывая бокал.       Горечь во рту не имела никакого отношения к вину. Она была старой, знакомой, из тех времен, когда он сам метался между чувством вины и желанием быть первым, единственным, самым важным… да хоть для кого-нибудь.

***

      Когда Тимур почти смирился с мыслью, что теперь они будут жить вот так — грустно, невкусно, но все-таки вместе, — Тигран позвал его на разговор.       Обычный вечер. Никаких особенных знаков, никакого предчувствия. Тигран вышел в гостиную, убирая очки в нагрудный карман халата, подсел к Тимуру на диван.       — Нам нужно поговорить. Ты позволишь?       Тимур согласно тряхнул головой, отложил книгу. Мало ли, может, по делу, может, Тигран хотел о чем-то посоветоваться или попросить. В последнее время ему все тяжелее давалась любая работа, общение с людьми.       «А я совсем превратился в его секретутку. Даже уже не смеялся».       — Мы расстаемся.       Фраза повисла в воздухе, тяжелая, нелепая, совершенно невозможная.       О, да, Тимур запомнил отчетливо: «расстаемся». Первое лицо, множественное число, блядское изъявительное наклонение. Не «я тебя бросаю», не «нам нужно расстаться».       Расстаемся.       Как будто все давно решено, и аккуратист-Тигран просто хотел об этом напомнить.       Тимур представлял все иначе. Ведь, конечно же, он думал о том, что однажды нечто такое случится. Что Тигран метнется к Баграту или найдет кого-то помоложе, поумнее, покрасивее… В воображении Тимура это выглядело как трагедия космического масштаба и происходить она должна была тоже громко, страшно, а не вот так. Буднично.       — Что? — Тимур так растерялся, что не знал, какую эмоцию испытывать, беспомощно переспросил. — В смысле… Можешь повторить? Это шутка какая-то?       Но Тигран продолжил все тем же спокойным увещевательным тоном:       — Не беспокойся. Ты останешься жить в этой квартире. Я переоформлю на тебя большую часть своих активов, ты ни в чем не будешь нуждаться. Настасья Петровна и Андрюша останутся работать с тобой. Если вдруг передумаешь, ты сделаешь все по правилам? Известишь их минимум за месяц и прочее. Прилично, да? А я перееду на Искью. Вид на жительство у меня есть. Петя и Томассо помогут с обустройством, так что я тебя не побеспокою. Только соберу вещи, если ты потерпишь меня пару дней, я буду благодарен, мне бы не хотелось ночевать в отеле.       — Погоди, но как ты там будешь жить?       — Я купил дом.       — Ты… ты что? — переспросил Тимур, цепляясь за нелепую деталь. — Когда? Почему я не знал?       — Я не хотел тебя волновать раньше времени.       — Волновать? — голос Тимура сорвался. — Тигра, ты что несешь? Ты бросаешь меня и говоришь, что не хотел волновать?! Черт, ты просишь меня быть приличным с Настасьей Петровной, а сам!..       Тигран попытался взять Тимура за руку:       — Я понимаю, я тебя огорошил, но в нашем случае лучше сделать так, чем тянуть. К такому нельзя подготовиться. А иногда долгие разговоры мучительнее, чем…       — Нет-нет-нет. Подожди. Что я не так сделал? — выпалил Тимур. — Я что-то сделал не так, да? Тигра, прости… Э-это из-за телефона? Из-за того раза? Тигра, прости меня, пожалуйста! Я больше никогда, слышишь? Никогда не прикоснусь ни к чему в твоем кабинете. Я исправлюсь, я буду лучше, я…       — Тимур, нет, — перебил его Тигран, но Тимур уже не слышал.       Он поспешно опустился на пол, вцепился руками в его худые колени, сжал их с такой силой, словно боялся, что Тигран сейчас растворится. Кажется, сделал больно, потому что лицо Тиграна вдруг исказила странная гримаса.       — Пожалуйста, не надо, — зашептал он. — Я все сделаю. Я буду самым лучшим. Я буду молчать, не буду мешать, не буду заходить в кабинет, не буду тебя трогать. Я буду послушным. Ну, пожалуйста…       — Тимур, остановись. Стой. Стой, хватит, — Тигран растер переносицу. — Пожалуйста, не делай так. Хватит!       Тимур вздрогнул, но не отлип, наоборот, прижался, унизительно заглядывая в глаза.       — Я не понимаю… за что? Я же люблю тебя. Ты слышишь? Люблю.       Рука Тиграна легла ему на макушку — тот самый привычный жест, от которого раньше становилось легче, но не в тот раз. Тигран потрепал Тимура по волосам, вздохнул:       — Это была плохая затея. С самого начала. Я дурно с тобой поступил. Не то чтобы я раньше этого не понимал, но когда-то мне казалось, что я смогу с тобой расплатиться. Дать тебе хороший старт, достаток и комфорт. Сейчас я четко вижу, что нет. То, что я у тебя пытался забрать, нельзя купить. И чем дальше это заходит, тем… Я не могу больше тебя мучить.       Тимур замотал головой:       — Ты не мучаешь м-меня. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Я люблю тебя. Пожалуйста…       Тигран посмотрел на него так, точно вот-вот собирался ударить, но вместо этого сказал, четко и холодно:       — А я тебя нет.       Очевидные слова сделали больно.       «Лучше б ударил».       Тимур с трудом проглотил обиду, опустил глаза, чтобы спрятать подступившие слезы, их и так в последнее время пролилось слишком много.       — Я знаю… но это не страшно. Я могу любить за двоих. Только не прогоняй меня…       — Тимур, это неправильно. В первую очередь, по отношению к тебе, — снова прикосновение маленьких холодных рук, они ощущались какими-то чужими, узловатыми, неловкими. — Тимур. Услышь меня тоже. Я говорю жестокие вещи, знаю. Мне бы хотелось, чтобы после них ты меня возненавидел, и тебе стало легче. То, что было между нами — моя глупая придумка и попытка забыть человека, который был для меня всем. Но вот его не стало, и я четко вижу, что это все обман и из-за него страдаю не я один. Мне казалось, что я могу тебя защитить и таким образом принести тебе пользу, но сейчас ты просто заперт тут со мной в моем унынии. А ты молод, красив, у тебя все шансы стать счастливым самому по себе или с кем-нибудь другим. Достойным.       Тигран приподнял Тимура за подбородок, смахнул несколько слезинок, на их месте тут же выступили новые.       — Я не хочу, Тигра… я хочу с тобой.       Тигран улыбнулся, впервые за долгое время, сделался на миг похож на себя прежнего:       — Я старый. И уже ничего не хочу. В том числе и тебя. Ты заслуживаешь счастья, а не вот этого…       — Я не хочу счастья, — прошептал Тимур. — Ты сам говорил. Мы оба несчастны. Мы похожи. И мы должны быть вместе…       Тигран наклонился, пресекая любые потоки причитаний и нытья, коротко поцеловал в лоб:       — Именно потому что мы похожи, сердце, я хочу тебя отпустить. Сейчас. Пока я еще в состоянии это сделать. Помнишь? Ты обещал, что станешь лучше меня. Я потом на это посмотрю. Но сейчас надо все прекратить.

***

      «И-и-и вот так меня офигенски прокинули через плечо. Ха. Если так подумать, Тигра сделал все о-очень в своей манере. Мы же и познакомились так же. Пришел в "Три обезьяны", чисто о сделке договариваться. И тут так же. "Мы прекращаем сотрудничество, благодарим за бесценный опыт". Ха-ха. Я не мог на него злиться. Мне было опиздуительно больно, но Тигра никогда не вызывал у меня ненависти, как бы он ни старался… к чему я это все? Ах, да. Унижение ради чужого внимания. Я уж думал, больше никогда не буду заниматься такой фигней. И вот на тебе. С мальчишкой. Что бы сказал Тигран? Наверное, то же, что и мне. "Это была плохая затея"».       — …мур?       Саша замер с двумя новыми бокалами, протянул один Тимуру:       — Прости, я не вовремя? — кивнул на телефон.       — Нет-нет, я закончил, — Тимур рассеянно спрятал айфон в карман, взгляд в который раз зацепился за палантин, теперь он скорее мешал, чем радовал, а еще теперь казалось, что к собранному луку он все-таки не под-хо-дит. — Мерси, — Тимур забрал свою порцию вина. — Вы так быстро расправились с журналистами.       — Не совсем, — Саша опустился рядом. — Реми хорошо говорит по-русски. Как шутит Маша, наблаты́кался. Но выступать на людях он все еще не очень любит. Поэтому она ему помогает. Моя задача — чисто посветить небритой мордой, чтобы если отец увидел, а он увидит, рассвирепел. Маша на него до сих пор в обиде.       — А ты?       Саша коротко пожал плечами, одернул пиджак:       — Нет. И никогда не был. Я вообще, знаешь, когда все решил… понял, что мне ужасно повезло, я испытал такое освобождение и испытываю каждый день. А ведь многие лишены этого чувства. Вот и отец… он весь в своих зажимах. Исконно мужских и правильных. Морда кирпичом, важные дела, стереотипы. У меня с ним такое дурацкое детское воспоминание есть. Мне лет десять-одиннадцать, мы едем в машине. Тонированной. Отец сидит рядом. Все при нем. Деньги, крутой костюм, телефон. Мобильный. Один из первых. Он с кем-то по нему ругается. Не кричит, а как это… бычит. Я не вникаю, стараюсь не занимать много места и ничем его не сердить, а сам смотрю на его руку, что держит трубку, — Сажа изобразил телефон у уха. — И на губы. Они сухие страшно. Пальцы все в заусенцах. Потому что гигиеничка и крем для петухов. И так примерно со всем. А Маша ему что-то про мой переход и ориентацию хотела объяснять.       Тимур кивнул, якобы понимающе, хотя ему все эти родительски-сыновьи отношения виделись крайне размыто.       «Нет у меня концепта семьи, уж простите. Мне не ясно, зачем отчитываться перед тупым отцом, для чего терпеть взбалмошную сестру или сидеть с сопливым братом. То есть, окей, я догоняю момент с ребенком. Ты сам его завел — ты несешь за него ответственность, а остальное… притянутая за уши фигня».       — Я как-то плоховато слушал, — Тимур продолжил изображать приличного собеседника. — Маша пела в ресторанах, а сейчас?       — И сейчас тоже. Уже на французском. Тебе понравится.       — Будет номер?       — Естественно. Мне кажется, Реми вообще все открытие затевал ради этого.       — А ты?       — Я аккомпанирую. Собственно, поэтому костюм, — Саша похлопал себя по груди. — Так я обычно не хожу. Хотя хочется. Петь я не могу. Из-за тестостерона голос сильно меняется, я занимаюсь с преподавателем. В Париже есть специалисты, которые работают с транс-певцами, но мне пока не особо… но я не грущу. Мне нравится стоять за синтезатором и самому сочинять. Маша хвалит, а ты знаешь, она не особо умеет в лесть, так что я ей верю.       — Черт возьми, это так необычно. Прости, я скоро привыкну. Наверное…       — Да брось. Я сам не привык, — прошептал Саша, словно делясь большим секретом. — Иногда просыпаюсь, смотрю в зеркало и та-ак радуюсь.       — Я тебе тоже принес подарок, но теперь не знаю, удобно ли его дарить, — Тимур протянул еще одну коробочку «Тиффани».       Саша с интересом придвинулся ближе, обдал запахом какого-то хвойного одеколона.       «Обычный мужик. Ну, то есть гейский, да. Но обычный!»       — Тиму-ур, они милые! — Саша рассматривал сережки с голубыми вставками. — Не переживай, я ношу. Просто в левом ухе…. Мне очень приятно!       Тимур удовлетворенно кивнул и вдруг снова вздохнул. Невпопад и, видимо, громче, чем следовало, потому что Саша с участием наклонился к нему:       — Прости, тебя задело, что Маша спрашивала про Максима и остальное?..       — Не-ет, — уже честно отмахнулся Тимур, поиграл вином в бокале, глядя, как в густом красном цвете играют отсветы от люстр. — Да и чего тут спрашивать? Можно подумать, для кого-то это было секретом. Для кого-то, кроме Максима, я имею в виду.       — Маша может быть грубой, но это не от вредности…       — Я помню, — Тимур похлопал Сашу по плечу.       Разговор зашел в тупик. Машу, пускай грубую, зато общительную, Тимур на горизонте не наблюдал, а сбежать от Саши не получалось, да и, сказать откровенно, не хотелось.       «Он так-то милый. Черт, я до сих пор не представляю, как это все… но ему идет. Реально вот выдохнул, освободился и все такое».       — Мне, кажется, тоже надо извиниться, — Тимур решил ответить откровенностью на откровенность. — Я тоже был грубый.       — Да, и мне это ужасно нравилось, — Саша расплылся в ехидной улыбке. — Ты смутился? Боже, я собой почти горжусь! Прости, мне показалось, что это тоже была всем очевидная история…       — Это, кстати, Максим почему-то понимал!       — …но мне хотелось озвучить. Сейчас. А не когда меня корежило от самого себя в этих стриптизерских нарядах и шлюшьем макияже, которые нам подбирал Жданов. Если что, я ни на что не претендую!       — Я тебе разонравился? Как жестоко, — следом съехидничал Тимур.       — Ну не-ет, ты однозначно привил мне хороший вкус, теперь мне нравятся стервецы и брюнеты. Не буду лукавить, в какой-то момент я фантазировал, как, освободившись, я появлюсь в Москве. Ты увидишь меня и скажешь «вау».       — Я сказал?       — Да. Очень убедительно! Не переживай. Но на этом все, — Саша по-старому сложил ладони на колени. — Фантазия заканчивалась. И потом едва ли я смог конкурировать с цис-Максимом или с тем, кто занял его место… Тимур, я угадал? Кто-то же все-таки есть? Прости, если лезу не в свое дело, но, знаешь… очень здорово так поговорить по душам. Мне вот было очень приятно с тобой встретиться и почувствовать, что я тебе не противен и…       — Саш.       — …и не смешон. Знаю, для тебя это мелочь. А мне приятно. Так, может, и ты хочешь? Ты же сюда не ради самого ресторана пришел.       Тимур усмехнулся.       Поделиться? Вроде бы обстановка позволяет. Джазец, хорошее вино, черт возьми, он так-то наряжался для этого проклятого вечера… и люди. Из прошлой жизни, неплохие, но при том недостаточно близкие, чтобы беспокоиться, что чрезмерная откровенность с ними могла бы Тимуру как-то аукнуться.       И откровенности хотелось…       «Лекс будет смеяться. Дразнить благотворителем. Марта нальет в уши нравоучений. Еще решат, чего доброго, что я совсем офигел и взаправду…»       Тимур поерзал на диване, собираясь с мыслями.       — Ну-у, да. Есть один. Всего один, представляешь? Ха-ха, теряют хватку. Обычно их два или три. Он меня сейчас, кстати, продинамил. Поэтому я полностью ваш… не знаю, чего я ждал от сегодняшнего вечера, — «Поцелуев после чикенбургера, но лучше минетов». — Наверное, возраст берет свое. Вот ты как к нему?.. у тебя нет ощущения, что ты просрал, если не все, то, ну, многое, что другим было доступно просто так, а ты об этом вроде как и мечтать не мог, пока не достиг какого-то личного максимума. И вот ты лучше всех, а то, чего ты хотел, у тебя все еще нет. И… бля, — тут до Тимура, наконец, дошло, что он изливается Саше. — Бля, прости, это очень неприлично было, да?       Саша расхохотался. Почти так же громко, как Маша, но низко, слегка сипловато.       — Мне стыдно. Без шуток. Я реально стараюсь вести себя… не так фигово, как раньше. Вроде приличное общество и…       — Тимур, все супер! Ты помнишь, кто моя сестра? Как думаешь, кто главный поставщик все-ех двусмысленных и чернушных шуток? Возвращаясь к твоему вопросу, — Саша помолчал, точно прислушиваясь к себе. — Ты знаешь, вообще нет. То есть да, что-то безусловно меняется, время от нас никак не зависит, а то, что я смог исправить сам, я сделал. И я очень благодарен, что у меня была такая возможность, — очередное прикосновение к плечу Тимура, без всякого подтекста или двойного смысла. — Мне кажется, ты тоже очень много сделал, и я рад, что мы смогли увидеться вот так. Не знаю, что именно у тебя происходит на личном, но… ему повезло.       — Ха!       — Почему? Нет, ну встречаться с Тимой Кошкиным — это почетно.       — Да, только когда я был Тимой Кошкиным, он еще не родился, — Тимур встретил во взгляде Саши недоумение, предупредительно вскинул руку. — Не выдавай меня Маше, ладно? Это между нами, мальчиками.       Чокнулись бокалами.

IV

      Дальше вечер потек отлично.       Тимур и забыл, когда в последний раз ему было так легко и свободно в компании, где он не занимал ведущую роль — «Без фанфар и подсветки, ага», — с Машей и Сашей получалось просто сидеть, изящно скрестив ноги, пить вино, слушать и иногда отвлекаться на совместные селфи или фото стола.       Еда была изумительной. Нежные улитки в чесночном масле с петрушкой таяли во рту, сменяясь тонкими ломтиками прошутто, обернутыми вокруг сочных долек дыни. Рыбный суп буйабес подавали с золотистыми гренками и острым соусом руй — Тимур сначала отнесся скептически, но после первой ложки признал, что это гениально. А основным блюдом стало конфи из утки — мягкое, ароматное мясо, которое буквально отделялось от кости одним прикосновением вилки, и картофель, запеченный в утином жире до хрустящей корочки. Тимур мысленно посчитал количество часов, которые ему придется провести завтра в зале.       — Это что-то невероятное, — выдохнул он, отправляя в рот очередной кусочек.       — Реми нанимал повара из Ниццы, — Маша подвинула к нему тарелку с сырами.       Тимур шутливо отнекивался, закатывал глаза, но угощения брал.       Сплетни лились рекой, горячие, сочные, бескомпромиссные. Перемыли кости всем, кого знали: от Жданова — тут мнения сошлись единодушно, мразь редкостная — до каких-то знакомых из Парижа, про которых Тимур понятия не имел, но слушать было забавно. Маша рассказывала с таким смаком, что смеялись до слез, забыв о всякой сдержанности.       Дошла очередь и до Максима. Тимур, разомлевший от вина и внезапной близости с людьми, что помнили его молодым идиотом, но не осуждали, не выдержал. Наябедничал, что вот, дурак-гетераст, не заметил, не оценил, а вот его Мари-ина…       — …хорошая, аж бесит. Ну знаете, как бесят вот эти нормальные? Не битые, не крашеные, жизни не нюхавшие.       Он, разумеется, лукавил, сам понимал: не существует людей без проблем. Про нерожденных детей умолчал, не для Максима, нет, просто чтобы не выглядеть совсем уж сукой.       Маша не посмеялась ни над Тимуром, ни над Мариной, филигранно сменила тему, рассказала про последнего мужчину Саши:       — Это просто катастрофа, Тимур, ты не представляешь! Загибай пальцы. Художник. Из Лиона. Весь в черном, тощий, бородка клинышком, и такие глаза… ну, ты понимаешь, — она закатила глаза, изображая томный взгляд. — Саня влюбился по уши. А этот тип, вместо того чтобы писать его портреты, писал какие-то абстрактные полотна и называл это «осмыслением телесности через отсутствие формы». Я чуть не убила его вилкой! Саша же приличный, сразу стал знакомить с семьей. А этот цветы принес! Представляешь? Украл их с чьей-то могилы на кладбище. Романтика!       — Это был вереск! — взмолился Саша. — Он растет на пустошах, а не на могилах!       — На пустошах, ага. Рядом с кладбищем, — отрезала Маша.       Потом привела Реми. Ненадолго, потому что «кубышечка стеснительный». Тот и правда оказался… своеобразным.       «Да страшный. Страшный он!»       Невысокий, полноватый, с начинающейся лысиной и добрыми, чуть навыкате, глазами. Реми совсем не походил на тех утонченных французов, которых Тимур привык видеть в кино. Но когда тот смотрел на Машу снизу вверх, как на богиню, в каждом его жесте сквозило такое обожание, такая нежность, что Тимуру стало почти завидно.       «Правда носом четко в грудь упирается. Славный мужчинка. Вежливый. Щедрый. От таких большего и не надо».       Тимур снова потянулся к телефону. Просто проверить. Мельком.       Вдруг Кир написал? Вдруг ему тоже одиноко, и он хочет услышать Тимура?       Экран был пуст.       Ни сообщений, ни пропущенных звонков.       Тимур нахмурился. Кир обиделся? Наверное, имел право после идиотского «а я?». Но Тимур не привык ждать. Не привык, чтобы его игнорировали. С ним так нельзя, Кир вообще в курсе?       Напомнить ему?       «Буду делать пальцы веером перед парнем, а он оценит их часа через три, когда вытрет все сопли своих мелких».       Он сердито сунул телефон обратно в карман и тут же поймал себя на том, что опять тянется к нему. Пришлось занять руки бокалом. Покосился на Машу и Сашу, как они подтрунивали друг над другом, припоминали старые неловкости из музыкальной молодости, как Маша швырнула в какого-то журналиста бутылкой воды, а Саша так не хотел надевать платье с вырезом на бедре, что спрятал его в мусорном ведре.       «Вот это удобно. Когда вы одного возраста и друг за друга впрягаетесь. Хлопотно, но удобно. А вот эту возню с орущими карликами… вот оно Киру реально надо?»       Тимур силился вспомнить хоть что-то похожее на подобный семейный опыт. Жизнь с Максимом в Кузьминках? Тот явно воспринимал Тимура как своего «братана», ухаживал по-своему, особенно когда приходилось вытаскивать его тощую пьяную задницу из какого-нибудь бара.       «И все равно это не то…»       — О. Кстати, — Тимур поддался общему ностальгическому настроению. — А Стеву вы тоже позвали? Я с ним тогда грубовато обошелся. А ты с ним вроде ладила, Маш? Он бы отлично вписался в наш… нетрадиционно-женский кружок. Или он не смог?       Тимур не сразу понял, что произошло. Маша не поменяла позу, сидела с бокалом в руке, только лицо ее медленно, но верно наливалось краской. Не румянцем смущения, а такими хорошими багровыми пятнами гнева, что было видно аж через тоналку.       Первым отмер Саша, засуетился:       — Я принесу коктейли, — поспешно бросил он и исчез.       Тимур растерянно моргнул. Что он такого сказал? Вроде ж ничего такого.       «Для разнообразия я сегодня душка».       А Маша вдруг выдохнула — шумно, с каким-то свистом точь-в-точь закипающий чайник.       — Стева — дебил, — отчеканила она, глядя куда-то в сторону. — Имени его я слышать не хочу. Понял?       «О, а вот сейчас я прям ее узнаю. Ну чисто наше стандартное змеение за кулисами».       — Маш, я… — начал было Тимур неохотно, с трудом представляя, как бы все вежливо порешать, но Маша его перебила:       — Он сторчался, Тим.       — Оу…       — В хлам. В ноль, в полную задницу.       — Ладно-ладно, я понял, — Тимур нервно отодвинулся.       — А еще пошел по рукам как последняя шлюха. Боже, я его, блядь, из каждой дыры выгребала, ты б видел.       «А сама говорила, что имени его слышать не хочет. Ну, это как у меня с Максимом. "Я ничего не сказал, я просто говорю"…»       — …возила его по рехабам. Сама, своими руками, за свои бабки. Возвращалась в Москву, вылавливала его. Ты думаешь, это легко? — «Зая, я про Стеву вообще не думаю». — Он ж ныкался от меня. Клиники, врачи, лучшие наркологи — все за мой счет. Да хуй с ним, со счетом. Он обещал, клялся, что завяжет, что понял, что больше никогда. И каждый раз — одно и то же.       Тимур молчал и кивал, боясь попасть под раздачу.       — В последний раз он сбежал из больницы, — голос Маши дрогнул, но она справилась. — Из нормальной, хорошей больницы, где я его оформила анонимно, где ему реально могли помочь. Спрыгнул с третьего этажа. Ты можешь себе это представить? Нет, ты скажешь, что не с пятого. Но я бы не удивилась, честно. И снова в бега. Ой, и манера эта его еще… блеющая. Он ж не агрессивный, просто дурной. Ты ему ласковое слово — он тебе ноги в разлете. Чисто Волочкова. Он ж единственный из нас, кто Жданова прям любил.       — Да ладно! — перед Тимуром так и встал этот образ: оплывшее чудовище и тонконогое белокурое нечто.       — Тим, шоколадно! Натурально, Стокгольмский синдром или что-то вроде. Жданов его прогонял, потом звал, Стева все бросал и несся. Когда эта тварь подохла, он взаправду убивался. Прибила бы.       Маша охлопала несуществующие карманы. Тимур сообразил достать из кармана сигареты и зажигалку.       «Я их Киру купил… ну и пофиг».       — Выйдем? — галатно накинул Маше на плечи пиджак, проходя мимо бара, выцепил Сашу, тот аккуратно уточнил:       — Она взорвалась?       — Очень умеренно, — соврал Тимур.       — Я ж не пизда какая-то, я в терапии, епта! — огрызнулась Маша.

***

      Они втроем вывалились на улицу курить, без верхней одежды, как подростки, которым море по колено и минус восемь — не аргумент. Снаружи шел снег. Крупные хлопья лениво летели с черного неба, оседая на волосах преждевременной сединой. Встали у витой чугунной ограды, подальше от остальных гостей. Тимур глубоко затянулся, привычно отодвигая кудри, чтобы запах не успел въесться.       «Ну чисто после концерта щемимся по углам, пока Ждан за жопу не схватил», — усмехнулся про себя, украдкой посмотрел на Машу.       Та замерла, опершись спиной на ограду и запрокинув голову, снежинки падали прямо ей в лицо, таяли на щеках.       — Маш, — спросил Тимур, выпуская струйку дыма. — А чего Стеву-то так расфигачило? Он же талантливый был. Реально. Голос, фактура, контртенор же был. Я помню.       Маша дернула плечом, стряхивая то ли снег, то ли что-то еще, заметное только ей, глубоко затянулась. Сигарета на миг вспыхнула ярче.       — Спроси, что попроще. Там полный букет… да хоть вот после того, как с ним слили видео…       — Какое видео?       Маша посмотрела на Тимура как на идиота. Даже Саша, до этого молча куривший чуть поодаль, удивленно вскинул брови.       — Ты серьезно? — переспросила Маша. — Ты не в курсе?       Тимур растерянно поежился:       — Нет, раз я спрашиваю.       — Тим, ну бля-я, — протянула Маша.       — Что «бля»? Ну, что «бля»? Извините, я тогда своей задницей был занят. Уточню, меня Жданов выгнал без всего. Моими увольнительными были почти сломанный нос и раздолбанное очко. А. И еще Стева так-то у меня место отжал, так что, извините, но в тот момент мне было на него офигенски насрать.       Тимур скривился, поняв, что оправдывается.       «С какого-то фига…», — замолчал, прижал сигарету к губам, чувствуя, что еще пара затяжек, и он такими темпами докурит ее до фильтра.       Маша фыркнула — не зло, скорее устало.       — Косяк Жданова, — сказала она. — Стева был у него… Жданов любил хвастаться своими питомцами. Звать другалей. Баня, сауна, вот это все… ты знаешь, — быстро похлопала его по плечу. — Без обид. В общем, кто-то подснял и слил. Прям полный фарш. Как по заказу, знаешь? Порошок, бухло, деньги, какие-то мужики и Стева в невменозе. Его порвали в клочья.       — А когда это было?       — Двухтысячный… Может, две тысячи первый…       «Понятно, это где-то возле смерти Баграта. Тогда мне было вообще до звезды».       — В общем, слили. Даже по телевизору почти без замазки показали. Ну а хули, свободный телик.       — Пиздец, — кивнул Тимур, воображая масштаб скандала.       — Он самый, — продолжила Маша. — Его пресса жрала с говном. А он не такой, как мы с тобой. Он же… он мягкий. Бегал извиняться, что он так всех подвел. Вообрази! Жданов, главное, как всегда сделал вид, что его хата с краю. Конечно, одно дело малолеток ебать, и другое — нести ответственность за свою же хуйню… А Стева его еще и оправдывал, типа люблю-не могу.       Маша сделалась громче, а Саша деликатно коснулся ее руки, погладил, успокаивая.       — И ты правда не знал? — в голосе Маши проступило нечто совсем унылое, от чего хотелось или начать извиняться, или обороняться еще свирепее.       — Правда, — Тимур раздавил окурок. — Нафиг мне врать про такое?!       «Другой вопрос, что если бы я и знал… что бы это дало? Мне делать нефиг еще бывших конкурентов спасать».       — Ладно, бывает, — вздохнула Маша. — Ты не обязан был следить за каждым.       Возникшее молчание тяготило. Взяли еще по сигарете. Тимур зябко повел плечами, спросил:       — А сейчас? Вы совсем не общаетесь?       Он и сам не понимал, зачем спрашивает. Может, потому что где-то в глубине души ворочалось неприятное, липкое ощущение.       Пронесло.       Если бы тогда не появился Стева, на его месте запросто мог оказаться сам Тимур. Тот же Жданов, те же поездки в сауну. Сколько бы Тимур отнекивался от марочек и порошка? Сколько бы врал, что Ждан ему всех милее, поэтому «я не хочу, чтобы меня ебали твои друзья»?       «Поголодал бы еще полгода, и ничего. Или получил бы по башке чем-нибудь тяжелым раз-другой…»       Маша криво усмехнулась.       — Два года как даже с дэрэ друг друга не поздравляем. Вроде поет, я не знаю… не лезу в его соцсетки, чтоб давление не скакало. Он меня боится.       — Боится? — Тимур изобразил изумление.       — Ага. Потому что я снова упеку его в лечебницу, наору и… вообще я сука.       «По большому счету, какая мне разница? Это их Стево-Машины разборки. Нет, мне жаль. Все такое, но это же было их решение, нет? Его — торчать. Ее — спасать. Нет, я так, конечно, не скажу. Я ее тоже побаиваюсь, да и неприлично».       Тимур и Саша переглянулись. Тот смущенно улыбнулся, развел руками.       «И он ее боится? Хотя, наверное, привык. М-да, а я боялся, что они для меня слишком нормальные. Нифига подобного».       Тимур увидел движение со стороны Саши, решил повторить. Они вдвоем шагнули к Маше, обняли с двух сторон.       — Фу. Что вы делаете?       — Жалеем. Ты милашка, — шепнул Саша.       — Или, по крайней мере, не сука, — добавил Тимур, чувствуя, как Машины плечи вздрогнули под его ладонями. — Ты просто… очень заботливая. И очень громкая.       Маша ненадолго притихла. Прижалась к ним, позволив себе маленькую слабость — всего на несколько секунд, пока снежинки укрывали их нелепую компанию, а потом отстранилась, тряхнула головой так, что рыжие кудри взметнулись, осыпая всех снежной пылью.       — Все! — объявила она тоном, не терпящим возражений. — Отстаньте! Я замужняя свирепая женщина. Мне нельзя быть милашкой. У меня репутация. И вообще, нам на сцену пора! — Маша отступила на шаг, сверкая глазами, в которых плясали отблески из окон. — Реми заждался. Саня, пошли колотить по клавишам! А ты, — она ткнула пальцем в грудь Тимура, — сиди и слушай. И не вздумай опять в телефон пялиться. Я все вижу.       Она подмигнула, и Тимур вдруг поймал себя на мысли, что они сейчас — те же странные подростки, что и двадцать с лишним лет назад. Разве что морщин прибавилось, и спина после пятнадцати минут на морозе начинала ныть.       «А еще кто-то сменил пол, ну это так, мелочи».       Тимур посмотрел на Машу, которая уже строчила кому-то сообщение замерзшими пальцами, на Сашу, который задумчиво отряхивался. Удивительное дело, обниматься с ними и откровенничать было совершенно не зазорно. Да-да, можно списать все на вино, на такую игру, чтобы понравиться.       «Но ведь это же все неправда. Мне с ними прикольно. Интересно, это какое-то проклятье Жданова? Он так ловко вычислял переломанных идиотов, которые все по итогу вырастают чудаками? Или это просто у всех творческих так?»       Тимур вспомнил Максима.       «Он вроде бы другой. Цельный какой-то. Без этих надломов, без этой вечной тревоги в глазах. То есть да-а. Родители-алкаши, мертвые братья, неродившиеся дети — все это печально, но он же справился. Весь из себя такой образцовый муж и мужик. Конфетка прям. Позитивная. А еще есть Кир…»       Кир…       «Он вообще из другого теста. Мужичонок такой. Серьезный. У него есть стержень, дохуя проблем, морда эта кирпичом милая… и ведь не жалуется, не истерит. Такой он славный. Они оба… другие. И Максим, и Кир. Не как мы. Не как я. Я всю жизнь искал, за кого бы зацепиться. Сначала Максим, потом Тигран, другие… А они сами справлялись и скорее, наоборот, всем помогали».       Мысль была не новая, но сейчас ощущалась особенно остро.       Тимур не сообразил, как отстал и остался один. Вытащил, было, телефон, но вспомнил Машины слова и сунул обратно.       Закурил еще одну.       «Кир, — подумал он вдруг. — Ты там как?»

V

      Тимур вернулся домой за полночь, чувствовал себя на удивление прилично. Не в смысле «прилично» как «надрался на все деньги, свои и чужие», а в смысле — «вовремя остановился, сам машинку заказал, ножками до квартиры добежал».       «И кому я такой молодец достанусь? Никому».       И все же Тимур был доволен тем, как провел пятницу. Выступление Маши и Саши стало настоящим сюрпризом. Маша пела на французском — «Ни слова не понятно, но очень интересно… Господи, откуда эта фраза? Это тоже Кир мне какую-то глупость показывал?» — голос у нее с годами сделался глубже, обрел такую сочную взрослую хрипотцу, которую в молодости она могла лишь имитировать. Маша пела искренне, легко, слегка пританцовывая. А Саша стоял за синтезатором в углу, сосредоточенный, чуть нахмуренный, длинные пальцы летали над клавишами. Полупрозрачная водолазка слегка блестела в свету, выигрышно подчеркивая татуировки на груди. Иногда Саша поднимал взгляд на Машу, и они обменивались улыбками — такими быстрыми, понятными лишь им двоим.       «Ладно, может, я немного им и завидую. Прикольно, когда у тебя есть… второй ты. Нет, прям один в один не надо, но вот чтобы он был чуть-чуть потише, чуть-чуть поумнее и чуть-чуть пострашнее… нет, все равно фигня».       Войдя в квартиру, Тимур первым делом скинул туфли и разрешил написать себе всего одно сообщение.       «Я дома».       Коротко, без смайликов, без уточнений, что он — трезвый молодец, что он не обижен на Кира (ну почти), что если тот захочет, то всегда может приехать…       Просто факт.       Тимур принялся раздеваться. Пиджак — на плечики и в чехол. Брюки и рубашку — в корзину для белья, от одежды все равно пахло чужими духами и ресторанной едой. В ванной долго и старательно смывал с себя вечер: Машину помаду, оставшуюся на щеке после прощального поцелуя, Сашин одеколон, сигаретный дым, все-таки въевшийся в волосы. Смотрел в зеркало на свое отражение — раскрасневшееся от вина лицо с блестящими глазами.       Потом аптечка. Витамины, БАДы, что-то от отеков, что-то для печени, что-то для давления — хотя с давлением у него было все в порядке, но на всякий случай, Маша так убедительно про него рассказывала. Он выгреб целую горсть таблеток, запил водой и почувствовал себя кем-то между дряхлой развалиной и праведником.       Завалился на кровать с ноутбуком. Телефон положил рядом на тумбу, непременно экраном вверх, чтобы не пропустить…       «Так. Хватит».       И тут его дернуло.       Странное, нелогичное, совершенно необъяснимое желание покопаться в чужом белье.       Он открыл браузер и вбил в поиск: «Певец Стефан».       Высветилось все сразу. Старые клипы, концертные записи, фотографии. Перед Тимуром тут же возник Стева — тот самый, пятнадцатилетний, в кружевных блузах, с голым загорелым животом, с томным взглядом, от которого у фанаток и фанатов, наверное, подкашивались ноги. Тонкий, гибкий, с огромными оленьими глазами и этим своим контртенором — чистым, почти неземным. Жданов знал, что делал, когда лепил из него «французского ангела».       «Красивый был, — подумал Тимур равнодушно. — Ну, как кукла. Не мое».       Если смотреть с первого клипа до последнего, можно проследить, как тексты и хореография становились все развязнее, теперь ему разрешалось не только танцевать рядом с девушками и парнями, но и обнимать их, как бы невзначай касаться. Из ангела Стева уверенно, но верно превращался в пленительного суккуба.       «Ага, и посадка джинсов становилась все ниже. Жесть, даже Лекс себе такого не позволял. Ждан в своем репертуаре. Он продавал секс. Допустим, в то время этого не хватало. Но одно дело секс, другое — ебля. Прям голимая такая. А Стева ж и музыкантом был. Что-то там сочинял, вроде. Умел и на гитаре, и на пианино, и на барабанах. Но, конечно, ему, как и нам с Максом, запрещали трогать инструменты».       А потом поиск выдал ток-шоу.       Тимур нажал на видео, не глядя на название. Картинка загрузилась, и он увидел Стеву — совсем другого. В строгой черной рубашке, застегнутой до самого горла. Волосы коротко острижены, лицо бледное, осунувшееся, глаза все такие же огромные, красноватые и мокрые.       Он сидел на диване, а вокруг него — эксперты, зрители, сбоку устроилась ведущая с чопорным лицом.       — Стефан, — говорила она, и в голосе ее сквозило притворное сочувствие, — вы понимаете, что эти видеозаписи, которые оказались в распоряжении общественности, нанесли огромный урон не только вашей репутации, но и репутации всей нашей эстрады?       Стева кивал.       — Я понимаю, — сказал он тихо. Голос дрожал. — Я очень сожалею. Я… я не хотел. Это все… это было ошибкой. Я подвел всех.       — Кого именно вы подвели? — встрял мужчина в очках. — Своих поклонников? Свою семью? Себя?       «Какую семью, вы офигели там?»       — Всех, — Стева всхлипнул, но сдержался. — Я подвел всех. Я обещаю, что исправлюсь. Я пройду лечение. Я сделаю все, чтобы…       — Лечение, — перебила полная женщина с высокомерным видом. — А вы уверены, что лечение поможет? Ведь это не просто зависимость, это образ жизни. То, что вы демонстрировали на этих кадрах… это разврат, Стефан. Чистой воды разврат. И вы хотите сказать, что это можно вылечить?       Стева сжался еще сильнее. Плечи его опустились, он казался совсем маленьким в этом кресле.       — Я не знаю, — прошептал он. — Но я буду стараться. Я очень буду стараться. Простите меня. Пожалуйста, простите…       «Ясен хуй, я такую фигню не смотрел никогда. Что это за канал? Рен-ТВ? НТВ? Где там порнуху крутили…».       — …я понимаю. Я не знаю, как это произошло, как я дошел до… до этого. Я обещаю вам. Я буду лечиться. Я пойду в любую клинику, я сделаю все, что скажут врачи. Я хочу быть чистым. Я хочу… я хочу, чтобы мной гордились. Пожалуйста, дайте мне шанс.       Ведущая участливо кивала. Эксперты хмуро переглядывались. Кто-то в зале захлопал, кто-то выкрикнул что-то одобрительное.       Тимур помедлил секунду-другую. Надо бы спать. Завтра тренировка — «Прям большая» — репетиция, запись озвучки, тысяча дел…       Следующее видео подгрузилось мгновенно.       Закулисье какого-то концерта. Любительская съемка, камера дрожала, мелькали лица, софиты, кабели на полу.       Тимур не сразу заметил Стеву. Тощий до прозрачности, в каком-то очередном нелепом наряде — блестящая блуза с вырезом до середины впалой груди, какие-то цепи. Он стоял, прислонившись к стене, и, кажется, изо всех сил старался просто удержаться на ногах.       Кто-то подскочил к нему — видимо, звуковик или костюмер, — принялся поправлять микрофон, цеплять его на эту нелепую блестящую тряпку. Стева дернулся, странно выгибаясь.       — Меня т-тошнит… Я не могу. М-можно я уйду?..       Человек с микрофоном что-то резко ответил, но слов было не разобрать. Стева только закивал, растирая руками гримм, за что мгновенно получил по пальцам. Тут камера дернулась резче, в кадр влетело чье-то разъяренное лицо, рука, заслоняющая объектив, мат.       Изображение погасло.       Тимур выдохнул. Ютуб сразу выдал новый ролик.       Темный двор, подсвеченный только фонарями у подъезда. Стева выскочил из машины, кутаясь в мешковатую куртку и пряча лицо под капюшоном.       За ним — толпа. Репортеры с камерами, микрофонами, вытянутыми вперед, как копья. Они окружают его, не дают пройти, лезут в лицо.       — Стефан, это правда, что вас выгнали из клиники?       — Это ваши новые фото?       — Стефан, скажите, вы сейчас встречаетесь со Ждановым? Вы знаете, что он женат?       — А как же ваши обещания? Вы же обещали зрителям!       Сперва Стева оцепенел, застыл, словно олень перед горящими фарами.       — Эт-то неправда. Все неправда, — шепчет он, отмахиваясь. — Пожалуйста, отстаньте. Я-я не знаю. Я ничего не з-знаю. Я устал. Просто устал.       Он опять попытался добраться к двери, но его не пустили.       — Стефан, ну скажите хоть слово!       На секунду видно лицо, изможденное и небритое, Тимуру на секунду почудилось, что и с какими-то ссадинами. Стева сложил ладони перед собой в странном умоляющем жесте:       — П-пожалуйста. Ну пожалуйста. Я же вежливо прошу. От-тстаньте.       Кто-то из толпы засмеялся. Коротко так, цинично.       Стева сорвался. Не в агрессию, нет. Он вдруг начал плакать — навзрыд, по-детски, размазывая слезы по щекам, закричал, уходя в бессвязный плаксивый мат, от которого у Тимура свело челюсть.       — Да пошли вы все нахуй! Нахуй, слышите?! Я ничего вам не должен! Я ничего никому не должен! Я просто хочу домой! Отстаньте от меня! Нахуй! Нахуй! НАХУЙ!       Ему удалось добраться до двери, юркнуть внутрь, кто-то из репортеров ломился следом, слышно крики, вероятнее всего, соседей.       «Им-то вся эта возня совсем не с руки. М-да…»       Было еще несколько ток-шоу со Стевой, где он уже безучастно слушал, как его ругали со всех сторон, была пара концертных записей из нулевых.       А дальше — все, тишина.       Нет никакого певца Стефана. Ни новых клипов, ни интервью, ни статей, даже какой-нибудь самой желтушненькой.       Тимур нахмурился. Опыт ресерча, отточенный годами слежки за Максимом, включился автоматически.       Он зашел в Инстаграм Маши. Пролистал ленту — цветы, Реми, Париж, какие-то выставки, ужины. Ни слова о Стеве. Полез в раздел подписчиков, методично пролистывая сотни и сотни ников.       И нашел.       Аккаунт с ником STOP.FUN.       «Ну, конечно, никаких прав на старое имя у него быть не могло — Жданов же хищная мразь, наверняка запатентовал все, включая воздух, которым Стева дышал. Мудила».       Тимур ткнул на аватарку — черно-белое фото, лицо крупным планом. Стева постарел. Вернее, не так — он повзрослел, но в этом взрослении не ощущалось зрелости. Стева просто стал поношенным: с запавшими глазами, как-то нелепо выбритыми висками. Аватарка еще такая…       «Блядская».       Рот приоткрыт, взгляд томный и из-под ресниц.       Тимур вздохнул и вновь принялся листать.       В глаза бросились татуировки. Много татуировок. Пошлых, бессмысленных, какие делают в дешевых салонах или в подвалах друзья за бутылку. Роза на плече, вишенки на груди, корона на боку, сердечки, стрелки, котики… И на паху — сердце, уходящее вниз под трусы. Стева не стеснялся все показывать, фотографировался полуголым постоянно. Вот он в трусах у зеркала, демонстрирует пирсинг сосков. Вот высовывает язык со свежим проколом в камеру. Вот прикрытый одним полотенцем.       Тимур листал дальше.       Про музыку почти ничего не было. Удалось найти всего штук десять коротких видео. На одном Стева пел Ольгу Кормухину. «Я падаю в небо». Сидел в пустой комнате, на неубранной кровати, в одной футболке, обтягивающей тощие плечи. Глаза закрыты, лицо сосредоточенное, и голос — чистый, сильный, красивый до мурашек.       Второе видео — Стева поет арию Джульетты из оперы Гуно. «Je veux vivre dans le rêve». Высокое, прозрачное сопрано, девичье, почти неземное. Тимур не верил своим ушам. Так петь, с такой техникой, это же невозможно!.. Стева сидел в той же комнате у окна, и голос его заполнял все пространство, делая убогую обстановку по-своему красивой.       Вдруг Стева оборвал сам себя на полуслове. Рассмеялся.       — Да хуйня это все, — сказал он в камеру, и лицо его исказилось какой-то странной гримасой — то ли усмешкой, то ли судорогой. — Вы этого не слышали, — и быстро выключил запись.       Остальные ролики — странные обрывки одиноких репетиций с синтезатором. Картинка одна и та же: Стева сгорбился над клавишами, зажав сигарету между зубами или прихлебывая пиво, иногда он что-то напевал, бессвязное, но очень мелодичное.       «Окей, допустим, он не поэт, но зато он страшно музыкальный. С идеальным слухом. Звучит же офигенно. Даже вот эта оборванная фигня».       Подписи к постам были отдельным видом «искусства», Тимур не сразу обратил на них внимание. Бессвязные потоки сознания, без пунктуации, с кучей смайликов, с какими-то жалкими попытками в философию.       «сегодня проснулся и понял что все хорошо солнце светит птички поют а потом вспомнил что нечего не хорошо и опять захотелось лечь и не вставать 🖤»       «музыка это все что у меня есть когда нет ничего остальное просто шум просто шум просто шум»       «люди говорят будь сильным а я не знаю как я вообще не знаю как я просто хочу чтобы меня оставили в покое и иногда обнимали это многода🥀»       Тимур запросто мог отследить по записям Стевы перепады настроений. Вот пост, полный эйфории: «я сегодня молодец я сегодня жив я сегодня нечего не пил кроме кофе☕️ну ладно немного было🚬». А через неделю: «опять опять опять я не хочу так больше я не могу так большк я устал я просто устал быть этой хуйнейу».       Тимур нашел фото Стевы и Маши.       Они стояли в обнимку, Маша неизменно в черном, ее любимый цвет, Тимур уже догадался по ее Инстаграму, вся такая стильная, ухоженная, с идеальной осанкой, и рядом с ней — Стева. Тощий, взъерошенный, в растянутой кофте с каким-то непонятным принтом, дурацких шортах, едва доходящих до середины бедра, но с абсолютно счастливым лицом.       Подпись под фото занимала непривычно много места:       «ко мне приехала моя Манюня 😭😭😭 самая лучшая на свете вы не представляете как я счастлив ❤️ она меня кормит ругает заставляет быть паенькой и вообще она ангел я ее обожаю если бы не она я бы давно уже здох гденибудь в канаве спасибо тебе солнышко за то что ты есть я тебя люблю спасибоспасибоспасибо❤️❤️❤️»       Тимур невольно усмехнулся. «"Манюня". Это ж надо так Машу обозвать. Если я ей такое скажу, она ж меня сожрет».       Он пролистал дальше. Таких парных фотографий было предостаточно. Разные сезоны, разная одежда, разное состояние Стевы — иногда получше, иногда откровенно паршивое.       «Выходит, минимум два раза в год, — подсчитал Тимур, сопоставляя даты. — Иногда чаще. Она реально его прям пасла. Как она не заебалась? То есть она уже, но я бы на ее месте забил бы раньше… Кого я обманываю? Я бы и не принимался. Мне после Максима все желание играть в спасателя отбило. И это ж Макс. У меня там было про юное и неразделенное, а тут фигня какая-то».       И каждый раз после отъезда Маши наступал спад. Тимур видел по постам. Сперва Стева писал что-то бодрое, с обещаниями, с планами. Потом наступала тишина на пару дней. А потом появлялись однотипные раздетые фото с подписями:       «💨🍃💚»       «я в хламмв😍😍😍»       И чуть позже какой-нибудь снимок окна или грязного пола.       «опять я не знаю зачем я все это делаю музыка никому не нужна я никому не нужен может правда хватит уже простите я стараюсь чесное слово стараюсь но у меня не получаеться я просто не умею жить прости»       Тимур смотрел на бесконечные извинения, все на разные лады, обращенные то к Маше, то к подписчикам, то в пустоту — и чувствовал, как внутри разрастается странная тяжесть.       Стева писал обо всем беззастенчиво. О своей боли, о своей слабости, о своем одиночестве. Иногда — с откровенными призывами: <tab>«сегодня сделал новую татуировку на копчике больно пиздец но красиво теперь я еще более интересный мальчик кто хочет посмотреть целиком пишите в директ 😈😉»       Или:       «хочется веселья есть у кого только 🍍🍍🍍 не приставайте ну вас нахуй я вас боюсь»       И через некоторое время под фотографией с бутылкой или пустыми стопками:       «простите я такой я пытаюсь быть лучше но у меня не всегда получаеться»       «я знаю я вас разочаровал простите»       «прости Манюня я все порчу»       И сквозь все это — обещания. Бесконечные, отчаянные, что он вернется, что музыка будет, что все исправит.       «доделываю альбом он будет бомба чесное слово я не вру🦄🦄🦄»       «записал три трека за ночь вы охереете когда услышете»       «скоро скоро я вернусь обещаю»       Но альбом не выходил. Месяц, полгода, год, три, пять.       «я переслушал записи ивсе полная хуйня я хауйня я не могу такое выпустить вы заслуживаете другово простите»       Тимур устало растер глаза, вернулся обратно на самый верх. Самая свежая фотография, датированная сентябрем 2016. С виду ничего необычного: впалый живот, торчащие ребра, рука с сигаретой. И подпись — опять длинная, бессвязная, но от этого еще более страшная. Тимур просто не сразу ее заметил.       «прости меня пожалуйста я знаю что я был плохим для тебя я всегда плорхой я все испортил я тупой я нечего не понимаю ты меня простишь мне тебя не хватает так сильно что иногда нечем дышать я не знаю что делать без тебя я никто я просто пустое я пустое я прошу прощения у всех но тебя нет ю мне так страшно я не знаю как жить дальше я не знаю прости меня пожалуйста 🕯️🕯️🕯️»       Тимур чувствовал, как по спине медленно поднялась волна ледяного отвращения.       «Прощание со Ждановым? Он прощается с этим ублюдком? Вот ведь… тупица».       Причем это даже не прозвучало как оскорбление. Тимур раздраженно растер виски. Параллель между собой и Стевой казалась до безобразного очевидной, и дело не в том, что «это мог быть я». Стева лез в Инстаграм за вниманием, выкладывал сексуальные себяшки, боялся стареть. Тимур делал все то же самое, только изящнее, хотелось верить, что с умом, его аудитория принимала все его проекты благодарно, как и каждое селфи из зала или из гримерки в окружении букетов.       «А этот разве что из трусов не выпрыгивает. И ради кого? Жалкой тысячи подростков, наркоманов и ботов с нарко-шопами? Я вас умоляю… Очевидно, что я лучше. Плевать, что старше…»       И все равно ощущение, что он вдруг разыскал своего уродливого близнеца не покидало. Тимур побарабанил по крышке ноутбука. Рытье в чужом белье удивительным образом гипнотизировало, было противно, но хотелось еще.       Тимур без труда нашел то самое видео из 2000-го.       Сауну Жданова узнал мгновенно.       Знакомый интерьер, от которого у Тимура всегда сводило зубы, — сине-белая плитка, круглый стол, зеркала на потолке. Мужские тела, расплывшиеся на лавках, ублюдская музыка — какой-то дешевый шансон про «бродягу-акселерата». Бутылки, порошок, рассыпанный по стеклянной столешнице, презервативы, валяющиеся на полу.       Тонкое, белое тело, перегнутое через лавку. Совсем молодой, лет шестнадцать, не больше. Голова запрокинута, светлые волосы разметались по дереву, глаза зажмурены, рот приоткрыт. Рядом с ним — двое. Те самые «друзья», которых Жданов так любил приглашать. Боровы с красными лицами, потные, страшные.       Стева даже не двигался. Он просто лежал, позволяя делать с собой все, что угодно. И на лице его не было ни боли, ни удовольствия, ни страха.       Тимуру хватило нескольких секунд.       «Ой, нафиг, нафиг. Нахуй!»       Желудок подпрыгнул к горлу, во рту стало кисло. Тимур захлопнул ноутбук, отбросил его от себя подальше.       — Какой ослепительный пиздец…       Тимур лежал, вцепившись в край кровати, и смотрел в одну точку, ждал, пока дурнота схлынет и получится нормально дышать. Перед глазами все еще стояла эта картина — безвольное тело, запрокинутая голова, равнодушные руки, тискающие чужую плоть.       Разумеется, Тимур вспомнил свои собственные поездки в ту же сауну. Те же лица, та же музыка, тот же запах мужицкого пота и алкоголя. Только он, Тимур, изворачивался, лип к Жданову, якобы он — верный мальчик, для вида подносил стакан к губам, а мыслями уносился куда-то прочь, к Максиму, в их чудовищную квартирку в Кузьминках.       Неужели Стева так не мог?       Жаль.       Стоп.       Что?       С каких пор Тимур испытывал к кому-то жалость?       «К тому же такому… нет-нет, я понимаю, мы похожи. Я представляю, что вот не случилось у меня Тиграна. Умного, чудесного, офигенного, который отучил меня есть макароны ложкой, сделал человеком, а потом еще и деликатно отлип, сделав единственным наследником всего. Повезло, мне чертовски повезло. Радоваться надо, но что ж меня так фигачит…»       Телефонный звонок заставил подпрыгнуть, Тимур не с первого раза нажал на кнопку «ОТВЕТИТЬ».       — Господи, Кир! — выдохнул с облегчением.       — Э-э, привет, — растерянно поздоровался тот. — Прости, я поздно или что? Ты просто писал, что пришел, и я подумал. Я тебя разбудил?..       — Нет-нет-нет. Нет, — перебил поспешно. — Все нормально, — «Офигенно прям». — Ты-ы… ты освободился или вроде того? Как там…       — Володя, — подсказал Кир. — Все пучком. То есть мы по колено в соплях, но без скорой. Девчонок я уложил, а с Вованом мы тусим. Я его караулю с градусником. Он капризный, в кровати лежать не хочет, поэтому мы бродим по хате. Он отъехал, и я решил набрать там… извиниться, что оставил голодным.       — Кир, я так-то был в ресторане.       — Да-а, но скажи, что эта пафосная шняга не сильно лучше фастфудных булок.       Тимур пожал плечами. В принципе, да. Особенно, если есть вдвоем. Услышать голос Кира, особенно сейчас, оказалось невероятно приятно. Правильно и нужно. Тимур перекатился на бок, устраиваясь удобнее, зажал телефон между ухом и плечом.       — Как все прошло?       — Ну-у. Было мило… Вино, живая музыка, улитки и сыр с плесенью.       — Фу, бля.       Тимур легко вообразил, как Кир наморщил нос и забавно потряс головой.       — Зря ты так. Ты просто не понял прелести такой еды.       — Я слышал такое пока только про оливки.       — А они тебе как?       — Терпеть не могу, — Кир отвлекся, видно, поправляя Володю на руках. — Спишь? Ну и спи… Сорян, Тим, он мне мозги сегодня сделал — усраться. А сейчас дрыхнет, вроде как и не при делах. Еще чего было?       — Было…       Тимур на секунду задумался. Можно мило поворковать, описывая всякий светский бомонд, и плевать, что это тавтология — «Кир не догадается» — а можно рассказать о Стеве.       «Нет, ну это совсем детский сад. По всему выходит, что я сам нашел, сам расстроился, да и углубляться в подробности… это надо рассказывать про Ждана. А это последнее, что я хочу обсуждать».       — Дядь Тим?..       — Да-а, ты знаешь… Ты по итогу прав оказался. Запоминай, я это редко говорю. Было нормально, местами прикольно.       — Ну, во-от!       — Странное чувство. Я вдруг выяснил, что они все живут свою жизнь. То есть я и раньше это знал, но не интересовался. Специально. Не знаю, это что-то вроде обиды или страха, что я узнаю, что они все моложе, успешнее и интереснее меня. Нет, они молодцы. И Маша, и Саша. О. Про Сашу вообще история! Мы обменялись новостями, посплетничали, друг друга нахвалили, но…       — …но звучишь ты все равно не радостно, — заключил Кир. — Это потому что я тебя обломал.       — Не-ет. То есть, — Тимур скривился. — Кир, я ненавижу извиняться. Меня это прям бесит, понимаешь? Но вот то, что я сказал…       — Я уже забыл, — усмехнулся Кир. — Ты ж меня не нахуй послал.       — Да, я сделал это в нашу первую встречу.       — Ты все еще звучишь грустно. Как мне тебя развлечь?       Тимур прислушался к своим ощущениям. Тошнота прошла, дыхание выровнялось, но все равно внутри все как-то отвратительно ныло.       — Тима-а-а…       — Я не знаю. Повиси со мной на телефоне? И, может, ты уже сходишь на какой-то из моих спектаклей?