Глава 3. "В шёпоте летней зари"
22 февраля 2023 г., 11:36
III
В шёпоте летней зари
Кухня была маленькая и скромная, аккуратная и старая. Бабушкина. Едой пахло в воздухе, аромат горячих котлет сладостно разливался по всей квартире. Домом и родиной сразу запахло. Домом и родиной. Бывает разве такое? — Садись давай, — сказал Тёмка и достал из-под стола табуретку. — Фуражку только сними. Головной убор с головы моей ловко стянул и в сторонку убрал. — Даже переодеться не дашь? — спросил я и глазами окинул нарядный стол с разноцветными тарелочками. — Не дам. Поешь сначала. Такой стол пышный накрыл, как будто на дворе Новый год. Котлеты так сочно маслом переливались в уютном свете люстры с пластиковым абажуром, изумрудным укропом ярко и аппетитно сверкали. Тонкие ниточки пара прям над столом медленно проплывали и задорно тискали нос. — Тебе вилку или ложку? — он спросил меня и подошёл к ящику с приборами. — Вилку давай. Рядом с котлетами миска с варёной картошкой стояла. Жёлтая картошка, яркая, и разрез пушистый, пористый, смачный такой. Тёмка мне дал серебряную потемневшую вилку и бросил маленький кусочек масла в картошку. — У-у, а котлетка-то подгорела, — сказал я и тихонько посмеялся. — Чего? Где? Ну-ка дай, — он вдруг засуетился и схватил тарелку с котлетами. — Не подгорела же. Зачем так говоришь? — Да шучу я. Сам готовил, точно? Или маму запряг? — Сам. Я взял кусочек чёрного хлеба и откусил пышный мякиш, вкусный такой, с кислинкой немножко. Свежий, с нашего верхнекамского хлебозавода. А Тёмка рядом сидел, щёку рукой подпирал и на меня смотрел с умилением, то улыбался, то хмурился немножко. Старался серьёзным выглядеть и меня не смущать, иногда взгляд в сторону уводил и ковырял кусочек треснувшей краски на старом холодильнике, рядом с магнитом из Ярославля. Сижу, ем, чавкаю домашней жратвой и понимаю, что путь-то уже закончился. Никуда дальше я не поеду, здесь останусь надолго, спать лягу спокойно и усну в родном пушистом тепле. Первый раз в жизни в эту квартиру пришёл, впервые в этом дворе оказался, а как будто всю жизнь здесь прожил, будто в соседнем подъезде где-то родился. За окном тишина спокойная и ночная, небо светло-синее, и заря уже просыпалась над хрущёвскими пыльными грядками. Совсем чуть-чуть просыпалась, малюсенький краешек неба задевала над черепичными крышами пятиэтажек вдали, сквозь берёзовую листву розовый кусочек зари на меня выглядывал и будто заманивал летней прохладой. А в монолитных кирпичных стенах дома напротив окна молчали, тьмой и пустынностью перешёптывались, спали ещё. Балконы все старые, ржавые и дырявые где-то, у кого с велосипедом, у кого с пыльным ковром. До самого утра не проснутся, и ранняя заря никакая их не разбудит. — Ешь, ладно? — Тёмка тихо сказал и грязную сковородку сложил в раковину к немытой посуде и кастрюлям, в которых готовил. — Ем же, — пробубнил я с набитым ртом и большой кусок хлеба оттяпал. — Чего ты? — Вот и ешь сиди. В голове мысль проскользнула, что давно мне никто так не готовил. Только мама за мною так бегала с домашней едой, и то, когда ещё здоровая была. Пока по дому ходила, в ясном уме и светлой памяти пребывала, пока жила и всех нас любила. Пока меня узнавала. Я хлопнул в ладоши и задорно спросил: — А что так, такой стол и без водочки, а? — Водки хочешь? — спросил Тёмка и схватился за ручку на двери холодильника. — Шучу я. Ба, ты чего там, водку прячешь, серьёзно? Он от холодильника отцепился, на табуретку сел передо мной и заулыбался: — Нет, тоже уж шучу. Ешь сиди. Не жарко тебе? Я глотнул сока из надколотой кружки с цветочками и коротко промычал. Нет, мол, не жарко мне. Сидел и дальше еду его вкусную хомячил. И ведь приготовил, и ведь время потратил. А ещё год назад бутерброд нормально порезать не мог, всё на руки свои дрожащие жаловался и раздражённо цокал. Мне приносил бутерброды с неровными кусочками хлеба и колбасы, с разорванными шматками по всей тарелке и раздосадованно вздыхал. А сам всё на ладошки свои косился. А я-то всё ел, ровно там было порезано или не ровно, подумаешь, беда-то какая. А этот хлеб на тарелке аккуратный такой, гладкий. И картошечка тоже, и копчёная колбаса, и сам Тёмка уже будто так сильно и не трясётся. Или я, может, за год немножко про его недуг подзабыл? Я вдруг голову поднял и на секунду ослеп от яркой вспышки. Тёмка стоял посреди кухни с фотоаппаратом и улыбался во все заячьи зубы. Фотография уже печаталась, детали тихонько трещали под пластиковым корпусом. В воздухе чуть-чуть как будто какими-то реагентами вдруг запахло. — Ну зачем вот, а? — разнылся я и побыстрее прожевал сухую картошку. — Сижу весь потный, вонючий, с набитым ртом, ну? Он потряс фотокарточкой, подул на неё тихонько и мне её отдал: — Зато потом будешь помнить. У меня такая же с супом есть, где я мордой кривлю. Я тебе как-то у меня в альбоме показывал, когда ты в самый первый раз ко мне, туда, на Молодёжную пришёл. Помнишь ведь? И ведь не забудешь такое. Первая ночь вместе. Когда гуляли с самого вечера, по заводу мотались, замёрзли, как бобики, шаурму ели, по подъездам шарахались, а потом домой к его бабушке с дедушкой завалились. На диване у него разлеглись и мультики смотрели по старому видику. Когда красками Дона Блута вся комната засверкала, когда Тёмку к себе прижимал крепко-крепко, когда он дрожащей спиной своей к моему кадетскому кителю плотно весь прислонялся и осторожно дышал, как будто я его укушу. И не укусил ведь. Лизнул его тогда в самое ухо, раскраснелся весь, как дурак, и засмущался, как девка селушная. Альбомы его разглядывал, фотографии его детские, истории всякие слушал. В сегу играли с ним, шептались тихонько-тихонько. Губами шептались и сердцами шёпотом трепетались в тёплых стенах старой хрущёвки. И прям на диване с ним и утухли до самого утра, когда нас его дедушка чуть не застукал. И ещё ведь спрашивает, помню ли я? Разве такое забудется? Как маму, как друзей своих, как китель кадетский, погоны бордовые и год службы в армии, всю жизнь помнить буду. Состарюсь, дай бог, и в воспоминания эти буду окунаться, тихонечко так, чтоб совсем от приятности голову не снесло. Ведь знаю, что грустно станет, знаю, что не повторится больше такого. — Помню уж, — тихо ответил я и громко шмыгнул.***
Тёмка гремел посудой на кухне, пока я в комнате раскладывал вещи из сумки и переодевался. Квартира маленькая, но уютная. Однокомнатная, самая обычная, хрущёвская, какая у бабушки Любы была, когда с мамой в детстве к ней приходили и гостинцев ей приносили. Угол стены у самого окошка обнимал пушистый старый ковёр, большой, плотный и пыльный. Красно-жёлтый, с чёрными и синими завитушками, с цветочками всякими, кругляшками и ромбиками. А на подоконнике цветы стояли в разноцветных пластиковых горшочках: подсохшее алоэ, герань и какое-то унылое зелёное деревце. Точно от хозяйки остались, Тёмка бы не стал такие высаживать, он растения даже и не любил. Прямо вдоль стены кровать старая стояла, точно советская, точно ещё времена молодости моей мамы застала. Спинка тонкая, деревянная, лакированная и блестящая, как у бабкиного шифоньера на даче. Кровать аккуратная такая, расстеленная, с белым постельным бельём, ровным и гладким. А у изголовья две подушки лежали. Лежали и нас ждали, пока мы с Тёмкой на них уснём. Специально нам расстелил, чтоб я, если вдруг сильно с дороги устал, мог сразу плюхнуться и захрапеть. Не буду спать, нехорошо первую ночь с Тёмкой на гражданке во сне проводить. Я поставил спортивную сумку на старый скрипучий стул и сел на краешек кровати, задницей в пышный матрас провалился и чуть-чуть в нём даже утонул, как в пуховой перине. Стал вещи выкладывать, бритву, дезодоранты, мыло, сухой паёк для Ромки, носки, которые почище и посвежее, которые до дембеля чудом дожили. Рулетик старых джинсов вытащил и размотал. Хорошие, светло-синие, всяко лучше, чем в камуфляжном ходить. На прогулку в самый раз. Вокруг кармашка с правой стороны дырочка только небольшая, нехорошо будет, буду ходить и волосами на коже светить. Я достал из сумки моток чёрных ниток с иголкой и быстренько дырку зашил. Как в кадетской школе учили, как в армии много раз делал. Других штанов всё равно здесь не было, надо будет у отца из дома все свои шмотки сюда свезти. Зарылся в сумку поглубже и нащупал шуршащий свёрток полиэтиленового пакета. Кольцо оттуда достал и в руках его покрутил. Треснутое, лопнувшее, прям пополам разошлось у самого основания, когда отжимался месяц назад, когда слишком сильно пальцы напряг и костяшки сжал докрасна. Может, пальцы распухли за год на казённых харчах? Кто ж его знает. Кольцо починить надо, мама же мне его подарила. Давно ещё, когда в школе учился. Я положил колечко на тумбочку возле кровати, рядом с кучей ржавой мелочи и смятых фантиков от жвачки, и дальше в сумке стал копаться. Икону оттуда вытащил, серую, с почти что стёртым ликом. Великомученик Виктор. С бородой, с щитом и с копьём. Голову поднял, на миг отвлёкся от сумки и Тёмку увидел в дверном проёме. Испугался даже немножко, думал, что он ещё на кухне с тарелками возится. Стоял в аккуратной фланелевой рубашечке в клетку и на меня смотрел. Так смотрел странно и мило, улыбку какую-то корчил и хмурил бровями. Как будто не верил, что я здесь перед ним сижу в пятнистых штанах, потной тельняшке и копаюсь в сумке с вещами. — Чего ты? — спросил я его и сам глупо заулыбался. — Ничего, — он ответил и смущённо уронил взгляд. — Спать хочешь, наверно, да? Я подошёл к нему и аккуратно схватил его за руку. Тёмка весь задрожал, громче начал дышать и быстрее. Замер и ни слова не говорил. — Может, погуляем? — спросил я и руку на щёку ему положил. — Я в поезде только и делал, что дрых. Успею ещё, высплюсь. Лето же, с тобой надо как-то всё наверстать, что в прошлом году не успели. — А куда гулять пойдём? — Здесь уж, по району у вас. Далеко ходить не будем. Хочешь, что ли? М? Моя рука скользнула по его гладкому подбородку и слегка приподняла его испуганное личико. Тёмка на меня посмотрел и заулыбался, тихонько совсем закивал и меня крепко обнял. — Наобнимаешься ещё, Тём, — сказал я и погладил его по спине. — Не наобнимаюсь, — он пробубнил еле слышно и засмеялся. — Ты как будто шире стал. И выше. В зал ходил, занимался, что ли? Я плечами пожал и ответил: — Да нет уж, так же, как и дома. Немножко с грушей иногда. Времени-то особо там не было. Просто расту ещё, наверно, — я погладил его по голове, мозолистой сухой рукой провёл по пушистым кудряшкам и спросил: — А ты всё маленький у меня, да? Расти-то будешь? — Не буду, — прошептал он и ещё крепче меня обнял. Тёмка вышел на середину комнаты, руками театрально развёл и на меня вопросительно посмотрел. — Тебе хоть нравится, Вить? — он спросил меня неуверенно и взглядом окинул стены в старых обоях с цветочками. — Знаю, бабушкина старая хата, знаю, что пахнет чёрт знает чем. Дом такой себе, и район. Но я за два месяца ничего лучше не смог найти, правда. Либо слишком дорого, прямо в центре, либо прям вообще дыра-дыра. Нет, можно было, конечно, к маме моей переехать, в мою старую комнату… Я вдруг его перебил и головой помотал: — Да не болтай. Два взрослых мужика, ещё будем ей там мешаться. — Вот и я тоже подумал, да. Хотя она приглашала, ты не подумай, ладно? — Я не сомневаюсь, Тём. Знаю, что приглашала. А здесь уютно, понял? Тёмка опустил голову и тихо сказал: — Ну прям уж, уютно. Скажешь тоже. Ковёр этот ещё идиотский, — он кивнул в сторону кровати и махнул рукой. — Я всё равно нам что-нибудь получше найду, ладно? Это уж так пока, нам на лето. Ну, до осени, может быть. Просто хотел, чтобы, когда ты приедешь, было где нам остаться вдвоём. Я подошёл к нему, за руку его схватил и сказал: — Заяц. Здесь нормально, слышишь меня? Пойдёт. — Точно? — Точно. Он немножко обрадовался, опять заулыбался, вдруг с места сорвался и подбежал к дверному проёму. Рукой постучал по белому деревянному косяку и сказал: — А здесь, Вить, здесь можешь турник свой повесить. Или там, около кухни. Да где угодно можешь, только не на той стене. Хозяйка сказала ковёр не снимать, не знаю, может, дырка там какая-нибудь. Я засмеялся: — Блин, у меня в детстве в одной комнате тоже такой был. Я там перед сном всякие рисунки на нём разглядывал, — я подошёл к ковру и пальцами провёл по сухому колючему пуху. — Да, такой же на ощупь. Когда лет пять было, козявки ковырял и их всё время вытирал об самый краешек. Между обоями прям. Знаешь, как потом громко хрустели, когда засыхали? Я совсем растерялся и громко захохотал, на Тёмку посмотрел и поймал его озадаченный испуганный взгляд. Улыбка у него на лице была такая неуверенная и неровная, дёргалась совсем тихонько, и брови будто немножко хмурились. — Чего ты? — спросил я его и опять подавился смешинкой. — Ничего, — ответил он. — Давай я у стенки буду спать, ладно? — Как хочешь. Я наклонился над кроватью и ковёр приподнял за самый краешек. Глазами быстренько пробежался по светлому кусочку выцветших обоев, довольно закивал и посмотрел на Тёмку. — Я здесь ещё сам первый раз ночую, — сказал он. — Поэтому при всём желании бы даже не успел. Фу. Они хоть долго сохнут? — Да не знаю я. Дня два, три, может. Залазь в нос и проверим, чего языком-то чесать? Я сел на кровать и стянул камуфляжные штаны, в старые зашитые джинсы переоделся. Тугие уже, давно их не носил, то ли и вправду в армии разожрался немножко, а может, после стирки сели. — Сейчас прям гулять пойдём? — Тёмка спросил удивлённо. — Да, а чего ждать-то? Курить охота. — У нас балкон есть, если что, — сказал он, к окошку подошёл и бежевую занавеску с цветочками в сторону отодвинул. — На улице свободнее как-то курится. — Наверно, — Тёмка пожал плечами. — Тебя пока не было, я пытался курить один раз. Ну, два, может, три. Я заулыбался, звонко застегнул ширинку и подошёл к нему. — И как? — спросил я. — Никак. Не моё точно. Я потрепал его по волосам и сказал: — И правильно. Ты у меня хороший мальчишка, тебе и не надо. Иначе маме твоей расскажу, понял меня? — я его легонько дёрнул за мочку и добавил: — За уши тебя за большие оттаскает. Ба, гляди-ка, сам за год не вырос, а уши как будто больше стали. Он засмущался, заулыбался робкой улыбкой и убрал мою руку, чтоб я его больше не тискал. — На морковку наседал, да, Тём? У него нижняя губа вдруг задёргалась и брови скривились в непонятной фигуре. Лицо будто сморщилось немножко, хоть видно было, что сам пытается сдерживаться, головой вертит в стороны, выдыхает громко и носом воздух медленно втягивает. И вдруг всё равно не выдержал, смешинкой непонятной резко взорвался и вытер нос рукавом. — Тём, чего ты, а? — я спросил его и чуть голову наклонил, чтобы в глазки ему заглянуть. — Ничего, — он ответил мне шёпотом. — Так скучал по тому… по тому, как ты зайцем меня называешь. Я улыбнулся и спросил его: — Нравится, что ли? Когда тебя так называют? — Когда ты называешь. Да, нравится. — А помнишь, когда первый раз тебя так назвал, когда у меня в квартире сидели после Зелёного Озера, ты спросил, — я прокашлялся и попытался его неуверенный, более высокий голосок изобразить: — Вить, а почему заяц? — Ну хватит, ну, Вить. — Во, во, точно так же ныл! Ещё потом спросил: «Заяц, потому что дрожу всё время?» М? Помнишь, что ли? — Помню. Я его крепко обнял и прижал его клетчатую рубашку к своей прокуренной старой тельняшке. — Ой, дурачок такой, а, — я негромко произнёс у него прямо над ухом. — Других-то причин тебя зайцем называть у меня будто и нет, да? Ничего мне не сказал, плечами тихо пожал, руками мне вцепился в лопатку и всё дрожал бесконтрольно. На миг между нами вдруг хруст какой-то послышался, такой звонкий и яркий, пластиковый как будто, немножко на шелест стекольных осколков похож. Тёмка резко дёрнулся и от меня отошёл. Стал по комнате ходить-суетиться, сумку свою искал. — Пошли, что ли? — он спросил и на меня радостно посмотрел. — Погуляем, да, Вить? Я подозрительно нахмурился и спросил: — Тём? — Что? — Чего это у тебя там хрустит в кармане? — спросил я и кивнул, глядя ему в солнечное сплетение. Тёмка схватился за кусочек куртки в районе груди и неловко сказал: — Ничего. Жвачка там у меня. — Да? А дай мне одну? — Вить. — Ну дай, чего ты? Закрысил, что ли? Во рту как кошки насрали. Всё-то он понял, стоял и на меня виновато смотрел, губой нижней дёргал и ещё крепче рукой хватался за нагрудный кармашек. Я подошёл к нему, руку его в сторонку аккуратно убрал и достал из кармана блестящий блистер с малюсенькими белыми таблетками. Круглые такие, ровные, полпачки уже вскрыто. А Тёмка совсем побледнел, испуганно тяжело вздохнул и в окошко взглядом вцепился. Думает, окошко ему поможет, думает, ему там каких-то оправданий для меня подкинут. — Феназепам? — я прочитал вслух название и недовольно морду скривил. — Тём, это чё такое? Он намертво вцепился мне в запястье и попытался двинуть мою руку с таблетками. Ничего не получалось, только сильнее весь задрожал. Глупый и слабенький. — Тём, ну? — я наехал чуть громче. — Давай не придуривайся. Чего вытворяешь, а? — Просто отдай, и я тебе расскажу. Я всучил ему хрустящую пачку в дрожащую ладошку и отвернулся. Руки важно сложил на груди и головой покачал. А Тёмка быстрей таблетками зашуршал, в кармашек их спрятал, и опять в комнате тишина настала. — Это не наркота, не подумай, ладно? — он тихо сказал мне. — Это нейролептики. Бензодиазепины. Помнишь, я тебе рассказывал, когда ты… — он вдруг замолчал и тихо шмыгнул. — Когда ты сказал, что в армию уходишь. Мне давно-давно ещё врач сказал, что от тремора могут помочь нейролептики бензодиазепинового ряда. Феназепам, клоназепам, это всё одно и то же. Я к неврологу сходил, и он мне выписал. Я к нему опять лицом повернулся и на ладошки его посмотрел. Тёмка ко мне подлетел шустро и за руки меня схватил. — Чувствуешь, Вить? — он спросил и ярко заулыбался. — Чувствуешь, что меньше стал дрожать, ну? Неужели ты не заметил? — Тём, — тихо вырвалось у меня. — И это я только два месяца принимаю, слышишь? А если подольше, так вообще, может, перестану дрожать, а? Здорово же. Хоть не будешь на это всё больше смотреть. Я схватил его за запястья и на ладошки его взглянул. Замер на минуту, стоял так, пялился на них и озадаченно хмурился. Как будто врач, как будто что-то прям понимал. Вроде дрожит всё равно, но не так сильно, раньше точно по-другому дрожал. — Видишь, да? — спросил он довольно. — Я сам в интернете читал, что всем, у кого эссенциальный тремор, большой или малый, такие таблетки прописывают. Помогает, Вить, точно тебе говорю. Я сам заметил. Я ослабил хватку и выпустил его руки из своих оков. Прямо в глаза ему посмотрел и опять закивал недовольно. — Тём, я хоть раз в жизни что-то по поводу этого говорил, нет? — я сердито спросил его. — Говорил или нет, Тём? Молчит. — Ну? — Нет, не говорил. — Вот именно, что не говорил. Никогда никак тебя даже не подкалывал, как некоторые, как ты мне рассказывал, пацаны тебя в школе дразнили. Косо, вроде бы, не смотрел, не смеялся, боже упаси. Один раз, Тём, один раз только тебя спросил: «А что это такое?» Когда ты под Новый год болел. Просто так уж спросил, ради приличия, из любопытства, чтоб знать хотя бы, как называется. А ты прям весь обиделся, да? Прямо подумал, что мне как будто тяжело с этим живётся, как будто мне… как будто мне противно и неприятно? — Да, — он сухо ответил и чуть не заплакал. Я схватил его легонько за шею, к его горячему лбу своим лбом прижался и процедил негромко: — Дурак какой, а. Ушастый и глупый. Умный, вроде, такой, а всё равно весь дуреешь, а? Откуда это в тебе? Кто тебе такие мысли втемяшил? Я взял его за руку, погладил по мягкой коже на тыльной стороне ладони и тихонечко кончики пальцев его поцеловал. Пусть дрожит, если нужно, пусть трясётся, пусть ночью дёргается из-за своей болячки, лишь бы только здоровый и счастливый и был. Жить не мешает, и ладно. Навыдумывал себе, что я как будто его терплю, как будто кое-как превозмогаю этот его недуг. Глупости какие. — Чтоб всё это выкинул, понял? — я прошептал ему сердито. — Понял меня, заяц? — Понял, — Тёмка ответил и тихо хлипнул, а по щеке его первая слёзка вдруг побежала. Я расстегнул холодную железную пуговку его нагрудного кармашка, блистер с таблетками оттуда достал и себе в карман их сложил. — Прости, если наехал, — сказал я. — Я не столько даже из-за таблеток наехал, Тём, сколько из-за твоей вот этой глупости, — я сжал руку в кулак и тихонько по голове ему постучал. Он потёр макушку и тихо заговорил: — Ты когда ушёл, я просто думал, а вдруг ты из-за этого решил от меня как-то отделаться? На годик хотя бы, чтоб всего этого не видеть. Чего только не думал: и плакал, и успокаивался, а потом опять кидался в истерику. Очень хотел как-то… — Ради меня измениться, да? — я закончил фразу и усмехнулся. — Да, — прошептал Тёмка и мне в глаза посмотрел. — Ты откуда знаешь? Я взял его за руку и сказал: — Вот мы с тобой и два годика ещё не знакомы, а я всю жизнь как будто с тобой провёл. И как бы ты от меня там свои секреты ушастые ни прятал, я всё равно всё разнюхаю, понял? А такую ерунду, как эти твои таблетки, я вообще за километр сразу учую. Вкурил, ушастый? — Мгм, — он тихо ответил и голову опустил. — Вкурил, да. Я похлопал его по спине и добавил: — Давай, пошли гулять. И чтоб больше без выходок, понял меня?***
Моторостроительный район. Моторострой наш родной. Летом, под утро, со всеми своими улицами и подворотнями совсем сказочным делается. В июне под утро — это два ночи. Когда ещё темно, но не слишком, когда небо ночное уже светлеет и голубеет из-за ранней июньской зари. Зари, которая где-то там ещё за горизонтом дрыхнет, выползает лениво и хватается за небесное одеяло и на себя его потихоньку стаскивает. Звёзды над головой только остаются, малюсенькими гвоздиками сверкают, а потом, ближе к четырём утра, совсем растворяются, как будто и не было их никогда. Хрущёвки с обгрызенными кирпичами и пыльные девятиэтажные панельки высятся над головой, будто сказочные замки. Своей помпезностью и седой мудростью будто давят. Сказать ничего не могут, даже грустно от этого становится. Столько историй из своих толстых бетонных стен поведать могли бы, столько всего видели и слышали на своём монолитном веку. Столько судеб людских огоньками домашних люстр осветили, столько сердец зажгли лампочками в обшарпанных подъездах с облупленной краской. В воздухе так прохладно и сладко, спокойно и тихо. Запахи поздней сирени и черёмухи приятно перемешались и в самый нос назойливо пробирались, чтоб не забывал, чтоб помнил, что лето ещё на дворе. Только-только вот началось, не уйдёт никуда ещё долго, до самого сентября. Когда в рыжих листьях и в лысых деревьях растает. А пока рано, пока ещё тепло и приятно, пока асфальт ещё аппетитно пылью хрустит под подошвой старых кроссовок и пух с тополей назойливо к штанинам цепляется. Тёмка осторожно оглянулся и вдруг как крикнет: — Моторострой! У меня к тебе только один вопрос! И как вдруг на весь район запоёт строчку из одной старой песни: — Do you believe in life after love? А потом на меня посмотрел и тихонечко, в кулачок, засмеялся. — Чего развопился-то? — я спросил его и достал сигарету из жёлтой пачки. — Да ничего, настроение просто хорошее. Ты приехал, опять вот вместе гуляем. Лето на дворе. А чего, всё равно никого нет, спят, никто и не услышит. Я затянулся, довольно прищурился и произнёс: — Да, точно. Всё лето ведь ещё впереди. И после армии, знаешь, такое вот прям ощущение на душе, как будто… Тёмка вдруг меня перебил: — Как будто весь мир в бараний рог скрутишь, да? — Да. А ты откуда знаешь? Ты же в армии не был. — Я из Америки когда вернулся, то же самое чувствовал. Так же, прямо как ты, на поезде из Москвы приехал. Дед меня с цветами встречал. Для меня та поездка в Америку была, как для тебя армия, понимаешь? Я глянул на него с умилением и тихо засмеялся. — Да ну не смейся, Вить. Я понимаю, что сравнивать странно. У тебя там всё-таки трудности и лишения были. Я больше имею в виду, что в психологическом плане это всё было похоже. Тоже вдали от дома, тоже целый год, один по сути, без родных, без друзей. Скучаешь, грустишь. Да, я там с автоматом не бегал, в пять утра не вставал. — В четыре, — я поправил его и выдохнул дым. — В четыре утра, Тём. — Ну, в четыре утра не вставал. И человеком себя ощущал. Но когда вернулся, Вить, — он вдруг замер и затерялся умиротворённым взглядом в далёких панельных грядках за рощицей пышных зелёных берёз. — Когда вернулся, тоже думал, что всё по-другому будет. Надеялся на что-то. — И что в итоге? — Да пойдёт, — Тёмка пожал плечами. — Многое, конечно, не получилось, не осуществилось. Зато тебя встретил. Мы добрели до пустыря у родной Тёмкиной школы. Большущая пустыня дикой травы с проплешинами сухой земли, камней и гниющих кустов. Где-то посерединке футбольная коробка раскинулась, вся ржавая, кособокая, с дырявым забором, выбитыми дощечками и убитым в хлам искусственным покрытием. Не зелёное уже, и даже не коричневое, чернющее, как ночь, разметки давно не видать, а где-то куски голой мокрой земли наружу выглядывали. Ворота — холодные, облупленные и ржавые — стояли только в одном углу, будто бы даже тихо покачивались на ветру и скрипели. А с верхней перекладины оборванный кусочек сетки висел. Висел и так же от ветерка тихо покачивался, как игрушка над кроваткой у малыша. Один-единственный софит на высоченной ржавой ножке уже давно не горел, просто так стоял, для красоты. Бессмысленным маяком светил непонятно кому своей пустотой и скромно терялся в бархатном сиянии полной луны. Я немножко сощурился и прочитал вслух отрывок надписи на стене футбольной коробки: — «Етка здоровья». Что за «етка» такая? — Пятилетка здоровья, — объяснил Тёмка и посмеялся. — Нам этот стадион в две тыщи седьмом году вроде поставили. Свезли туда кучу репортёров, что ты. Надо же выслужиться, показать, как тут у нас денег распилили на нужды детям. С уроков всем классом нас дёрнули, выставили нас, как массовку, вдоль вон той вон стены и по команде сказали кричать и размахивать руками. Два или три дубля, по-моему, отписали. — В натуре? — я посмеялся и воткнул бычок в дырку ржавого столбика, что торчал из самой земли. — А чего я, врать тебе буду? Так и было. Сёмка даже интервью давал, сказал, «хочешь, я поприкалываюсь над ними?» С микрофоном к нему подошли, и начал им затирать, «я считаю, что наше правительство хорошо поступает, помогая молодым талантам и молодёжи, особенно в области спорта.» Так прям старательно пыжился, а самому эта коробка даже и не всралась. Мы с ним в футбол-то никогда и не играли. Я скрипнул облезлой калиткой из белого дерева, и мы с Тёмкой вышли на стадион. Поднялись с ним на второй ряд серых скрипучих трибун и аккуратно сели на холодную деревяшку. Поёжились с ним немножко и обрадовались, что никакую занозу задницами не поймали. А вокруг тишина такая сладкая и приятная, сверчки тихо-тихо стрекочут, собаки лают далеко-далеко в частном секторе. И рядышком берёзовая рощица тихонечко шелестит. Ветки так низко свисают, зелёными кончиками волочатся по пыльной земле. Слабый ветер подул и к нам на поле принёс смятую банку из-под газировки. Весь двор металлическим треском зазвенел ненадолго, звук этот от панельных и кирпичных стен отскочил и резко умер, когда ветер исчез. — Я вот так же без тебя по Моторострою гулял вечерами, — Тёмка сказал мечтательно и костяшками постучал по сухой деревянной поверхности. — Как бы занозу нам тут не поставить, Вить. — Гулял и чего? — нетерпеливо спросил я. — А дальше что? Один хоть гулял? — Один, да. А с кем мне? Ну, с Сёмкой разочек, и всё. А так, да, один. Гулял и вспоминал, как мы с тобой после твоего последнего звонка так же шалабродничали. Я знаешь, чего делал? — он вдруг на меня посмотрел и ярко заулыбался. — Глаза так вот закрывал, — он закрыл глаза и чуть-чуть помолчал. — включал в наушниках твою любимую музыку, песню про шаурму. И шёл. Иногда даже казалось, как будто ты рядышком идёшь, когда кто-то проходил мимо и курил. Тёмка глаза открыл, посмеялся немножко и спросил: — Я ненормальный, да? Совсем помешался? — Тём. Я у нас в части как-то раз сидел, там телик в углу стоял, и я случайно попал на повторы твоих любимых Букиных. Минуты даже не прошло. Только заставку услышал, и у меня вся морда тут же растаяла. Стою, как придурок, в соплищах весь, по телику там ржут, как кони. И тут майор заходит, говорит, «чё такое смотришь, чё грустишь?» — А потом? — Знаешь, как он на меня смотрел? Над Букиными он плачет. Больной. И ведь не объяснишь ему, да? — Как уж не объяснишь? — Тёмка плечами пожал. — Сказал бы, что это любимый сериал твоей девушки, например. — Не могу. Ты же знаешь, я врать не люблю. Мы поднялись с ним на холмик, на котором стояла его школа. Огромный заасфальтированный пустырь. Асфальт уже старый, неровный весь и волнистый, по всему полотнищу острые камни выпирали какие-то. Чуть подальше Тёмкина школа стояла, трёхэтажная, старая и облезлая. Из бежевых и красных кирпичей, с решётчатыми воротами, ведущими во внутренний дворик. А ворота все завалены каким-то хламом, досками и старой мебелью, и не пройти внутрь никак. Рядом со школой было одноэтажное здание теплицы с острой чёрной крышей. Так посмотришь, и не понятно даже, что теплица, окошек ведь даже нет. Склад какой-то. Дверь одна облезлая деревянная, а на стене почти выцветшая надпись сделана красной краской. «Выгул собак запрещён! Ночная автостоянка.» Я посмотрел на Тёмку с хитрым прищуром и спросил: — А зайцев? Зайцев-то можно выгуливать? Не знаешь? — Не-а, не знаю, — он ответил и плечами пожал. Тёмка шаркнул громко кроссовками и остановился возле кирпичной стены. Руки важно спрятал в карманах и уставился на красные облезлые буквы. — Ты чего застыл? — я тихо спросил его. — Да просто. Когда было шесть лет, с мамой тут гуляли и с нашим дядей Серёжей, ну, с лысым. Я усмехнулся: — Как будто я его знаю. — Первый раз я тут оказался. Прямо вот эта же надпись была, эта же теплица стояла. И школа моя вон там. Мама сказала, «вот, здесь будешь учиться на будущий год». Он резко вдруг замолчал и громко вздохнул. — А потом что? — спросил я. — Дальше-то что было? — Да ничего не было. Двадцатник уже почти. Надпись всё та же. Школа. Теплица так же стоит. Всё по-другому, а вроде и нет. Сам даже не знаю, чего такое сказал. Ерунду какую-то, да? — Нет. Не ерунду. Школьный двор остался позади, и мы с ним зашагали между свечными одинокими девятиэтажками. Небо ещё ярче и светлее стало, как будто не ночь, как будто вот-вот просыпаться пора. А на улицах никого, светофор на перекрёстке тихо мигал, пыль и тихий июньский ветерок будто пропускал по стёртой пешеходной зебре. Один раз только синие жигули проехали по спящим улицам, в арку девятиэтажного дома нырнули и исчезли. И всё опять стихло, опять в пении сверчков и лёгком ветерке всё утонуло. Только и слышно хруст наших кроссовок по сухому асфальту. Тёмка вдруг засмеялся и сказал мне: — Дома целая пачка писем лежит. Весь год тебе их писал, так прям не терпится тебе их отдать. Я на него нахмуренно глянул и спросил: — Чего? Подожди, ты говоришь, что писал мне письма, копил их дома и, вместо того, чтобы их весь год отправлять… сейчас все разом их мне отдашь? — Мгм, — он ответил и засмеялся. — Да ну это шутка такая из «Счастливы вместе», господи, Вить. Там одна тупая девчонка пришла на вечер встреч выпускников, и Светка такая сказала, «я ей всё это время письма писала, так не терпится ей их отдать». — И чего? Отдала? — Да, отдала. Встретились и письмами обменялись. Просто шутка смешная. Нет, я тебе письма все отправлял, ни одного не пропустил. — Ну слава богу, — я произнёс с сарказмом и цокнул. — Ладно хоть догадался. Мы сели с ним на лавочку возле подъезда свечной многоэтажки. Дом ближе к шестому этажу уже светился ранним летним рассветом, а нижняя половинка всё ещё в полумраке ночи утопала. Рябина в палисаднике шелестела, домофонная дверь с остатками содранных объявлений тихо мигала разбитым дисплеем. Вокруг подъезда банки пивные валялись, фантики из-под шоколадок торчали из зелёной ржавой мусорки. Тёмка громко вдохнул летнего воздуха и спросил: — Ты хоть рад, что дома, Вить? Что вернулся? — Конечно рад, чего уж глупости спрашиваешь? — Устал служить, наверно? — Мгм. Наслужился уже за восемь лет. — Точно, — он произнёс тихо и закивал. — Ты то в школе сначала в форме маршировал, то в армии. Сейчас-то всё, надеюсь? Больше никуда не убежишь? В военное училище какое-нибудь? — Да никуда я не убегу. Вон, к нам, в машиностроительный буду поступать. А ты? — И я не убегу. В ВГУ на журналиста пойду. — В центр будешь туда-сюда кататься? — Ну а чего? Я бы к вам туда, в колледж поступил, мне всё равно, но у вас там специальности все технические. Вообще ничего интересного нет, одни инженеры, конструкторы, маляры. Чего я делать там буду? Я опасливо осмотрелся и тихонько схватил его за руку. Тёмка резко дёрнулся, встрепенулся и глазами испуганными забегал по спящему дворику. Я спросил его: — Можно, что ли, иногда тебя буду провожать на учёбу? А он ещё крепче сжал мою руку и улыбнулся: — Прям в автобусе со мной будешь кататься? И вот охота тебе? — Охота. Можно, что ли? — Можно, конечно, — Тёмка плечами пожал и начал болтать ногами. — Вау, это что, меня мой молодой человек будет провожать до института? — Да, будет. Жалко тебе? Он подсел ко мне поближе и прижался к моей руке. — Не жалко, — сказал Тёмка и по ладошке меня погладил. — До сих просто не верится. Что лето, что мы с тобой, и что школа уже закончилась, и что будем отдельно жить. — Будем, — усмехнулся я. — Уже живём, Тём. Сейчас с тобой погуляем и домой ведь пойдём, да? — Да. — К нам ведь пойдём, а не к кому-то. Не к маме твоей, не к бабушке с дедушкой, а к нам. И никого там больше не будет. Да ведь? Он ничего не ответил и тихо кивнул. На меня даже не посмотрел, не хотел, наверно, чтобы я его мокрые глазки увидел. — И ведь правда никого там не будет, да? — Тёмка повторил хитро и на меня покосился, прищурившись. — Да. — А ты из армии только вернулся, — и ещё ближе ко мне подсел, совсем-совсем плотно ко мне прижался. — Соскучился, наверно, да? — Соскучился, — повторил я и плечами пожал, а сам чувствую, как рука его горячим теплом вся пылает и моей ладони касается. — Домой, что ли, пойдём? Он ещё хитрее заулыбался и ответил: — Ну пошли.***
Дома у нас так спокойно и тихо, уютно и тепло. Не холодно и не жарко, в самый раз. Воздух свежий и летний в квартиру задувался с балкона, ветер занавесками с цветочками шелестел, а ковёр на стене погружался тихонечко в бархат ранних солнечных лучей, пушистым золотом покрывался и сверкал пылинками, словно алмазами. Я вытащил из кармана пачку сигарет, снял джинсы, свернул их рулетиком и положил на стул возле прикроватной тумбочки. На кольцо ещё разок глянул и сразу вспомнил, что наутро его надо бы к ювелиру отнести или в ремонт обуви. Где-нибудь да починят, приварят, там ума особо не надо. Я плюхнулся на старую деревянную кровать и зашуршал пушистым покрывалом. Подушку как следует взбил и растянулся во весь рост. Хорошо так и спокойно, прохладно. Никто вокруг не храпит, потом и носками не воняет, лапшой с варёными яйцами тоже, и не трясёт, как в плацкарте. Впервые за год так сладко усну, сам даже своему счастью поверить не мог. Тёмка вышел из ванной в тёмно-зелёной майке и зашагал по пушистому ковру. Заулыбался, глядя на меня, и плюхнулся рядом в кровать, я чуть в воздух не подскочил. — Тише ты, лошадёнок, — посмеялся я и накрыл его одеялом. — Сам-то спать хочешь? — Хочу, — ответил он и вжался поглубже в мягкую подушку. — Я вчера весь день готовил, тебя ждал. Не спал, а тебя ждал, слышишь? — Слышу. Дождался, что ли? Он подлез поближе, на грудь ко мне лёг и в сторону отодвинул широкую плетёную цепочку с крестиком. — Дождался, да, — тихо ответил он и в шею меня поцеловал. — И я дождался, — так же тихо сказал я и погладил его по плечу. Тёмка как будто специально задёргался, так хитро на меня посмотрел и заёрзал внизу одеялом. Ко мне всё плотней прижимался и задел пальцами резинку трусов. — Ладно, спокойной ночи, Вить, — сказал он, в нос меня поцеловал и на бочок повернулся. Одеялом накрылся с головой и замолчал. Лежит и не шелохнётся, как будто даже не дышит, умер совсем. Только кудряшки и торчат на краешке подушки. Меня только раззадорил. Я повернулся на бок, лицом к его спине, и поближе прижался. Краешек одеяла поднял и под него туда прямо залез. Тепло у него так под одеялом, кожа вмиг покрылась мурашками, когда я к его спине прикоснулся. — Чего ты? — Тёмка хитро прошептал и совсем чуть-чуть на меня обернулся. — Ничего, — я ответил и в плечо его поцеловал. — Лежи знай. Он опять за краешек одеяла схватился и зарылся под ним весь с головой. Играется со мной и дразнится, весело ему. — Ты точно спать хочешь, Тём? — я спросил осторожно, совсем немножко стесняясь. — Как ты решишь, — он ответил и прыснул смехом. — Сам-то уснёшь? Я тихо замотал головой и ещё сильнее к нему прижался. — Нет. Не усну. — Вот и хорошо. Так плотно я к нему прижимался всем телом, что сам даже весь задрожал. Нетерпёжка какая-то будто верх взяла над короткостриженой тупой головой. Сильно-сильно к нему прижимался, рукой осторожно по спине его гладил, шуршал старой простынью под тёплым одеялом и всё больше и больше наглел. Так обнаглел, что в его жгучем тепле резко вдруг очутился. — Ай, — заскулил Тёмка и уткнулся лицом в подушку. — Прости, — прошептал я и за ушком его поцеловал. — Больно? Он похлопал меня рукой по спине и ответил: — Нормально всё. — Точно? — Точно. — Я быстро, правда. Он тихонечко засмеялся и неловко спросил: — Откуда знаешь? — Тише, Тём. Так тепло и комфортно стало под одеялом. Пожар по всей крови прям разжигался, а внизу сильнее всего сладко кипело и пламенилось. Тёмку за руку крепко держал, ладошку его мягкую и гладкую сжимал своей мозолистой лапой и тихонько на ушко ему дышал. И внизу всё теплей и теплей становилось. Так тепло стало, что рука сама крепко сжалась и ему даже больно, наверно, сделалось. И тихий вздох над ухом у него резко зашелестел, а потом ещё один и ещё. Лежал и терпел, давал мне этой банальной нехитростью насладиться. Сладкой приятностью всё тело скрутило и запульсировало, и в голове вдруг чувство стыда какое-то поселилось. Эгоизмом тупым всё сознание затянуло. Закипело молочной пряностью. Расплавленным серебром забурлило и заструилось платиновой рекой. — Заяц, — вырвалось у меня вместе с поцелуем в его плечо. — Извини, ладно? Он разжал краешек смятой простыни и глубоко вздохнул. Меня по руке нежно погладил, по руке, которая его обнимала и к моему горячему телу аккуратно прижимала. — Целый год ждал? — Тёмка ехидно спросил и засмеялся. — Доволен, что ли? — Доволен, да. Лежит всё и хохочет, моську свою прячет в подушку вместе с яркой улыбкой и дёргается в смешливых припадках. — Ну чего ты, а? — сказал я и за ушко его куснул. — Ничего. Смешной ты такой, конечно. Джентльмен прям. Я перевернул Тёмку на спину и всем телом над ним навис. — Да? — я хитро спросил и застыл прямо над его носиком. — Я ведь и по-другому могу, Тём. — Хоть бы показал, а то одни разговоры, — он всё издевался надо мной. — Показать, что ли? — Как хочешь. Я-то чего? Он опять повернулся на бок, мордой в подушку уткнулся и еле разборчиво пробубнил: — Моя доля нехитрая. — Больно болтать, смотрю, любишь. Тихая ночь и сладкая, тёплая и прохладная одновременно. Страстью незамысловатой в жилах хмелилась и звенела в ушах Тёмкиным смехом. Шёпотом берёзовых листьев за окном шебуршала и через окна светила ранней зарёй. Каждый неловкий вздох в этой заре растворялся и терялся в песне тёплого лета. — Подожди, Тём, — тихо прошептал я и выбрался из-под одеяла. Икону на прикроватной тумбочке отвернул лицом к стене. И крестик на шее назад перекинул.***
С утра я проснулся от тёплого ощущения на правой ноге. Золотистый бархатный лучик пробивался сквозь занавески и приятно обжигал кожу. На второй половине кровати постельное бельё и простынь смяты, никого нет. Тёмка куда-то убежал, в ванную, наверно. А в квартире так спокойно-спокойно, свежо и прохладно, всё какой-то приятностью наполняется. Занавески совсем тихонечко колышутся на ветру, балкон открыт, и дверца еле заметно покачивается и блещет в глаза солнечным зайчиком. А во дворе мелочь детсадовская вопит, смеётся, визжит, а воспитательница на них орёт. Дорога иногда машинами шелестит, редко совсем, а потом опять смолкает. Тишь и гладь утреннего двора. Двора, который скоро, дай бог, моему сердцу станет родным. Первым делом рука на прикроватную тумбочку упала, попыталась кольцо в пакете нащупать. А кольца не было, только икона Виктора и смятые фантики от жвачек лежали и мелочи несколько ржавых монеток. Ни кольца нет, ни пакета. Я вскочил с кровати и стал шарить по полу, рукой под кровать залез, фонариком на телефоне посветил, за тумбочкой всё проверил. Нигде кольца не было. Мистика какая-то паскудная. — Тём! — крикнул я на всю квартиру и посмотрел в сторону ванной. И никто мне не ответил. — Тём, ты тут? И опять тишина, только шелест ветра с балкона и звонкий детский смех за окном. Я надел шорты и зашагал по старому истоптанному ковру в сторону ванной. Дверь приоткрыта, свет не горит. Щёлкнул выключателем и внутрь заглянул. Никого. Плитка старая, белая, где-то разбитая, где-то с плесенью. Батареи холодными крашенными змеями извивались по стенке, словно железные виноградные лозы. Унитаз тихонько журчал водой из бачка и ржавой полоской у самого слива переливался в свете одинокой лампочки под потолком. И ванна без занавесок, совсем пустая и одинокая, только два шампуня стояли в углу с облезлой старой мочалкой. Не обжито ещё ничего, видно, что только на днях сюда заехали. А Тёмки-то нет. Я вышел на балкон и обжёгся приятным теплом золотистых лучей. Всей кожей июньское солнце почувствовал, приятно так и уютно сделалось. И сигарета будто бы слаще обычного задымила, будто ярче кончиком своим светила. Не дым ядовитый в безоблачное небо выпускала, а будто волшебный туман невесомыми нитями. Туман родного и спокойного лета. Так красиво здесь, оказывается, днём. Ночью-то мало что видно, хоть фонари бархатом своим и пылают и улицы, вроде как, освещают. А днём совсем здорово. Утром особенно. Листья клёнов и тополей под окном на лёгком ветру шевелились и поблескивали белыми красками в ярком солнце. Воздух жаркий, душный совсем немножко, а ветер его свежестью разбавлял так умело, ласково так морду лизал прохладным дыханием, а потом опять затихал, давал мне согреться в знойных лучах. Потом опять приходил и опять охлаждал. Умный ветер какой, знает будто, когда его ждут. И вид за окном такой спокойный, но по-своему оживлённый. Не скучный совсем. Вроде ничего и не происходит, Моторострой лениво, по-летнему просыпается, деревьями шелестит и кустами, хрущёвскими балконами облезлыми ржаво сверкает в лучах июньского солнца, а всё равно есть на что посмотреть. Есть над чем залипнуть с сигареткой в руке, когда на сухих деревянных перилах повиснуть охота и взглядом утонуть в утреннем умиротворении. Дети во дворе садика шумят, суетятся, бабульки с тележками и сетками на рынок идут макароны искать на рубль дешевле, мужик какой-то с машиной возле гаража ковыряется, а другой мужик на него смотрит с балкона третьего этажа, волосами на брюхе светит и радуется, наверно, что в такую жару дома сидит, а не под корытом валяется на пыльной земле возле детской площадки. С маслом возиться не надо и с гайками горячими ковыряться не нужно. Кольцо. Про кольцо сразу вдруг вспомнилось. Я выкинул бычок в окошко и вернулся в прохладу нашей квартиры. Взглядом ещё раз всё важно окинул и тяжело вздохнул. Посеял кольцо и уже не найду, чувство какое-то мразотное вдруг на душе разожглось и оскотинившимся огнём запылало. По башке по тупой врезать себя захотелось. — Мам, — вдруг тихо вырвалось у меня, когда задницей беспомощно плюхнулся на кровать. — Помоги найти, а? Ты же видишь, ты же знаешь, где. Дурак, посеял куда-то. Ну помоги, пожалуйста, прошу тебя. И шёпот ветра был мне ответом, и гул мотора старых жигулей за окном насмешливо прозвенел. Я пришёл на кухню и зашагал по холодному линолеуму к холодильнику. А там пусто, еды совсем нет никакой. Кетчуп старый стоял, майонез, специи какие-то и две картофелины сырые. С Тёмкой вчера весь его ужин спороли, ничего не оставили. Тарелки только грязные и кастрюли в раковине валялись и пятнами с жиром сверкали. В комнате тоже еды никакой, только армейский сухой паёк лежал в сумке, и тот трогать нельзя. Для Ромки оставлю, обещал же ему. И так вдруг сожрать этот паёк захотелось, на языке сухой вкус печенья с топлёным молоком вдруг быстро сверкнул. Я расселся по-турецки на жёстком колючем ковре и пододвинулся к телевизору. Выключенный стоял и весь пыльный, старый и выпуклый. Морду мою тупую показывал в блестящем экране. А под телевизором видик томился с надписью «AIWA», а рядом сега вся спутанная и в проводах валялась. Ушастый из дома притащил. И дня прожить без своих старых кассет не может. Занавеску в ванную не повесил, зато приставку с кассетами уже притараканил. Смешной и глупый такой, ребёнок ещё. Пальцы сами с интересом побежали по вонючим пластиковым боковинам старых картриджей. Какие-то ровные, какие-то нет, где-то обгрызено, а где-то ещё глянцевой новизной переливается. «Черепашки Ниндзя» наши любимые, в которые Ромка обожает играть, «Голдэн Акс», «Приключения Мультяшек: Сокровища Бастера», «Кул Спот», «Парк Юрского Периода» в двух частях. Одна скучная и сложная, а другая повеселее и пободрее, где динозавров уже убивать можно. И «Дельфин Экко» Тёмкин любимый. Глупая игра и идиотская, сложная такая, до инсульта доведёт кого хочешь. На уровне с Атлантидой и машиной времени раз тридцать попробовал запрыгнуть, а всё равно куда надо не долетел. А уж когда в кольца нужно было попасть, так вообще чуть давление себе не нагнал. Кольца. В игре про дельфина. А маминого кольца-то нет. Потерял, идиотина. Сам-то не умнее дельфина буду. Опять на диван сел и за башку почти лысую схватился. В пол смотрю, в старый примятый ковёр, пальцами, как дурак, шевелю и тяжело выдыхаю. Стал глазами по комнате бегать, искать, чем отвлечься. Из Тёмкиного рюкзака уголок книжки торчал. Обложка знакомая такая, зимняя, со снежной вьюгой. И буквы названия красные, яркие, а на обложке парнишка в тёплой вязаной шапке. Я подошёл к рюкзаку и книжку из кармана достал. Артём Мурзин. «Когда навоется метель». Тёмкина книга, которую он про нас написал. Всю мою жизненную историю слизал, про себя написал, почти ни грамма не выдумал. — Не хочу врать и пыжиться, — говорил он мне. — Хочу, чтоб как в жизни всё было. Так и написал и почти нигде не соврал. И по прогулкам нашим прошёлся, и про посиделки на крыше шестнадцатиэтажки наши с ним написал, про маму мою и про мой уход в армию. Для кого только писал, непонятно. Несколько копий себе распечатал и Сёмке, другу своему, одну подарил. Смешной такой и глупый, графоман мой ушастый. Замок вдруг громко зазвенел на всю квартиру. Тёмка пришёл. Тяжеленный пакет с продуктами на пол поставил и дверь закрыл. Куртейку свою джинсовую скинул и на меня грустно глянул. — Ну вот, — сказал он расстроенно. — А я думал, ты спишь. — Куда ходил-то? — спросил я и в коридор к нему вышел. — Да пожрать нам взял. Вчера не подумал, на утро нам даже ничего не оставил. Так уж, йогуртов взял, колбасы, сыра. Хоть бутербродов сделаем. Ты не ел ещё? Я схватил тяжёлую сумку, на кухню её потащил и по дороге ответил ему: — Так нечего жрать-то, Тём. — Ну вот, значит, щас сделаю нам. Сиди пока. Он подошёл к раковине и тарелками загремел. Искал нам чистую посуду, смотрел, где ещё чего осталось. В холодильник залез, на кетчуп презрительно глянул и обратно его запихнул. — А ты картошку в бутерброды кладёшь, нет? — Тёмка спросил и голову задумчиво почесал. Я посмеялся: — Да чё уж, Тём, давай голубя придушу и пожарим. Вон, на балконе штук пять утром сидели. Он подошёл ко мне, ярко заулыбался и мило сказал: — А зачем, Вить? Мы же цивилизованные люди, сожрём так. — Я понял. Это из той серии Букиных, где Гена им кондиционер покупал. Даша спросила, «а что с этими продуктами вообще делают?» Гена ей ответил, «знаешь, в некоторых диких семьях их-вообще-то готовят.» А она ему сказала… И тут мы с ним хором выдали: — Мы же цивилизованные люди, сожрём так. Тёмка засмеялся, как дурачок, и стыдливо взгляд в сторонку увёл. — Ты всё запомнил? — удивился он. — Когда успел выучить, а? — Тёмка. У меня целый год был. Постоянно смотрел и пересматривал. Как уж тут не выучишь? Я зарылся в сумке с продуктами, стал потихонечку колбасу доставать, сыр, яйца, бутылку молока с синей этикеткой. А Тёмка стоял, оперевшись на тумбочку и руки сложив на груди, и задумчиво как-то на меня смотрел. Улыбался едва заметно и будто радовался нашим глупым нехитрым моментам. Я на него глянул и тихо произнёс: — За этот год было мало ниточек, которые связывали с тобой, Тём. Письма твои и… и сериал этот твой любимый, дурацкий. Он тяжело вздохнул и ответил: — У меня тоже. Тоже только письма и… сигареты иногда поджигал и нюхал. — он вдруг рукой махнул и стыдливо отвернулся. — Ой, не спрашивай даже, совсем кукушка поехала. Четыре яйца мне дай, а? Или пять? Тебе сколько делать? Руку мне протянул, чтоб ему коробку с яйцами дал, а сам на меня даже не смотрел. Слов своих стеснялся и глупых, как ему казалось, поступков. Сигареты он нюхал, пока меня не было. Не нюхать, а курить надо. Ребёнок ещё совсем. Хоть и старше меня на несколько месяцев. Тёмка разбил над сковородкой яйцо и с улыбкой сказал: — Дон Блут, ну, который «Все псы попадают в рай» сделал и «Землю до начала времён», всегда говорил, что история, достойная рассказа, — это история про малыша, который ищет дорогу домой. Да у него все мультики про это, если так подумать. И «Анастасия». И «Псы» и «Земля». Везде какие-то мелкие дети дорогу домой ищут. Я нажал на кнопку на электрическом чайнике, сел на холодную табуретку и спросил его озадаченно: — А ты это к чему сейчас? — Да ни к чему, — Тёмка пожал плечами и склизкую скорлупу выбросил в ведёрко под раковиной. — Разговор наш вчерашний вспомнил. Точнее, не вчерашний, а ночной. Когда я тебя спросил, рад ли ты, что домой приехал. Что путь свой, по сути, закончил. — Да, закончил, — сказал я и закивал. — Домой прибыл, только я уже не ребёнок. По Дону Блуту я, оказывается, живу, да? Тёмка второе яйцо разбил и снова плечами пожал: — Наверно. Плохого-то в этом нет, да ведь? — Помнишь, Литтлфут в мультике великую долину искал? Он схватил розовую палку колбасы и с улыбкой ответил: — Помню, конечно. Сто раз смотрел. А что? — Да ничего, — я взял подсохшее печенье и откусил кусочек. — Глупость, наверно, скажу, но… как будто, знаешь, сам как будто тоже всю жизнь великую долину ищу. Тёмка вдруг замер, на меня задумчиво глянул и тихо спросил: — И как? Не нашёл ещё? — Нет. Ещё не нашёл. Сидели с ним потом и яичницу ели, так просто, тихо и по-домашнему. Молча чавкали на всю кухню и хлюпали чаем, слушали детский визг за окном и далёкий собачий лай. Сам то и дело на Тёмку косился, на руки его внимательно поглядывал. Так же дрожали, как раньше, вилкой иногда будто бы даже мимо еды промахивался, потом тихонечко цокал и себя поправлял. — Чего ты смотришь? — он подозрительно спросил меня и брызнул кетчупом на еду. — Да ничего, — я посмеялся и глянул на кружку с зелёно-желтоватым чаем. — Истории тебе армейские рассказывать или нет? Тёмка цокнул и заулыбался: — Ну давай уж, чего теперь. — Да просто вспомнил. Как мы с ребятами за неделю до дембеля, когда в библиотеке сидели, прямо напротив пункта управления, напились и… — я хлюпнул чаем и ещё сильнее по-идиотски засмеялся. — Чтоб не спалили, что пьяные, ссали прям из окна. Тёмка застыл с трясущейся вилкой в руках. На мою чашку с чаем озадаченно глянул, потом на свою, и на меня глупо уставился. — Ну а чего? — я пожал плечами и съел кусок жареной колбасы. — Неделя до дембеля осталась, ну. Если бы спалились, нас бы на неделю на губу закатали. Губа — это… — Гауптвахта, да, знаю я. Чего уж, я прям у тебя совсем дурачок, что ли? Я тихо посмеялся: — Нет. Не совсем. Короче, да, набухались, и там уже старший лейтенант начал в дверь долбиться. Увидел, что мы пьяные, и сказал, «всё, идите в казарму». Ничего даже нам не сделал. Может, потому что я с замполитом ошивался, кто его знает. Тёмка трясущимися руками взял кружку с чаем, глянул на неё, сморщился маленько и спросил: — Получается, зря из окна ссали? Могли бы нормально в туалет сходить? — Получается, что да. Зря. — И чего, ты теперь мне будешь свои армейские истории до старости рассказывать? Он вдруг засмеялся, а я громко цокнул, страдальчески выдохнул и пробубнил: — Ой, простите, пожалуйста, куда мне до ваших шуток из старых ситкомов. — Да шучу я, господи, — сказал Тёмка и руку положил на мою ладонь возле тарелки. — Рассказывай, ладно? Я всегда слушать буду. — Даже такие мерзкие? — Особенно такие мерзкие, Вить. Такие мерзкие только я буду слушать, больше никому их только не рассказывай, договорились? — Договорились. После еды с ним плюхнулись на кровать. Лежали в тепле друг дружки, нежились мягким Тёмкиным пледом и кожей ловили приятные солнечные лучи. А в голове совсем пустота поселилась, ни мыслей, ни планов, ни забот никаких. Только и хотелось, что с ним так проваляться всё лето, проваляться и ни о чём не беспокоиться. Бездумно по району шататься, по красивым местам всяким ездить, на речке купаться, на даче отдыхать. Чтоб всё было так, как тем летом должно было быть. Тем летом, которого я и себя и Тёмку лишил из-за своей безответственной глупости. — Тём? — тихо сказал я и повернулся к нему лицом. — А ты кольцо случайно не видел? Он тоже ко мне лицом повернулся и ответил: — Видел. Оно у меня. Спасибо, что напомнил. Тёмка с дивана вскочил и умчался в коридор, в карман своей сумки залез и достал оттуда свёрток полиэтиленового пакета. Вернулся в комнату и мне его осторожно протянул. Я развернул шебуршащий комок, кольцо достал и к самому носу его поднёс. Как новое, так же тихо почерневшим серебром переливалось и надписью «Спаси и сохрани». А внизу, у той части, что всё время под пальцем, шовчик такой был, едва заметный. — Я просто ночью увидел, — сказал Тёмка и робко стал топтаться на месте. — Заметил, что оно сломано, подумал тебе сделать сюрприз. Хотел, чтобы ты проснулся, а оно уже опа, и целое. Я надел кольцо на палец, заулыбался и сказал ему: — Ты посмотри-ка, взял и кольцо у меня утащил. Бандит ушастый какой, а. Ну-ка, иди-ка сюда. Схватил его крепко-крепко и к себе прижал, так сильно его прижимал, пока он пищать и извиваться весь не начал. — Ну ладно, Вить, чего ты? — разнылся Тёмка и попытался вырваться. — Знаешь, чего в армии с крысами делают? Он на меня так жалобно посмотрел и весь нахмурился. — Да шучу я, господи, — ответил я и по голове его сильно потрепал. — Хоть бы мне сказал, Тём, ну? — Сам же рано проснулся, сюрприз себе испортил. Спать надо было. Я обхватил его гладкие щёки шершавыми ладонями, совсем близко к нему прислонился и тихо сказал: — Ты, когда спишь, так смешно дёргаешься. — Дёргаюсь? — Мгм. Так вот прям, лапками своими делаешь, — и я специально задёргал рукой, чтоб ему продемонстрировать. — Вот так делаешь. Как заяц прямо. Тёмка опять весь расстроился, ко мне всем телом прижался и носом уткнулся в футболку. — Прости, — он сказал тихо. — Я знаю, что дёргаюсь, это, наверно, часть моего тремора. Ты точно не хочешь, чтобы я… Я перебил его: — Нет, Тём. Ничего не пей. Понял? Ничего не делай, прошу тебя. Дрожи сколько хочешь. Стояли с ним посреди комнаты на старом сухом ковре с тонким синтетическим ворсом и молчали. Слушали визг ошалелых стрижей за окном, в утренних лучах июньского солнца грелись приятно и в глаза друг другу смотрели. Столько хотели, наверно, сказать, а не сказали. Всё не словами как-то у нас, а взглядами, движениями, даже вздохами иногда. Ртом говорить любый дурак сможет, а ты попробуй вот так, чтобы молча всё понимать. Так глубоко и сильно друг друга нужно познать, чтоб с полшороха во всём разобраться, чтоб слово ещё не закончено, а уже вся фраза целиком стала понятна. — Ладно, я щас вернусь, — сказал Тёмка и двинулся в сторону коридора. Я схватил его за руку и испуганно спросил: — Куда ты? — В туалет схожу. Чего уж ты прям? Я подошёл к нему и ещё крепче к себе прижал. По спине его стал гладить, по волосам кудрявым, пушистым, и тихо произнёс: — Пока не ходи, ладно? — Да почему? — пробубнил он моськой, прижатой к моей груди. — Потому что. Потом сходишь. Стоял, стоял, всё молчал, а потом вдруг как захохочет. Как ненормальный на всю квартиру засмеялся и в меня ещё крепче вцепился. — Я понял, да, — сказал Тёмка и на меня посмотрел глупыми заячьими глазами. И всё хихикал стоял, непонятно уже, то ли от смеха так дёргался, то ли припадок какой-то словил. — Ну чего ты всё ржёшь, ну? — я протянул жалобно и весь раскраснелся. Тёмкин глупый смех ещё долго звенел в толстых хрущёвских стенах. С шёпотом кленовой листвы за окном перемешался, с писком стрижей и воем машин. И в голове у меня, кроме летней прохлады, ничего будто и не было. Прохлада летняя и надежда на наше с ним долгое лето. Лето, которое самым тёплым и родным для нас станет. И однокомнатная наша квартира на четвёртом этаже палатами замка сделается, и колючий ковёр на стене станет персидским и дорогущим, а выпуклый экран телевизора засияет в наших сердцах серебряным полотнищем кинотеатра. Только нам вдвоём всё лето будет сиять.
