Глава 5. "Человек в невысокой избушке"
25 февраля 2023 г., 05:30
V
Человек в невысокой избушке
Ташовка. Старая маленькая деревня. Стоит и родной любовью пылает среди зелёных пушистых лугов. Домик на даче у Олега старый такой, на честном слове держится. Глаз царапался об зелёные облезлые деревяшки. Шиферная крыша вся уже давно проржавела, отражала солнечные лучи оранжево-коричневой плоской тушей. Крыльцо поросло какими-то лианами, они извивались зелёной лапшой с сочными листиками от самой крыши до ступенек. А рядышком стояла бочка, старая и гнилая, с дыркой посередине. Ни воды в ней, ни добра никакого, один воздух деревенский и серые клочки паутины. — В тот раз с тобой так в домик и не зашли, — сказал мне Тёмка. Он остановился в высокой траве у самого дома, скинул на землю свой тяжёлый рюкзак и потянулся во весь рост, к самому солнышку потянулся и на меня с улыбкой посмотрел. — Ночью не околеем? — спросил я его, снял кроссовки и прошёлся босиком до самого пыльного крыльца. А он плечами пожал. Может, и околеем, а, может, и нет. Не знает он. — Всё вот это надо будет полить? — спросил меня Тёмка и обвёл взглядом весь огород, рукой провёл по огурцовой рассаде под окном, листочек один сорвал и бросил на землю. — Мгм. С лопатой ещё немножко побегать надо, прополоть даже что-то попросил. Я уже не помню, потом Олегу позвоню, спрошу. Он глянул на ржавое корыто с мутной водой и с россыпью шустрых красных червячков на самой поверхности, поморщился немножко и спросил: — Этим умываться-то хоть можно? Про пить я даже не спрашиваю. — Умывайся, — я ответил с усмешкой. — Глаза только закрывай. А то эта вертячка ещё в тебя заползёт. — Ладно, на речке потом умоюсь. Он подошёл ко мне и сел рядом на лавочку, руки сложил на коленки, как старый дед, и куда-то вдаль посмотрел. Под свирепым солнцем уши свои большие грел, мелодию какую-то напевал и вздыхал тихонечко. Как и я, наверно, не хотел деревенскую тишину портить. Распевы петухов слушал вдали, стук топора по старому пню, людской галдёж на соседнем участке. Через два дома от нас начиналась берёзовая рощица, красивая такая, пушистая и зелёная. Мишурой переливалась на ярком солнце и тихо шепталась обвисшими ветками. В небе ни облаков, ни туч, лишь синяя одинокая гладь и уголёк солнца над самой головой. В зените завис и землю знатно прожаривал. Маревом наполнял душный воздух. Я стянул с себя футболку и повесил её на трухлявую перилину у крыльца, остался в одних джинсовых шортах. Тёмка сразу на меня покосился и робко заулыбался. — Сними тоже, — я сказал ему. — Загоришь хоть немножко. А то весь бледный. — Не хочу, — он ответил и весь засмущался. — Обгорю ещё. Потом, может, сниму. — Кого стесняешься? — посмеялся я над ним. — Девок тут нет, одни бабки, дедки. — Тебя стесняюсь. Буду тут перед тобой худющий ходить. — А то я не видел. За всё время-то уже насмотрелся. И ты нормальный, понял? Не поверил мне, взгляд свой задумчиво опустил и на старые дырявые калоши уставился. Ветерок вдруг совсем тихо подул, брызнул на нас ароматом прохлады с речки, цветами какими-то вдруг запахло. Ненадолго совсем, на мгновение. И опять духотой всё накрыло, опять мухи в ушах зазвенели, разлетались перед глазами и бесстыдно садились на нос. — Мы на эту дачу с седьмого класса приезжаем, — сказал я Тёмке. — Я, Стас, Олег. Первый раз, когда сюда приехали, с ночёвкой остались. На одном диване втроём все спали. У Стаса портативный маленький DVD-плеер был, мы там мультики, фильмы всякие включали. Всю ночь не спали. Потом ещё в клуб иногда ходили. — В клуб? — переспросил он меня удивлённо. — Да в этот уж, в деревенский. Тут, в Ташовке, недалеко. Девки по городским парням же с ума сходят. — Не знал. — Сходят, сходят. Ещё как. Шмотки какие-нибудь более-менее приличные не с рынка наденешь, так они всё. Забирай меня и увози к себе в город. Тёмка схватился за краешек своей жёлтой клетчатой рубашки, на меня чуть обиженно посмотрел и жалобно пробубнил: — У меня эта рубашка с рынка. Хорошая ведь, чего ты? И я засмеялся, ничего ему не ответил. Я рукой провёл по своему ёжику волос и едва не обжёгся. Будь здоров уже напекло, пора и в прохладу, квасу ледяного попить и отдохнуть на старой пыльной кровати. — Вить, — тихо произнёс Тёмка, как будто мои мысли услышал. — Есть не хочешь? Я глянул на него с хитрой улыбкой и спросил: — Проголодался уже? — Мгм. Сам-то хочешь? — Хочу. Пошли в дом. В доме прохладно и уютно. Пряностью советской пахло, мебелью старой, ковром с цветочками на стене. Во всю стену висел рядом с кривой кроватью. А на кровати подушки пирамидкой выложены и белым кружевным покрывалом накрыты. Мама так раньше делала, давно-давно, когда ещё в деревне далеко от Верхнекамска жили. Олег как будто нас ждал, специально к нашему приезду с родителями здесь прибрался. Тёмка забежал в комнату, рюкзак свой швырнул на пол и огляделся, сказал так радостно: — Ого, здесь уютно. Как у нас в деревне. Так прям… Аутентично. Да? Я наступил на скрипучую половицу и под ноги посмотрел. Закивал ему в ответ. Ковёр такой приятный, старый, плотный, хрустит под ногами, но гладкий на ощупь. И прохладный, прямо как комната. — Здесь будем спать? — спросил он меня и уселся прямо на тонкое синее покрывало на кровати, чуть стопку подушек не снёс. — Здесь, да. Боишься, что места не хватит? — Я же не привередливый у тебя. Он скрипнул кроватью и зашагал в сторону кухни, пригнулся у низкого дверного косяка и сказал: — Пойду сумки выложу. Стены холодные, прохладные, хоть и жара на улице. Неровные, в бежевых светлых обоях с извилистыми линиями и красными букетиками цветов. В глазах даже от этих букетов рябило. И запах такой стоял, сладкий, приятный, домашний и добрый. Бабушкой какой-то пахло, хоть бабушка здесь никогда и не жила. Вещами затхлыми пахло, гниющим алоэ на круглом столе с кружевной скатертью. Клубами пыли в лучах солнца пахло. В воздухе пыль летала сверкающими алмазами, всё застилала тонким изумрудным туманом. На трельяже у окошка с низким подоконником стояла старая швейная машинка. Здоровенная такая, деревянная. Белой тряпкой с узорами накрыта. А под столом аккордеон валяется, лежит тоскливо и грустно на холодном полу и давно уже не звенит и не поёт песни. Часы между окнами громко тикали на весь дом, каждую секунду уши сотрясали своим звоном. Воробьи надоедливо щебетали за окном, с одной ветки ирги на другую перескакивали, в окошко мне смотрели и будто просили пустить в сладостную прохладу. — Вить, что выкладывать, а что в холодильник убрать? — голос Тёмкин с кухни послышался. — Овощи только оставь, — я ответил ему. — Остальное всё убирай. Я щёлкнул выключателем в уголке между окном и ковром на стене, и комната вся осветилась слабым светом от крохотной люстры. Хоть не в темноте будем спать, и то хорошо. Дом-то старый, чего угодно можно ожидать. Счётчик вроде работал, висел у лакированного старого шкафа и крутил киловатты. Чёрный весь и краской заляпанный, наспех красили, неаккуратно совсем. Тёмка робко зашелестел кружевной занавеской в дверном проёме. Стоял, на меня смотрел жалобными глазами и топтался на месте. — Вить. Есть очень хочу, — он сказал мне тихо. — Салат сделаешь? Воздух на кухне весь свежестью заискрился, сочной прохладой и зеленью наполнился. Тёмка зачерпнул ложкой салат из пластиковой миски и себе в кружевную тарелочку наложил. Ложку облизал и обратно засунул. — Поросёнок, — я тихо сказал ему и заулыбался. — А чего? С тобой-то можно. Если б на людях были, тогда да, тогда поросёнок. И захрустел на всю кухню свежими овощами. Огурцами и помидорами захрустел, в сметане обляпался весь и на красную скатерть немножко накапал. Я достал из пакета пушистую зелёную охапку и протянул ему: — Укроп бери. Это свежий, с их огорода. Он взял тоненький пучок и сказал мне: — Я немножко поем. С детства его не люблю. — Почему? — Не знаю, — он пожал плечами и хлебнул квасу из надколотой кружки. — У меня в садике как-то застрял в зубах, меня потом какой-то мальчик дразнил. — Как дразнил? — Не помню. Просто говорил, типа, фу, смотрите, у него укроп застрял. Дурак какой-то. И опять захрустел на всю кухню. Своим звонким хрустом тонкие стены будто сотрясал, старый трельяж с умывальником, печку белую в углу и покосившийся стол, за которым мы сидели. Лента с прилипшими мухами так низко над нами висела, я чуть волосами к ней сам не прилип. А в открытое окошко заглядывала ветка рябины, шелестела на ветру и будто игралась белой занавеской, солнечных зайчиков по полу разгоняла. Красоту в кухне наводила своим шелестом, воздух оживляла приятно. — А тебя как-нибудь дразнили? — спросил меня Тёмка и облизал ложку. Ещё салата себе наложил, корочку хлеба схватил и большущий кусок зубами оттяпал. — Дразнили, — тихо ответил я ему, а сам в кружку с квасом уткнулся и громко захлюпал, лишь бы от вопроса уйти. — Как называли? — Ладно, Тём, ешь сиди. — По-дурацки, да, как-нибудь? Что-нибудь с фамилией придумали? Типа, Катайка? Я засмеялся: — Катайка? Дурость какая. Нет, ничего мне с фамилией не придумывали. — А как тебя дразнили? — он всё не успокаивался. — Тём. Ну хватит, а. Он на меня хитро посмотрел, заскрипел громко стулом и сказал: — Ладно. Потом как-нибудь расскажешь. — Не расскажу, — я пробубнил негромко. — Расскажешь, расскажешь. Два года уже почти знакомы, кого всё стесняешься? И Тёмка вдруг замолчал. Салатом вдруг перестал хрустеть и замер с ложкой у самого рта. Тихонько так ей дрожал и смотрел куда-то в окно. — Чего ты? — Ничего, — он тихо ответил мне и заулыбался. — И ведь правда два года почти. Два года, Вить. В ноябре будет. Я даже и не помню уже, как без тебя жилось. — Я помню. — Как? Не вопрос задал, а тишину летнюю уничтожил. Прохладу дачную разорвал, шелест рябины убил за окном. — Как жилось, Вить? — не унимался Тёмка. — Плохо жилось. Пусто. Он заулыбался мне своими сверкающими каштанами и по голове меня потрепал, пальцами проскользнул по короткому ёжику. — Ты когда-нибудь волосы подлиннее носил? — Тёмка спросил меня и прищурился. — У тебя на всех фотографиях такие короткие. Почти нет. — Лет в одиннадцать, может. Ещё до кадетской школы. А потом всё. Потом только вот так стригся. Как-то привык уже. — Сейчас-то можно и чуть-чуть отрастить. Ни школы, ни армии больше нет. Тёмка иногда не слова говорит, а сердце пулями в решето превращает. Глупость какую-нибудь сболтнёт, а на душе заскребёт похлеще, чем от ядовитых оскорблений. Ещё и горечь останется где-то в самой глотке и на кончик языка расползётся. Не говорит, а травит иногда. Приятно так травит, правдиво и точно. И не обидишься ведь. На жизнь обижаться надо. — Ни школы, ни армии больше нет, — я повторил за ним и закивал тихо. — Это ты точно сказал. Ближе к трём, когда солнце чуть подостыло, мы с Тёмкой пошли в огород. Он наконец рубашку свою снял и на пояс её повесил. Бегал за мной по всему участку и загорал, через час уже зарумянился немножко, тёплым стал и горячим чуть-чуть. — По огурцам с лейкой пройдись, ладно? — крикнул я ему через весь огород и пот со лба вытер. Он схватил старую железную лейку и в чёрных калошах зашагал в сторону грядок с огурцами. Смешной такой, деловой весь, перчатки белые нацепил, чтоб занозу не словить. Как будто дрова колоть его заставили. Тяжелее лейки ничего ему не дам, пусть лишний раз не напрягается. Я подошёл к ржавому корыту и зачерпнул ледяной воды, лицо окатил и немножко поморщился от кусочков зелёной плесени. Вода мутная, грязная и противная, а нечем больше умываться. Если только до речки терпеть, так ведь она далеко, ещё дойти надо. Я зачерпнул целое ведро и весь окатился, на минуту хотя бы очутился в сладкой прохладе, ледяной ветер словил мокрой грудью и глаза закрыл в приятном кайфе. А Тёмка на другом конце участка стоял с лейкой возле огурцов, на меня смотрел и улыбался, всего с ног до головы разглядывал. За столько времени всё насмотреться не может, стоит там и смущает меня. — Лей, лей, чего ты застыл? — я крикнул ему и прищурился от яркого солнца. — Ещё немножко, и на речку пойдём. Он поставил лейку на землю и подошёл ко мне, осмотрелся опасливо, убедился, что никого нет, и всем своим телом прильнул. Руку на грудь тихонечко положил и глаза закрыл, расплылся в счастливой улыбке. — Чего ты? — я спросил его. — Ничего, — Тёмка ответил смущённо. — Ходишь тут, дразнишься. Я аккуратно потрогал его горячую спину, рукой провёл по выпирающему позвоночнику и сказал: — Загорел немножко, да? Тёплый весь такой. — Ты тоже тёплый. Вниз мне посмотрел и тихо произнёс: — Шорты все мокрые. Простудишься ведь. — Чего ещё выдумываешь? Жарища вон какая. Хочешь, тебя окачу? Давай? — Не надо. Застыл так передо мной и голову опустил, терялся виноватым взглядом в пышной траве. И нет никого вокруг, только шелест берёзовой рощи неподалёку, шёпот водички в старом корыте и мушки над ухом жужжат. Он вдруг нагло за шею меня обхватил и ошпарил своим поцелуем, в самые губы кипятком обжёг. Громко так чмокнул на весь участок, назад шажок сделал и опять испуганно взгляд уронил. — Вить, — прошептал Тёмка. — Это ведь первый раз, когда я тебя на улице поцеловал. Раньше ведь всегда только дома. В квартире или ещё где. В подъезде. Да ведь? Я заулыбался и запустил руку в его шёлковые кудряшки. — Да, — ответил ему. — Здесь-то никто не увидит. Можно целоваться. Нравится, что ли? — Нравится, — он тихо сказал и засмеялся. — Ещё хочешь? Он пожал плечами и ничего мне не ответил. К груди моей крепко прижался и громко так задышал, лёгкой прохладой подул мне на мокрую кожу. Мурашками приятными всё тело разжёг. — А тут что, второй этаж есть? — Тёмка спросил удивлённо. Он отлип от меня и на дом посмотрел, задрал кверху голову и прищурился в золотистых лучах. — Я что-то лестницы в доме не заметил, — сказал Тёмка и на меня вопросительно посмотрел. — Там вход с другой стороны, — сказал я. — С улицы. — А там есть что-нибудь? Я сдул надоедливую муху со своего плеча, шлёпки надел, чтобы на гвоздь ржавый не наступить, и обошёл покосившийся домишко. За угол завернул и Тёмку к себе подозвал. В тенёчке стояла деревянная трухлявая лестница, в плесени вся, сухая и старая. — Слазаем, что ли? — он спросил меня. — У нас в деревне на втором этаже всякие интересные штуки лежали. Бабушкины старые книги, игрушки советские, шмотки древние всякие. Некоторые книги вообще дореволюционные. Пошли? — Аккуратно только. Давай лезь, я сзади подстрахую. Лестница-то вон, — я пошатал её легонько, и воздух взорвался крохотными опилками. — Рухнет ещё. Тёмка аккуратно забрался на второй этаж, открыл скрипучую дверь и исчез под крышей. Только его «ух ты» напоследок и услышал. Лестница подо мной жалобно заскрипела, заплакала даже, громко и надрывно, но меня выдержала. Крохотная комната затаилась под самой крышей. Стены деревянные, горячие, в воздухе духота, пылища кругом. Солнце жарило в самое окошко. У стенки стояла раскладушка с кучей старых простыней и с пуховой казённой подушкой с серийным номером. Тёмка тихонько пригнулся и зашагал по сухому пыльному ковру к старому шкафчику с книгами. — Жарища какая, — прошептал я тихо и пот с шеи вытер. Он расселся перед книгами по-турецки и по-хозяйски зашарил по полкам. Тонкими пальцами бегал по плетёным и кожаным корочкам, пыль поднимал в душный воздух. Я осторожно сел на раскладушку, на весь дом ей оглушительно заскрипел и стал за ним наблюдать. Смотрел, как он тонул в своём детском любопытстве и жёлтые хрустящие страницы листал, пряным сладким запахом старой бумаги и столетнего клея нас одурманивал. — Одна скушнятина, — сказал тихо Тёмка и томик Лермонтова обратно на полку вернул. — А чего ты хотел? — посмеялся я над ним. — Фантастику какую-нибудь свою любимую? — Да нет, почему. Просто что-нибудь интересное хочется найти. Он достал с края полки чёрную книжку с позолоченной надписью «Спрут» на обложке и сказал: — Я у нас в деревне как-то нашёл подшивку журналов «Юный натуралист». Прикольно было почитать. Интересно. Картинки всякие, фотографии. Про животных, про нашу планету. Я подобрал с пола «Робинзона Крузо», открыл его, пролистал быстренько и сказал ему: — Да. Тут ни картинок, ни фотографий, ни интереса. Скучно, да. — Ого! — вдруг воскликнул Тёмка. — Чего там нашёл? Он достал с нижней полки книжку в чёрной обложке и выложил её на красный пушистый ковёр. Ярко так улыбался и на меня смотрел с такой радостью, будто золото откопал. Я нахмурился и совсем без интереса прочитал вслух название: — Книга перемен. — Круто, да? — Тёмка спросил меня и захрустел жёлтыми пыльными страницами. — Фантастика, что ли? — Нет, ты чего? Книга перемен. Оракул. — Не понял? Он тяжело вздохнул и закрыл книжку, руку на неё положил и на меня глянул. Пронзительно так глянул и серьёзно нахмурился, по-учительски как-то, будто лекцию мне собрался читать. — У Филипа Дика есть одна книга, — объяснил он мне, — «Человек в высоком замке» называется. Ты у меня дома, наверно, видел. Я пожал плечами и сказал: — Ну я все твои книжки не помню. И чего там? — Там альтернативная история, в которой фашистская Германия и имперская Япония победили во Второй мировой войне. И один из героев книги, Хоторн Абендсен, написал книгу «Когда наестся саранча», в которой описан как бы наш мир, где фашисты проиграли. — Так… — медленно протянул я, пытаясь уловить нить повествования. — У него персонажи на протяжении всей книги пользуются этим оракулом, — сказал он мне и хлопнул по обложке. — Задают ему вопросы, спрашивают про какие-то судьбоносные моменты в своей жизни. А Хоторн Абендсен консультировался с этим оракулом по поводу своей книги. Задавал ему вопросы про сюжетные повороты, про героев спрашивал, про всякие важные детали. И говорят, что сам автор Филип Дик это и есть Хоторн Абендсен. Как будто ему этот оракул подсказал, как написать его книгу, «Человека в высоком замке». — Хиромантия какая-то, — я усмехнулся ему в ответ. — И чего? — Хочешь, погадаем? — Зачем, Тём? Мы на дачу приехали, чтобы, как бабульки, картами швыряться? — Не картами. Там на монетках гадают. Шесть раз их кидают, там выпадает либо сплошная линия, либо разбитая. Строится гексаграмма, чертятся шесть линий. И потом смотришь значение. Вот и всё. — Тём? — я произнёс тихо и погладил его по щеке. — М? — Жарко уже. Сваримся тут щас с тобой. Пошли на речку, а? Он тихонечко спросил меня: — Не будем гадать? — Не знаю. Потом, может. Пойдём, а? — А грядки? — Завтра всё доделаем, — я ответил ему, встал с раскладушки и задницу отряхнул от комочков пыли. — Вставай, пошли. Он схватил меня за руку и поднялся на ноги. Книжку поднял с пола и под мышку себе засунул. — Потом погадаем? — он спросил меня с улыбкой. — Посмотрим.***
Речка шёлковой змеёй серебрилась в солнечном бархате. Петляла мутной гладью меж двух пушистых зелёных холмов. Спокойная, тихая и тёплая, как наше с Тёмкой лето. Ласкала горизонт туманной дымкой вдалеке, где заброшенная церковь доживала свой век и смотрела на нас пустыми окошками. Ни стёкол, ни дверей, одна голая кирпичная кладка и обгрызенный кусочек стены у второго яруса. — Вить, ну не брызгайся! — его жалобный голосок зазвенел над речной гладью. — Я иначе свалюсь и утону, я плавать не умею! А я ещё сильнее забрызгался, сверкающими каплями его всего окатил, с задором смотрел, как он смешно морщился, забравшись в воду по пояс. — Не утонешь! — крикнул я ему и громко засмеялся. — На берег тебя за уши вытащу! И опять его водой окатил, а он моську свою спрятал за высокими кустами камыша. — Всё, я вылезаю, — Тёмка громко разнылся. — Ты брызгаешься и брызгаешься. Сто раз тебе говорил, чтобы перестал. — Стой там, ушастый! Я зашагал к нему по тягучему илу, в стороны камыши отодвинул и к нему вплотную приблизился. Он стоял передо мной и дрожал в речной пучине, мокрый весь, с сосульками на голове вместо пышных кудряшек. На меня смотрел жалобными глазами и скукожился весь, будто боялся, что я топить его буду. — Чего трясёшься, а? — спросил я и схватился за его замёрзшие плечи. — Наплавался, что ли? — Нет ещё. Пошли со мной, где поглубже? Я схватил Тёмку за руку, чуть-чуть к себе потянул, а он забрыкался и в сторону берега меня потащил. — Не хочу, — жалобно сказал он. — Можно на берегу тебя подожду? — Иди. Я скоро к тебе приду. И он побрёл в сторону берега, медленно так и осторожно, чтобы в воду не свалиться. Вышел на солнце и быстрей к нашим вещам побежал, на полотенце плюхнулся и прикрылся ниже пояса своими трусами. Сидел в сочной пушистой траве и на меня всё поглядывал, уже с улыбкой, уже не боялся, что утонет. Смешной такой и глупый. На берегу так тепло и спокойно, теплей, чем в воде, даже. Мягкая трава под ногами тихонько дрожала под тяжестью моих капель. Небо то розовое, то оранжевое, ясное и красивое. Солнце всё золотом кругом разукрашивало: кучку с нашей одеждой, Тёмку моего, взгляд его смущённый и любопытный. Он мне смятые трусы протянул и сказал: — Надевай. А я ничего ему не ответил, рядышком сел, вздохнул тяжело и весь растянулся на пушистой траве. Хорошо так, щекотно и сладко, ветер так нежно кожу прохладой раздувал. Тёмка сидел и всё смущённо на меня косился, трусы отложил в сторонку и тоже рядом лёг. Руки за голову закинул и в небо смотрел, меня совсем чуть-чуть локтями касался. — Не увидит никто? — он спросил меня осторожно. — Я сколько здесь всю жизнь гуляю, купаюсь, никогда никого не встречал вообще. В Ташовке человек двести живёт, только до неё ещё дойти надо. Километров пять. Тут вообще никого, даже рыбаков не бывает. Вон, только коровы на лугу пасутся. Он на бок повернулся и спросил меня с улыбкой: — А если кто мимо пойдёт? Ну вдруг нам повезёт? Лежим тут… совсем это… ну того. — Голые? — я ответил и засмеялся. — Мгм. — И что? Два мужика пошли купаться. В деревне. На речке. Дальше-то что? — Как знаешь. Смелый такой. Он вдруг сел, согнув ноги в коленях, и куда-то вдаль посмотрел. На церковь смотрел, на её почерневший купол в немой туманной дали. Громко так дышал, не то волновался, что нас кто-нибудь с ним заметит, не то сладкий аромат цветущих полей носом ловил. Мне вдруг на грудь кузнечик прискакал, посидел так секунду, ножкой своей шевельнул и опять исчез в зелёной пучине. А Тёмка на меня покосился, украдкой меня всего с ног до головы разглядывал и будто замер в вечерней летней тиши. Спокойней уже дышал, уверенней. Улыбнулся тихонько и взгляда с меня не сводил. — А точно тут никого нет? — он опять меня спросил. — Да точно, точно. Чего всё ссыкуешь, а? Расслабься лежи. — Не хочу. Сам лежи. Заулыбался так хитро и лёг рядышком, и голова его вдруг из виду пропала. — Ты куда там уполз? — спросил я его и засмеялся. А внизу вдруг всё кипятком банным ошпарило. Я застыл в пряном мгновении и рот распахнул в сладкой тиши. Небо такое рыжее и гладкое над головой, розовое даже немножко, с редкими пушистыми облаками. — Тём… — вырвалось у меня в сладостном вздохе. А он всё молчал. Ветерок невесомо подул и будто меня утащил куда-то далеко летать над лугами, как опавший ивовый листик. Хорошо так и приятно. Будто заискрилось всё парным молоком на лепестках клевера. — Тёма, — я опять прошептал и от немочи лицо руками прикрыл. Ничего мне не сказал. Лежу и мурашками весь покрываюсь на пышной зелёной траве, хватаюсь отчаянно за кусочки души, которые из тела сладкими вздохами вырываются. Губы будто сами вдруг разомкнулись и швырнули в вечернюю гладкую тишь моё тихое: — Бля… И зазвенело всё свежей росой на паутинке в ветках репья. Сладкой петардой разорвало всё внизу. Мёдом алмазным бабахнуло. Пальцы сами в траву вгрызлись нещадно, ногтями врылись до самых корней. Всего будто унесло невесомым туманом по речной серебряной глади. Назад совсем не хотелось. Корнями желалось врасти в этот луг, чтоб миг этот вечностью сделался, чтоб пряность пушистая никогда не кончалась. Я глаза открыл и над собой Тёмку увидел: сидел и улыбался мне ярко на фоне вечернего неба. Нагло так лыбился, довольно и нахально даже немножко. — Заяц… — вырвалось у меня из груди вместе с улыбкой. — Ну что ты делаешь, а? Уф… Он лёг со мной рядышком и тоже в небо уставился, лежал и сверкал довольной улыбкой. — Всё хорошо? — Тёмка спросил меня. — Хорошо… — я ответил ему и тяжело вздохнул. — Водички не хочешь глотнуть? Там родник есть. Чистая течёт. Он засмущался весь и тихо ответил: — Не надо. На грудь ко мне лёг и всем телом своим тёплым прижался, пальцами за мою цепочку на шее схватился. — Тём? — Чего? — Там рядом с тобой где-то мои шорты лежат. Пошарь в кармане, пожалуйста, сигаретку мне с зажигалкой достань. Ладно? — Ладно. Наши ноги в длинных джинсовых шортах ласкала пушистая трава. Ладони нам с Тёмкой легонечко щекотала, он от этого приятно даже поморщился. Заулыбался милым светлым лицом и на меня глянул. Как будто со мной этими ощущениями хотел поделиться. Мы с ним двигались по оврагу, прямо вдоль речки, к чудному и раздольному виду. К бесконечному рыжему небосводу июньского заката, к облакам розовым на оставшихся синих кусочках небесной тверди. К невесомому пуху туманной дымки над тихой речной гладью в высокой траве. А из-за сочной и умиротворённой листвы пышной берёзы выглядывал рыжий клубок солнца. На нас робко глядел, на Тёмку ложился пылающим бархатом и заставлял его смешно щуриться. Птица какая-то мрачно так проорала прямо над нами где-то в бесконечной небесной выси. Я задрал кверху голову и успел разглядеть её тёмный силуэт на фоне голубовато-розового купола. — Кто это? — спросил меня Тёмка и с прищуром глянул в небо. — Орёл? — Может быть, — я ответил ему и пожал плечами. — А вдруг стервятник? — Ага. Птеродактиль, ещё скажи. — Да ну чего ты? Мало ли тут кто летает, дикая природа же. — Ну ты уж скажешь тоже, дикая. Дичее коровы никого не встретишь, — я прищурился, глянул вдаль и увидел стадо чёрно-белой пятнистой скотины на лугу, пальцем на него показал и добавил, — вон. Вся твоя дичь. — Всё равно, — не успокаивался Тёмка и всё смотрел в небо, всё птицу высматривал. — У нас вот в Мексике и летучие мыши летали над головой по утрам. Страшно так, блин. Я сначала подумал, что птица, а потом Джонни такой говорит, типа, нет, это не птица, это летучая мышь. — У вас в Мексике? У вас? — Ну, когда я там был. Да, у нас, а что? Я посмеялся с него: — Да ну ничего, ты туда всего на пару недель ездил. Так и не понял, кстати, на кой чёрт? Отдыхали там? Он увидел примятую траву на самом краешке оврага, сел в этот холодный зелёный пух, вытянул ноги и меня к себе позвал. С прищуром вдаль глядел, утонул в этом розово-оранжевом закате и задумчиво в горизонт впился глазами. Улыбался так заразительно, пребывая в приятных воспоминаниях. Я сел к нему, коснулся его холодной руки рядом с высохшей веткой полыни и спросил: — Чего, говорю, делали там? В Мексике? — Да благотворительностью всякой занимались. — Это как? — Ну, что ты, Вить, надо же людям показать, какие они хорошие, как-то перед Богом повыделываться, мол, посмотри, я весь такой праведный, накормил бездомных, покрасил детскую площадку. Можно мне, что ли, отпустить грешок-другой? — Не понял? — Ну христиане эти. В церкви у Марка. Собираются вот так раз в год, ездят в этот лагерь в Мехикали, на самой границе с Америкой. Живут там в палатках почти месяц. Помогают сиротам, бездомным, в приюты ездят, в тюрьмы, людям раздают еду, одежду, очки, Библии. — И это помогает? Людям, для которых они это всё делают? — Да фиг его знает, — он пожал плечами и сорвал высокую зелёную травинку и между зубами её зажал, как деревенский мальчишка. — Людям, которые всем этим занимаются, точно помогает. Возвращаются потом к себе в шикарный дом в элитном пригороде Лос-Анджелеса и рассказывают, какие они молодцы, как бедных мексиканских детишек накормили. — Понятно, — сказал я, а у самого рука всё ближе и ближе потянулась к его ладошке в холодной траве. Пальцы мои коснулись его пальцев. Тёмка это заметил, но вида не подавал, лишь хитро заулыбался и всё смотрел на закат. Хулиган такой стал со мной, раньше себя так не вёл. Всё скромничал, ушки свои пугливо от меня прятал. А сейчас сидит на этом сочном зелёном лугу в бархатном свете вечернего солнца и по-настоящему дразнит меня, мол, схвачу его за руку или нет? Раньше ведь только я так делал. Совсем расхрабрился. Бандит ушастый. Я положил свою ладонь на его мягкую и гладкую руку, крепко так сжал её и негромко сказал: — Как в том году с тобой хотели, да? Чтобы вот так вот — и всё лето. Да, Тём? — Да, — шепнул он в ответ, голову опустил, и глаза его вдруг тихо засверкали талыми снежинками. — Чего ты? Тёмка ответил мне еле разборчиво, чуть не захлебнувшись густыми слюнями: — Скучал по тебе так просто тем летом. И слеза выскочила из его красивых и задумчивых глаз. Так он застеснялся этой слезы, взгляд увёл в сторону, только поздно. Запястьем моську свою вытер и уверенно на меня посмотрел, будто нарочно доказывал мне, что всё с ним хорошо и нисколечко он даже и не плачет. А у самого улыбка дрожала на гладком заячьем личике и глаза сверкали карими бесценными камушками в бархатном свете. — Прости, — прошептал я ему. — Я ещё много раз буду извиняться, заяц. Ты только пойми как-нибудь. Пожалуйста. — Понял я всё. Просто с тобой делюсь. И плюхнулся мне на грудь, крепко обнял меня своими руками, прямо вцепился в мою тёмно-зелёную старую футболку. Насквозь уже потом вся провоняла после, а он будто вида не подаёт. Нравится как будто. Всё за меня держался, ровно дышал, не высовывался даже. Тихонечко совсем дрожал. Я погладил его по спине и краем руки почувствовал, как его плечи обсыпало мурашками. Он тихонечко взъерошился и взглядом растворился в рваном полотнище невесомых облаков в пылающем рыжем небе. И рокот комбайна раздался где-то вдали, корова глупо замычала, собака соседская бестолково залаяла. Воздух зашелестел пряным вечерним ветром на миг и принёс нам цветущий аромат умиротворённых лугов. — Ты чего там, уснул? — я тихо спросил его. — Нет. Извини. Я поднялся на ноги, отряхнул задницу от прилипших травинок и сказал: — Пойдём, что ли? — Устал. Посидим ещё немножко, ладно? Я повернулся к нему спиной и громко шлёпнул себя по плечу. — Давай, залазь. — Ну ладно тебе, Вить. Давай лучше посидим. — Я серьёзно, Тём. На спину садись, потащу тебя. Ну? Я обернулся на его кудрявую мордашку на сочно-зелёной траве среди щебетания кузнечиков и ранних цикад. А он непонимающе на меня уставился, не верил мне совсем, думал, шучу. — Тебя долго ещё ждать? — я спросил нетерпеливо. Он поднялся на ноги, подошёл ко мне и легонько дотронулся моей спины. — Ну ладно, смотри сам, — ухмыльнулся он. И как вдруг подпрыгнет, как схватится своими ручонками за мою шею. Чуть на траву меня не повалил. Тяжёлый такой. — Ничего себе ты лошадёнок у меня! — прохрипел громко я. Тёмка устроился поудобнее у меня на спине, весь на мне свесился. Болтался над землей своими кроссовками, едва касаясь верхушек клевера. Он обхватил меня за грудь посильнее и посмеялся: — Сам ты лошадёнок. Тащи меня давай. Сам же хотел. — Держишься? — Держусь. Уверенным шагом я зашуршал травой в сторону нашей Ташовки. Тихая речная гладь осталась где-то далеко позади. Тёмка так радостно на мне катался, и я так по-странному ощущал, как он довольно улыбается, как щурится от остатков закатного солнца и от его вездесущих золотых лучей. — Нет, это точно не заяц, — я кое-как выдавил из себя и закряхтел. — Это жеребёнок самый настоящий. По шее заструился холодный пот, и ветер раздувал по мокрому телу леденящую прохладу. А Тёмка ничего не сказал, засмеялся, как маленький, непонятно над чем, тихонько двинул мне ногой по бедру, чтобы я шёл быстрее и не отвлекался на разговоры. Бегу с ним по полю, чувствую запах свежего сена с недалёких полей, еле различимую музыку слышу где-то среди домишек и громкий стук сердца в висках. Случайно в лужу наступил на изрешечённой просёлочной дороге, чуть в грязь вместе с ним не свалился. Ртом штуки две мушек поймал. А дыхалка уже совсем никакая, вся грудина жалобно вдруг заскрипела. Я остановился с ним у берёзовой лесопосадки и по руке его похлопал. Пускай слазит. А сам стоял и жадно воздух глотал, как после кросса в кадетской школе. Тёма засмеялся, посмотрел на меня в прохладной берёзовой тени и сказал: — Курить меньше надо. Да? — Чего? — Да шучу я. Я и не ожидал, что ты столько меня на себе протащишь. Всё думал, когда он устанет, когда устанет? — Лошадёнок ты. Самый настоящий, — сказал я, и капля пота рухнула с моего носа прямо в траву. Мы с ним вскарабкались на берёзу, на её изогнутый ствол. Кривой весь, рос чуть ли не параллельно горизонту. Зато сидеть на нём было удобно и по-дурацки болтать ногами в двух метрах над землёй. Курить вдруг так захотелось, аж зубы свело. Не буду курить, не буду портить ему тихий вечерний аромат растопленных бань, шашлыков, жжёных листьев и тонкий запах берёзовой листвы у нас над головами. А вокруг никого, тишина почти что, один лишь собачий лай вдали, гул парома где-то на бескрайних просторах Камы, и еле слышная попса звенела на всю Ташовку в чьих-то старых колонках. — Давай ящериц завтра половим? — вдруг спросил меня Тёмка. — Ба. Взрослый мужик уже, а всё за ящерицами бегает. — Ну ладно тебе. Половим, что ли? — Если время будет, половим. Рыжий солнечный диск заваливался за пушистый зелёный горизонт. В вечерней белой дымке весь утонул и робко облизывал нас своими уже прохладными лучами сквозь сосульки берёзовых листьев. Тётка какая-то мимо нас прошла, тяжеленными вёдрами с колонки загремела, улыбнулась нам и исчезла между двух домиков. Тёмка так задорно болтал ногами, то ли специально передо мной дурачился, то ли и впрямь настроение у него такое было хорошее этим вечером. То на меня смотрел, то на линию горизонта. Ждал терпеливо, когда солнце совсем-совсем исчезнет и оставит нас в кромешной тьме в сверчковых песнях и ночной прохладе. — Мы в детстве с друзьями ходили в компьютерный клуб у нас во дворе, — тихо сказал он мне, не сводя глаз с розового закатного неба. — Там в основном все играли в ГТА или Контр-Страйк. И ещё стояли четыре приставки с маленькими телевизорами. Я всё время там в Краша Бандикута играл. Я пожал плечами и ответил ему: — Никогда не слышал. — У меня там самый любимый уровень был, где надо было на стену карабкаться. В деревне у аборигенов. Знаешь, почему? Я помотал головой. Не знаю я, почему. — Там тоже такой красивый закат был. Вон, прямо как этот, — и кивнул в сторону солнца. — И деревня тоже красивая. Прямо как здесь. Похожая атмосфера. И я вдруг так неловко улыбнулся, так мне не хотелось его смущать. А сам всё равно осторожно спросил его: — То есть, тебе вот этот шикарнейший закат над зелёным лугом со мной, сидя на берёзе, напоминает… уровень из игры? Так же, говоришь, красиво? — Мгм, — ответил Тёмка, кивнул мечтательно и заулыбался, с горизонта всё глаз не сводил, сарказма в моём вопросе совсем, видимо, не заметил. — Ну… — я тяжело вздохнул и взгляд задумчивый уронил, не знал даже, как мысль закончить. — Ладно. Чего уж там. Главное, чтобы тебе нравилось. Тебе же нравится тут, со мной, да? Или в игре лучше было? Тёмка неловко заулыбался и ответил: — Нравится, конечно. — На ужин что хочешь? Он плечами пожал и ответил: — Не знай. Что сварганишь, то и поем. У тебя всё вкусно. — Хитрожопый голодный заяц, — я посмеялся над ним и достал из кармана пачку сигарет. Плёнку сорвать не успел, как он вдруг меня за руку схватил и сказал: — Вить, ну не надо. — Чего? — Не кури здесь. — Почему? — Закат спугнёшь, — он ответил тихонько и неловко покосился в сторону. — Досмотрим, тогда и покуришь. Ладно? — Ладно, — я посмеялся над ним и обратно в карман сигареты убрал.***
Окрошка к ужину в самый раз оказалась. И над плитой пыхтеть не пришлось, которой у Олега в доме и не было. К соседке только сбегать пришлось, чтобы картошку отварить. Быстро окрошку сварганили, к самой вечерней тьме. К первым светло-синим сумеркам поспела, к небу ночному, но полусонному, к песням сверчков и пьяным людским крикам вдали. Я вывалился в окошко и закурил в ночной летней тиши, выпускал горячий дым в стрекочущую темноту и в июньскую прохладу. Дома вдруг так прохладно стало, зябко даже, Тёмка в свитер свой старый закутался. Сидел и кроватью скрипел со своим оракулом, монетками швырялся, на простынь их бросал, что-то под нос себе всё бубнил. Чёрточки в тетрадку какие-то рисовал, иногда на меня поглядывал, а потом опять в книгу свою носом утыкался. — Тебе не холодно? — спросил он и застыл с монетками в руках, глядя на меня в полумраке. — Не холодно, — довольно ответил я и затушил сигарету в старую пепельницу с железной русалкой. — Включи свет, чего в темноте сидишь? Очки хочешь носить? Я щёлкнул выключателем и комнату нашу залило ярким светом маленькой люстры. Тёмка резко поморщился и зажмурил сильно глаза. — Не надо, ты чего, — разнылся он, — Комары налетят. Выключи. Иди лучше сюда. Я над ним посмеялся и опять выключателем щёлкнул, опять нас с ним в темноте утопил. Тёмка похлопал по покрывалу и на меня посмотрел, иди, мол, садись рядом, погадаем. — Чего там у тебя? — я спросил его и на кровать к нему сел, на весь дом ей заскрипел. Он потрогал меня за плечо, кожу легонько ущипнул, мне по груди рукой провёл и осторожно спросил: — Точно не замёрз? — Не замёрз, не замёрз. — Хоть бы футболку надел. — Тебе самому-то тепло? И рука на его щёку упала, на гладкую, мягкую, тёплую такую и ровную. Тёмка неловкостью вдруг захлебнулся, весь засмущался и блеснул своими глазками в голубом полумраке. — Тепло, — сказал он и три пятирублёвые монетки в кулак крепко зажал. — Я днём одеяла искал. Пуховые или какие, ну, чтоб потеплее. Ничего не нашёл. Только покрывало вот это есть, и всё. — Я с веранды принёс, не переживай. Не задубеем. Он зазвенел монетками в своих руках и вдруг сказал мне: — А давай оракул спросим? Задубеем ночью или нет? — Тём, ну хватит, — ответил я и схватил его за руку. Тёмка выронил монетки на покрывало, и они так тихо и почти невесомо на них приземлились. — Ничего со мной делать не хочешь, — он прошептал мне обиженно. — Гадать не хочешь, про кличку свою школьную не рассказываешь. Я посмеялся над ним: — Ты всё с этим погонялом ко мне пристал, да? Зря я, конечно, заикнулся. Ты если во что-то вцепишься, так никогда и не отстанешь. Упрямый такой. Темно было, а я всё равно глаза его разглядел. Любопытство и непонимание в них разглядел, обиду какую-то, блеск манящий и переливы лунного света в полумраке увидел в них. Тихо так стало, даже страшно немножко. Сердце будто в каждом сверчке отзывалось оглушительным громом. Он пронзительно так на меня посмотрел, что аж кровь закипала в этой вечерней прохладе. — Ух, — вырвалось у меня, и я шумно взъерошился. — Что-то и вправду холодно, футболку хотя бы надену. Ночью задубею. — Я упрямый? — Тёмка спросил меня тихо и опять обиженно замолчал. Я натянул свою чёрную футболку, приятно дёрнулся в тёплых мурашках, сел обратно к нему на кровать и сказал: — Немножко. Да. — В чём? — Не знаю. На своём до последнего стоишь. Если в конкурсах своих и программах участвуешь, то до конца, чтоб уж точно победить. Если говоришь, что на бокс ходить со мной не будешь, то, значит, не будешь. И не ходишь. Я по голове его потрепал и за кудряшки тихонько подёргал. — Да я уже привык, Тём. Не обижаюсь. Стас вот обижается немножко. — Стас? — он удивлённо переспросил меня. — Мгм. Он тебя всё тренировать хочет. Чтобы потом ходить и хвастаться, типа, смотрите, как я его драться научил, какой я молодец. Фильмов всяких насмотрелся, вот руки и чешутся кого-нибудь научить. А ты ему даже подыграть не можешь, эх ты. Тёмка засмеялся и спросил: — А если я с синяками после тренировки приду? Что будешь делать? А если мне зуб выбьют? — Ничего, — я ответил ему. Я за подбородок его схватил и сладко поцеловал в холодные губы, теплом своим с ним поделился. — Ничего делать не буду, — повторил я. — Посмеюсь, обниму, поцелую. Зубы тебе новые вставим, да? — А давай так? — он вдруг оживился и опять монетками зазвенел. — Я спрошу оракула, стоит ли мне заниматься боксом, и если он ответит… Я его опять перебил, схватил его за руку и тихо сказал: — Тём. Ну давай уже спать, а? Завтра к бабке рано вставать. Там ещё умотаемся. По огороду тут всё доделаем. Он убрал монетки в тугой карман своих шорт и пробубнил: — Пошли спать, ладно. — Я нам постелю. Садовая аллея рядом с нашим домом сладко затихла, пушистой травой бархатно шелестела от прохладного ветерка. Скрипела мутным окошком и июньскую прохладу дарила нам под красным пуховым одеялом. Одеяло тёплое, мягкое и тяжёлое, но холодное, ледышкой нам с Тёмкой кожу царапнуло, но ненадолго. Пока мы сами под его пухом огнём не разожглись и теплом тел друг друга не заискрились. — У нас в деревне бабушка одна была, — прошептал Тёмка и на меня покосился, — не помню уже как её звали. Она всем рассказывала историю про тендика. — Про кого? — спросил я и скривился в непонятной улыбке. — Тендик. Я не знаю, кто это. Но она рассказывала какую-то историю, что это как будто страшный какой-то зверёныш, который в огороде живёт и забирает детей. То ли ест их, то ли просто так, по приколу, ворует. Не помню уже. И Тёмка вдруг замолчал. Одеялом тихонечко зашелестел и руки свои под него спрятал, съёжился весь в приятном тепле. — А дальше? — спросил я и на него покосился. — Дальше-то что было? Развитие какое-то есть? — А нет никакого развития, Вить, — он мне ответил и засмеялся. — Просто слово прикольное. Тендик. Смешное какое-то, да? — И всё, что ли? Это и была вся история? — Мгм. А ты чего ждал? Я посмеялся над ним: — Не знаю. Мораль ждал. Думал что-то произойдёт, что рассказ будет куда-то двигаться. — Да я не помню уже. Может, он куда-то и двигался, но мне его та бабушка давным-давно уже рассказала, я уже забыл. Просто слово смешное, вот тебе и рассказал. — Ну ты даёшь, я не могу, заяц, — я посмеялся в кулак и головой помотал. — У тебя что не история, то истерика. А прикинь, если бы тендик с этим Мослом из твоего сна встретился, а? Как Чужой против Хищника. Тёмка тихонько взъерошился, ещё больше под одеялом спрятался и сказал мне тихо: — Ты зачем мне про Мосла напомнил? На ночь-то ещё. — Спи знай, — сказал я ему и по одеялу его погладил, а сам в окно посмотрел, взглядом растворился во мрачной тиши. Аллея в окошке переливалась ночной красотой, сияла огнём одинокого фонаря у косого соседского забора. Светила на две лысые полоски в зелёной траве, подсвечивала просёлочную дорогу, которая вдаль уходила и пьяной нитью терялась в берёзовой лесопосадке. У нас в деревне никогда такой тишины не было, всегда что-то да слышно. То шелест машин, то собачий вой, то мужиков пьяных, идущих домой. А здесь совсем тишина, как будто небо своей светлой синевой всю землю прижало, убило весь шум и только над комариным писком сжалилось. Над рябиновым шелестом сжалилось тоже и над Тёмкиным сладким дыханием. Ушастый меня своими ногами под одеялом задел, легонечко так коснулся и резко весь дёрнулся, холодом меня своим обжёг. Замёрз немножко, не знал, как ещё в одеяло вжаться посильнее, и так уже с ним почти что весь сросся. — Вить? — он прошептал и на меня глянул. — Можно я у тебя тут лягу? Он по груди меня тихо погладил и опять на меня посмотрел. Сюда, мол, лечь хочу, на тебя прямо. — И тут у меня уснёшь? — я хитро спросил его. Тёмка заёрзал и тихо ответил: — Не знаю. Может, усну. Нельзя, что ли? — Дай я тогда в туалет схожу. — Зачем? — Как зачем? — я посмеялся тихонько. — Вдруг ты сейчас у меня тут сладко захрапишь, уши свои разложишь, а я потом буду вставать и тебя будить, да? — Ладно, сходи. Холодно на улице в одних трусах и футболке, быстрее бы в дом вернуться. Темень такая, что чёрт ногу выломает, пришлось шагать аккуратно по траве в старых дырявых калошах. И калоши ещё ледяные, какие-то мокрые, хлюпали так неприятно. Я не стал далеко ходить, за угол завернул и прямо там к стенке прижался. — Ну Вить, подальше-то не мог отойти? — Тёмкин голос послышался из окна, а потом и смех его глупый раздался. — Ага, чтобы я в темноте там в выгребную яму провалился? Умный ты. — А что, так бывает? Чтобы прям проваливались? — Конечно, — усмехнулся я. — Мне когда лет десять было, отец сказал, что мужик через два дома так утонул, в говне насмерть захлебнулся. — Знаешь, что странно? — он вдруг спросил меня и в окошко моську свою высунул, на маленький ручеёк у куста шиповника посмотрел. — Странно, что мы об этом ночью разговариваем через окошко, пока ты ссышь. Вот что странно. — Сам же начал.***
Утро на даче оказалось слаще прохладной ночи. Ласковое и приятное, с криками петухов вдали, бабочками в огороде за окошком и звоном пустых соседских вёдер по дороге на колонку. Не жарко ещё, но уже и не холодно, в самый раз. Воздух пряным бархатным теплом разжигался, занавески на кухне зайцами солнечными сверкали и смешно колыхались на лёгком ветру. Тёмка во двор к умывальнику убежал, побриться хотел, чтоб бабе Оле с чистым и гладким лицом показаться. А я в окошко за ним наблюдал, как он умывался, как моськой кривил в заляпанном зеркале и всё свой подбородок разглядывал. Бритву сполоснёт, пару раз по лицу проведёт ей, а потом опять смывает и опять к зеркалу прилипает. Такой деловой весь, с полотенцем на плече стоял, с важным видом в зеркало гляделся, как будто на свадьбу с ним собрались. — Нормально, что ли? — Тёмка крикнул мне с другого конца огорода, на меня посмотрел и руками развёл. — Ты бы ещё дальше убежал! — я ответил ему. — Поближе подойди, чего там стоишь? И он зашагал в мою сторону в старых синих шлёпках, на мокрой траве рядом с корытом чуть не поскользнулся и в дом зашёл. На бутерброды на столе глянул, кусочек розовой колбасы схватил и в рот себе положил. Громко зачавкал и морду мне свою показал, мол, посмотри, вон как побрился. — Ну-ка, — произнёс я и подошёл к нему поближе. Я руку на его лицо положил, повертел им аккуратно, нащупал несколько тёмных твёрдых волосков и захохотал на всю кухню. — Чего ты? — Тёмка спросил обиженно и от меня вдруг отпрянул. — Это вот так ты побрился, да? Мохнач. Пошли давай. Я хлопнул его по спине и за собой в огород потащил, к умывальнику с ним направился, босиком зашагал по холодной утренней траве. Будто каждую росинку кожей своей ощущал, приятно так и немножко морозно, так вдруг захотелось плюхнуться в эту траву и ушастого за собой повалить. — Ты бы футболку надел, Вить, — Тёмка сказал у меня за спиной. — Там у соседей девки какие-то. Будут ещё на тебя смотреть, они вчера уже как-то на тебя пялились. Я тихо засмеялся и ответил ему: — Не уведут, не боись. Тёмка остановился возле умывальника и на меня жалобными глазёнками посмотрел, как будто я его резать собрался. Зелёная бритва сверкнула у меня в руке одноразовыми лезвиями, я намазал его моську пеной, по щекам и по подбородку растёр, а Тёмка и шелохнуться не смел, на меня всё смотрел испуганным взглядом. — Я ведь уже побрился, Вить, ну, — он разнылся мне. Я намочил бритву под умывальником и сказал ему: — Стой смирно и помолчи. Стоял и молчал, в страхе своём заячьем замер и на бритву в моей руке всё косился, за каждым движением следил и ровно дышал, даже муху на своём плече не смахнул. Так и осталась сидеть на его гладкой коже около родинки и лапками хитро потирать. — Поедешь потом в свою Америку, — приговаривал я, пока скользил бритвой по Тёмкиному лицу. — Скажут ещё, приехал весь мохнатый, небритый. Не возьмут тебя никуда. Да ведь? — Мгм, — он промычал еле слышно, губ даже не разомкнул. Я загремел умывальником на весь огород, бритву сполоснул и Тёмке сунул под нос лезвие с крохотными чёрными волосками. — Видал? — сказал я. — Вся твоя волосня. Ничего мне не ответил, лицом в белом пуху на меня уставился и даже не улыбался, только дрожал на лёгком ветру. От солнца тихонечко щурился. Я намочил полотенце и моську его аккуратно протёр, вокруг рта и под носом всё ему вытер. Тёмка расфыркался весь, полотенце у меня выхватил и посмотрелся в грязное зеркало. — Лучше же, ну? — спросил я довольно. Он то в одну сторону моську свою повернёт, то в другую, щёки свои щупает, нос морщит, губы разглядывает. — Спасибо, — он сказал мне тихо и одобрительно закивал, глядя на себя в зеркало. — Погоди-ка. Я намочил краешек вафельного полотенца и аккуратно Тёмку за правым ухом протёр, остатки белёсой пены убрал. — Чистый, гладкий, — улыбнулся я. — Теперь хоть перед бабой Олей не стыдно будет, да? Тёмка опустил грузный взгляд и тихо произнёс: — Да. И я его за щёки схватил, холодными мокрыми руками его морду зажал и посмеялся над его смешным ртом между ладонями. — Сам когда научишься? М? — Зачем мне? — пробубнил Тёмка. — Ты же всегда рядом. — Как это? Ты ведь уезжать собрался. Он вырвался из моих рук, мокрое полотенце деловито через плечо перекинул и грузно ответил: — Перестань, Вить. Ничего ещё не ясно. Почему мы только об этом и разговариваем? Лето. Ты из армии вернулся. Столько всего впереди. А мы про Америку всё время. Вся Тёмкина правда где-то в пении птиц над головой затерялась. В шелесте берёз в недалёкой лесопосадке и в детских воплях на соседнем участке. Стоял и щурился весь от жгучего солнца и на меня пронзительно глядел. Кудряшками своими золотистыми дрожал на ветру. — Просто, — тихо ответил я. — Ты просто как только эту тему обозначил, так всё. И не вздохнуть даже спокойно. Муха так громко вдруг зажужжала над ухом, на миг мне на мочку присела, а потом испарилась в раскалённом мареве. — Перестань, — Тёмка прошептал мне, так тихо прошептал, что его слова в далёком крике петуха затерялись. — Никакой ясности ещё нет, и ещё долго не будет. Он мне улыбнулся своими широкими передними зубками и плечами пожал. Не волнуйся, мол, здесь я, с тобой. Рядом стою в пушистой мокрой траве, солнца пожаром сияю, тебя руками холодными робко касаюсь, дрожу на тёплом летнем ветерке в аппетитных ароматах костра. Никуда от тебя не денусь. Пока что. — Ладно, — прошептал я. — Собирайся давай.***
Изба бабы Оли стояла на самом краю Ташовки, недалеко от оврага, где протекала речка Актай. Не первый год уже оползни на её домишко позаривались, всё в пучину утащить хотели, как и соседские избушки. Не получилось. Не то бог уберёг, не то её ведьмовство, о котором вся деревня шепталась. Отец мой тоже шептался, всю жизнь трепался направо-налево, как его тётка нашему губернатору Скворцову должность наколдовала лет десять назад. Её зелёный домик стоял весь покосившийся у старой пышной берёзы. Берёза ветвями тяжеленными качалась, листвой шумно ворчала и от ветра скрипела громко, жалобно так, часто и долго. Не смолкала почти. Я подошёл к старым самодельным качелям, что свисали с высокой ветки, пощупал колючие, почти что истлевшие верёвки, по дощечке мозолистыми костяшками постучал и на Тёмку с улыбкой глянул. — Прокатишься, что ли? — хитро спросил я его. — Шучу, не надо. Они ещё, когда я мелкий был, на соплях держались. Один раз жопой прямо в грязь с них свалился. — Верёвки оторвались? — Тёмка спросил удивлённо. — Мгм. Отец хотел на цепочку повесить, а такую длинную фиг где достанешь. Да она ещё и оторваться может, потом на башку ещё рухнет. Пошли давай от греха подальше. Мы с Тёмкой пробрались сквозь высокий сухой бурьян к самой калитке, кое-как открыли её и очутились с ним во дворе за высоким деревянным забором. За старым забором, дырявым, наспех залатанным проржавевшими металлическими листами. Так они громко хлопали на ветру, громом бабахали, даже куры шарахались. — Вить? — Тёмка спросил меня шёпотом и кусок засохшего репейника у крыльца отломил. — А ей тут что, никто не помогает? Не убирается? Она одна живёт? — А кто помогать будет? — усмехнулся я и достал из кармана грязные белые перчатки с синими резиновыми пупырышками. — Почтальон, который ей пенсию приносит? Он наступил своим кроссовком на серую ступеньку деревянного крыльца, и воздух вдруг разразился скрипучим звоном. — Тише ты, — я посмеялся над ним. — В подпол ещё провалишься. — Там подпол есть? — Тёмка испуганно переспросил меня и в сторонку от крыльца отошёл. — Есть, есть. Вон, прям там, под крыльцом. — Тогда через окно полезу. Косяк низкий-низкий, пришлось согнуться, чтоб головой не удариться и внутрь войти. Дверь тяжёлая и зелёная, с лакированными досками, холодной железной ручкой и плотным колючим одеялом вместо занавески, чтоб зимой тепло не выходило. — Так пахнет вкусно, — Тёмка прошептал и удивлённо осмотрелся. — Это баба Оля семечки жарит, — объяснил я и как закричу на всю кухню: — Баба Оль, это Витя! Мы пришли! Тёмка весь сморщился и зажал уши руками, на меня недовольно посмотрел и головой помотал, мол, чего ты тут разорался? — Да она не слышит ничего, — я сказал и махнул рукой. — Глухая уже. Дверь в комнату вдруг заскрипела, баба Оля к нам на кухню неспешно зашагала в серых высоких валенках чуть ли не до колена. В нашу сторону ковыляла, опираясь на палочку с кожаным наконечником. Бабушка совсем уже низкая стала, ещё ниже, чем я её с детства помню, Тёмке до подбородка едва ли достанет. — А чего вопишь-то стоишь? — баба Оля посмеялась надо мной и выпавший локон седых волос спрятала под платок. — Чай не в городе у себя, машин у нас нету, вопить-орать не надобно, да? Она на Артёмку посмотрела и улыбнулась сморщенными от старости губами, прямо ему в глаза исподлобья любопытно заглянула и за щёку его ущипнула дрожащей рукой. — Здравствуйте, — произнёс Тёмка неловко и на меня покосился, а сам стоял и бабе Оле улыбался. — Здравствуй, здравствуй, — повторила она. — Как тебя звать-то, батюшки? — Артём, — он ей представился и полез обниматься. Баба Оля крепко его к себе прижала и по спине его похлопала. Совсем уже старая стала, руки все в коричневых пятнах, горбилась сильно, и глаза уже почти посерели. Но не ослепла ещё, видела нас с Тёмкой, взглядом со мной пересеклась и будто прям в душу мне посмотрела. Он случайно руками её ладошку задел и осторожно сказал: — У вас руки такие мягкие. Кожа очень гладкая. Она засмеялась, хлопнула себя рукой по халату с зелёными цветочками и ответила ему: — Состаришься сам, и у тебя станут мягкие. Баба Оля руку за поясницу закинула, сгорбилась вся и зашагала в сторону плиты. — Я семечек вон нажарила, айдате, пошли. И рукой нам помахала, за стол нас к себе позвала. Медленно ковыляла, ноги будто не поднимала совсем, валенками шаркала по широким деревянным половицам и несчастно стонала при каждом шаге. — А, вот чем вкусно пахнет, — громко сказал Тёмка, чтобы бабушка услышала и глянул на чёрную сковородку на старой плите с почти что стёртой надписью «Идель». — А мне куда девать-то их? — сказала бабушка, села аккуратно на деревянную табуретку и палочку на стенку облокотила рядом с трельяжем. — Вон, растут, дайче сходила, собрала. Вам вон нажарила, курям маненько бросила. И засмеялась скрипучим смехом, на Тёмку всё довольно смотрела, будто я ей потерявшегося внучка привёз. А ушастый ей в ответ улыбался, искренне так и радостно улыбался, как будто и вправду потерявшимся внучком оказался. Мы сели напротив за крепкий дубовый стол в клеёнке с цветочками и руки ровно по швам выпрямили, застыли с ним, как на уроке перед учительницей. Баба Оля спросила его: — Артур, ты голодный, что ли? — Я Артём, — объяснил ей Тёмка и тихонечко посмеялся, а баба Оля рукой махнула и сама захохотала. — Нет, спасибо, мы поели. Мы ненадолго, продуктов вам оставим и пойдём. — Сидите, я вас чай не гоню. А Тёмка всё её утварь на столе разглядывал, тарелку одну с завитушными узорами схватил, к носу к самому поднёс и ярко заулыбался. — Красивые какие, — сказал он и на место тарелку поставил. — Нравится, что ли? — баба Оля ему улыбнулась. — Забирай, у меня ещё есть. Мне уже помирать скоро всё равно. — Нет, нет, — оправдывался Тёмка. — Просто у меня у бабушки давным-давно такие же были, вот я увидел и вспомнил. — А-а-а, — она протянула скрипучим голосом. — Вона чего. Так забирай, на кой они мне, детишкам возьмёшь, семья-то у вас большая. Он на меня удивлённо покосился, а потом ответил ей: — Баб Оль, нет у меня детей. — Как нет? — удивилась она. — Опять запили, что ли, с Маринкой, да? Б-а-а-а, гляй-ка а, вон чего, а. Я встал из-за стола, громко стулом скрипнул и сказал: — Ладно, баб Оль, мы там еды тебе привезли, я пойду пакеты пока разложу, ладно? — Давай, давай, — повторила она, на Тёмку так пронзительно посмотрела, пальцем трясущимся на него показала и строго проговорила: — А ты Маринке своей спуску не давай, понял? — Не дам, — Тёмка ответил испуганно и головой закивал, взгляда с неё не сводил. — Она вайсет с ребёнком ко мне заходила, с Юляшкой, да? — Мгм, — он всё кивал и поддакивал ей. — Заходила, ой, батюшки, ой. Лучше б не заходила. Дети все чёрны. Чёрны-чёрны, чумазы каке-то. О-о-о-й, беда прям, беда. Бабушка закачала головой, и слезинка вдруг скользнула по её морщинистой щеке, замерла прямо у синюшной паутинки сосудов возле носа. Тёмка вдруг к ней подскочил, к себе её прижал аккуратно и по голове в вельветовом платке её погладил. — Не плачьте, вы чего? — он прошептал ей тихо. — Я скажу ей, больше не будет такого. — Скажи, скажи, да, — повторила она и громко зашмыгала. — На-ка, вон. В карман халата полезла и дрожащими руками пятьсот рублей достала, в руку ему вручила и сжала его ладошку в кулак. — Юляшке на гостинца, понял? — Понял. — Маринке не говори, а то всё пропьёт. — Не скажу. Тёмка на меня испуганно посмотрел, плечами пожал и взглядом будто спросил: «А с деньгами-то что делать?» — Спасибо, бабуль, — я ответил ей и Тёмке подмигнул. — Я прослежу, ладно. Она на руку Тёмкину посмотрела, нахмурилась седыми бровями и спросила его: — А ты чего весь дрожишь стоишь? Трясёшься весь. Сам опять, что ли, запил? И он снова на меня посмотрел, жалобно так и вопросительно, мол, чего ей теперь-то сказать? А я ничего ему не ответил, плечами еле заметно пожал и глазами ему тихонько моргнул. — Запил, что ли, говорю? — она опять Тёмку спросила. — Мгм, — ответил он ей, глядя на меня без улыбки. — Не просыхал никогда. Солнце в грязном окошке выглядывало из-за высоких кустов крапивы, падало тёплыми лучами на холодный деревянный пол и бедно освещало крохотную кухню. Я поставил пакеты с продуктами на стул к коробке с кучкой малюсеньких коричневых луковиц на смятом газетном листке. Старый советский сервант открыл и стал раскладывать по полкам крупы, печенье, коробки с чаем и пачки сахара. До конца месяца должно хватить, потом, если отец скажет, ещё с Тёмкой приедем. Или сам приедет, уж как получится. Тёмка с бабой Олей за столом сидел, щёку рукой подпирал и с интересом наблюдал, как она шлёпала по столу старыми пожелтевшими картами. Грязными, уже давно изветшавшими, с обгрызенными уголками и паутинками трещин по всей рубашке. У одной карты половинки даже не было, будто собака погрызла или мыши. — Казённый дом какой-то идёт, — баба Оля повторила скрипучим голосом. — Витька, в тюрьме, что ли сидел? — Из армии недавно вернулся, — тихо ответил я и распахнул дверцу серванта на самом верху. Пусто, нет совсем ничего, только дохлая засохшая двухвостка в углу валяется. — Баба Оль, а эта карта что значит? — Тёмка спросил её с любопытством. Она облизнула сморщенные пальцы, ещё одну карту выложила на клеёнку и ответила ему: — Погоди, не торопись, куда ты всё бежишь. Сейчас ещё докладём, поглядим. — Извините. Я убрал пакет с макаронами на полку и закрыл сервант, теперь всё на своих местах лежало. На стул рядом с коробкой лука сел и глянул на Тёмку. Кивнул в его сторону, мол, всё уже, домой пора. — Вить, подожди, — он ответил мне шёпотом и опять с бабушкой в карты уткнулся. — А то, что чёрные выпадают, это плохо? — Не всегда, — ответила баба Оля. — Обожди, не торопись, куда ты всё. Кружевной коврик на стуле приятный такой, мягкий и пушистый немножко, на каждом стуле их постелила. Ветка вербы уже давно засохла в красном углу над столом рядом с иконой Богоматери. Про крашеные яйца ещё с Пасхи, наверно, вообще думать не хотелось, от одной мысли уже поплохело. Я сорвал с гвоздя на стене маленький календарь с церковными праздниками и рецептами и зашелестел пыльными страницами. Просроченный уже, с того года ещё висит. Обратно его повесил, может, ей ещё нужен, может, и знает, что уже старый. Позади Тёмки на столешнице старое радио стояло, советское ещё, с антенной и списком станций от Киева и до Вильнюса. А на радио уже давно выцветшая наклейка с динозаврами: трицератопс с тираннозавром сражается и рогом его до крови протыкает. С Тёмкой все эти названия дурацкие выучил, попробуешь тут не выучить, когда он днями-ночами про ящериц своих рассказывает. — Скворцов, губернатор наш, давеча приезжал, — сказала нам бабушка. — Гадала ему, на картах глядела. Тёмка на меня покосился и будто взглядом спросил меня: «Правда, что ли?» Я лишь плечами пожал в ответ. Может, и правда, кто его знает. Баба Оля вдруг картами шелестеть перестала. Застыла в тишине своей кухни, только стук настенных часов и слышно. За окном сосед на Жигулях проехал, затрезвонил на всю округу выхлопной трубой, и опять всё замолкло, опять вся изба в тишине утонула. Муха вдруг жалобно зазвенела, запуталась насмерть в липкой ленте над столом. Бабушка посмотрела на Тёмку грузным взглядом, брови седые нахмурила и сказала: — Врёшь ведь, Витька, ой, врёшь. — М? — я не расслышал и вместе со стулом поближе к ней пододвинулся. — Брешешь мне, говорю, брешешь, — повторила она. — Не товарища ты мне привёл, нет. Тёмка рот от удивления распахнул, глаз испуганных с бабушки не сводил, с её хитрой улыбки, с рук её дрожащих, с бубновой девятки, зажатой между пальцами. А я дурачка включил и переспросил её поломанным голосом: — Не понял, баба Оль? Она скрипнула табуреткой и на меня посмотрела, сверлила тяжёлым пронзительным взглядом и карту из рук не выпускала. Страшно вдруг стало, у самого даже руки затряслись. — Мне врать-то зачем, мне всё говорят, докладывают, — сказала она и хитро заулыбалась. — Кто? — я спросил её шёпотом. — Вона, — и в сторону стола кивнула. — На картах всё написано. Тёмкина любопытная улыбка уже давно куда-то растворилась, будто и не было её никогда. Сидел и еле заметно дрожал, на обгрызенные старые карты поглядывал и на бабушку исподлобья косился. А она всё молчала, опять в расклад свой уткнулась, к самому носу карты подносила, щурилась и кивала задумчиво. Последнюю карту на стол положила и сказала: — У нас Серёжка был в деревне. Ба, красавец был, ой, прям весь ходил такой, что ты, что ты. Всё время нарядится, причешется, весь прямо ходит, обувь начистит, ой. Опять на Тёмку пронзительно посмотрела и поближе к нему придвинулась. — Мать нам рассказывала, он когда с войны-то вернулся, в избе-то у себя закрылся, не ходил никуда, ни с кем не говорил. Думали, чего случилось, чего случилось? Мужик, сказали, у него погиб. Убили. На войне, говорят, убили. Ой, убивался, ой, убивался весь, батюшки. Тёмка вдруг шмыгнул на всю кухню и осторожно заговорил: — Но ведь… В Советском Союзе к таким людям… не очень, да? — Ай, — бабушка рукой ему махнула и стала карты складывать в одну стопку. — В Союзе много к кому не очень. И посмеялась, на меня посмотрела, а потом на Тёмку. — На стенгазету по-кривому глянешь, и к тебе тоже будут «не очень». Много к кому не очень. Ко всяким. И к вашим, и к нашим. Никого не делили. Сердце в ушах громко звенело, каждым ударом стрелки часов на стене будто бы перестукивалось. Тишина мёртвой хваткой кухню сковала, воздух наполняла тревогой, в каждой мелочи на столе поселилась. В пряниках засохших, в семечках жареных на сковородке, в облезлом венике под умывальником и даже в каждой вишенке, нарисованной на клеёнке. — Баба Оль, — я прошептал еле слышно, — Пора нам уже. Мы пойдём, ладно? — Обожди. Она закряхтела и к серванту подковыляла, достала с верхней полки бутылку бордовой самогонки и на стол рядом с колодой карт поставила. — А зачем? — я спросил её осторожно. Она посмеялась и прохрипела: — Артурке вон дома нальёшь. Как я его отпущу-то? Вон. Весь уже трясётся сидит.***
Последний луч холодного солнца закатился за горизонт, исчез под тёмно-синим небесным покрывалом и поцеловал на прощание землю своим теплом. Опять ночь, опять тишь, опять летняя прохлада в песнях цикад и комарином писке. — Вить, — Тёмка крикнул мне с кухни. — Хватит курить, простудишься, холодно уже. Или оденься хотя бы. — Не ворчи, — я бросил ему в ответ и ещё разок затянулся, взглядом окинул спящий ночной огород и чёрные силуэты помидорной рассады на грядках. Воздух пестрил ароматами пряного шашлыка на соседском мангале. Тоже надо было с Тёмкой мяса купить и нажарить. Дурак, совсем не подумал. Бутербродами с ним давились, салатами со сметаной и окрошку всю доели. Ему вроде понравилось, так лопал, аж за ушами трещало. Я затушил сигарету об железную русалку у пепельницы и вернулся к Тёмке в родную тьму. В нашу прохладную комнату, в наш летний уют, насквозь пропахший советской затхлостью. Он с кухни пришёл и на кровать уселся, старым синим покрывалом укутался и опять свои монетки достал. Книжку с оракулом раскрыл, воздух взорвал сладким ароматом старой хрустящей бумаги. Я сел на стул рядом с догнивающим алое в ржавой кастрюле и спросил его: — Как тебе баба Оля? Пятирублёвые монетки сверкнули в его руках и беззвучно упали на простынь. Тёмка губу прикусил и аккуратно начертил в тетрадке сплошную линию ручкой с обгрызенным кончиком. — Классная бабушка, — сказал он мне и ещё раз бросил монетки. — Очень классная. Как Йода. — Что? — я удивлённо переспросил его и растерялся в глупой улыбке. — Как кто… Как Йода? — Да. Мудрая такая. Повезло, что у тебя есть такие родственники. И ещё одну линию в тетрадке нарисовал, разбитую на этот раз, а потом опять монетками зазвенел. Я потерялся взглядом в прохладном полумраке нашей комнаты, большой палец задумчиво прикусил и произнёс негромко: — Как вот она всё так поняла, а? По нам что, видно? — Нет, — Тёмка ответил мне, последнюю линию нарисовал и отложил в сторонку монетки. — Она погадала. Ей карты сказали. А ты всё со мной погадать не хочешь. Тяжёлый отчаянный вздох вырвался из моей груди, я хлопнул руками по коленкам и посмотрел на Тёмку с улыбкой. — Ладно, — сдался я. — Давай. Давай я погадаю на твоём оракуле. Заколебал ты меня. В комнате так темно, а улыбка его всё равно засияла, ярче лунного света светила в ночной тьме. Тёмка весь вдруг заёрзал, книжку захлопнул, монетки опять достал и меня подозвал к себе, по кровати рукой постучал. Садись, мол, иди сюда. Я сел на кровать рядом с ним и опять громко вздохнул. Сломал меня всё-таки. Ушастый упрямый бандит. Он вручил мне тёплые потные монетки, я сжал их в кулак, и на миг вдруг пахнуло горячим железом, как в кабинете труда в седьмом классе, когда с пацанами мангалы мастерили. — Чего делать-то надо? — безразлично спросил я его и монетками в ладошке потряс. — Смотри. Задаёшь вопрос. Какой угодно вопрос, о чём угодно, о прошлом, будущем, настоящем. Бросаешь монетки шесть раз. Если у тебя выпадает три орла – это сплошная линия. Если три решки – это разбитая линия. Он открыл оракул где-то на середине и ткнул пальцем в рисунок из шести разных линий, каких-то разбитых, каких-то сплошных. Я спросил его: — А если выпадет одна решка и два орла? Или две решки и один орёл? — Если два орла и одна решка – чертишь сплошную. Если две решки и один орёл – разбитую. Понял? — Понял, — я тяжело вздохнул и закатил глаза. — А потом? — Шесть раз так кидаешь и чертишь линии снизу вверх, чтобы получилась гексаграмма. Ну, «гекса», это значит «шесть». По-гречески или по-латински, я уже не помню. И потом смотришь значение, расшифровку. Послание от оракула, от вселенной. — И всё? — я переспросил удивлённо. — И всё. Иногда ответы могут быть очень, ну прямо очень абстрактными и совсем не по делу. Например, спрашиваешь «куплю ли я свой дом в этом году?» А тебе выходит гексаграмма какая-нибудь. «Войско», например. А там про финансы вообще ни слова, там всё про какие-то армии, про генералов. И вот в таком случае нужно интерпретировать ответ как-то абстрактно, что ли. Опираясь на свой вопрос. Но если оракулу угодно тебе дать самый конкретный ответ, вот прямо в лоб, как у меня, например, много раз бывало, то он тебе ответит. Максимально конкретно ответит, прямо в лоб. Одной из шестидесяти четырёх гексаграмм. Я опять обречённо вздохнул и тихо посмеялся, потные монетки покрепче сжал в мозолистом кулаке. — Ты так про эту книгу говоришь, как будто она живая, — сказал я. — Смеяться будешь, но я думаю, что она живая. Я громко цокнул и расхохотался в кулак. — Чего? — обиженно спросил Тёмка. — Да ничего. Ты там в секту, что ли, какую-то вступил, пока я был в армии, м? — Перестань. В «Человеке в высоком замке» Набусукэ Тагоми, очень мудрый персонаж, считал, что оракул живой. Что это вселенная ему отвечает. И автор Филип Дик, похоже, сам так считал. И с помощью оракула написал свою книгу. И, кстати, премию Хьюго за неё получил. Что думаешь, он тоже дурачок был? Тоже, как я, сумасшедший, да? Я потрепал Тёмку по его пушистым кудряшкам и опять посмеялся, а сам головой замотал, мол, нет, не сумасшедший. Глупый просто и наивный. Мелкий ещё совсем. — Про себя можно задам вопрос? — сказал я. — Не вслух. — Блин. Так неинтересно. Но если хочешь… Можно, ладно. Мне главное, чтобы ты попробовал и убедился, что это всё по-настоящему, что это всё очень серьёзно. — Говоришь мне это, как наркоман, который предлагает своему другу сторчаться. — Ну, Вить. Взял и по плечу меня треснул. — Всё, ладно, — сказал я. — Задаю вопрос и бросаю. — Давай. Смешно, вроде, забавно так, Тёмка веселил своей глупостью, я сидел на кровати в темноте на Олежкиной даче и монетки бросал, а меня вдруг осознанием в голову как шарахнуло. Что спрашивать-то? Всё же предельно ясно. Нет никаких вопросов, нет никаких туманов, путь уже будто проложен, знай только вперёд иди. Всё прозрачно, как речка Актай, в которой с Тёмкой вчера купались. — Ну ты чего завис? — нетерпеливо спросил Тёмка и засмеялся. — Бросай давай. Вопрос-то придумал? — Придумал, — тихо ответил я. И монетки будто сами выпали из потных рук, рухнули тихо на старое советское покрывало и подскочили разок невысоко. А в голове молнией вопрос один-единственный промелькнул, на который так не хотелось получать ответа, даже в суеверных глупых гаданиях. Шёпотом зашелестел где-то в уме, тихо и невесомо, чтобы не дай бог никто не услышал. Даже я сам. «Как сложится ситуация с Артёмкиным участием в конкурсе?» Сплошная черта, разбитая, сплошная опять, разбитая и ещё две сплошные. Глупость такая, хиромантия настоящая, а рука с карандашом всё равно тихонько дрожит. Тёмка колдовством своим напугал, нервы все с этим оракулом мне вымотал. — Так, смотрим, — он сказал негромко и книжку открыл, страницами жёлтыми зашелестел. Он застыл своим взглядом где-то на серединке, глазами по странице шустро пробежался, сверкнул ими в ночном полумраке и на меня посмотрел. — Чего там? — нетерпеливо спросил я. — Показывай давай. Тёмка положил книгу на простынь, ко мне её повернул и посветил на страницы экраном своего телефона. — Гексаграмма тридцать семь, — прочитал я вслух. — Цзя-Ж… Господи боже мой. Цзя-Жэнь. Домашние. И чего? Он пожал плечами и сказал: — Читай. — Место ваше там, куда тянет сердце. И там же ожидает благополучие. С чьей-то помощью исполнятся ваши надежды. Про себя вы, вероятно, думаете, что где-то трава зеленее, но если сейчас бросите свой край, то очень скоро поймёте, что ошиблись. Ищите наслаждения в семейной жизни, в общении с друзьями и в покое домашнего очага. — Ничего себе, — удивлённо прошептал Тёмка и заглянул в книгу. — Ты про что загадывал? — Ни про что. — Ну расскажи уж, чего ты? — Нет, — я довольно ответил ему и руки скрестил на груди. — Сам же сказал, что могу не рассказывать. Да? Он провёл пальцем по строчкам на хрустящей пожелтевшей странице, головой помотал удивлённо и проговорил: — У меня никогда такая гексаграмма не выпадала. Я даже не знал, что такая есть. Ты про что спрашивал, ну, Вить? — Всё, Тём. Мы погадали? Погадали. Доволен? Он посмотрел на меня своими глупыми глазками, громко на всю комнату шмыгнул и покрывалом тихонько зашебуршал. — Доволен, говорю? — я снова спросил его. — Доволен. — Вот. Всё. Спать давай. Я заскрипел громко кроватью, встал на ковёр босыми ногами и сладко потянулся. Пошёл нам бельё постельное доставать, которое аккуратно свернул рулетиком и на стул у окна положил. Холодное бельё, всё насквозь промёрзло в вечерней прохладе, долго его согревать своими тушками будем. — Ты куда-то опять уезжать собрался, да? — Тёмка всё не успокаивался, встал посреди комнаты с книжкой в руках и вцепился в меня своим взглядом. — Опять в армию убежишь? Или куда? Такой ответ просто тебе попался. Тебе же сказано – никуда не ехать, дома сидеть. Вить? Я схватил тяжёлое пуховое одеяло, на кровать нам его бросил и сказал: — Тём. Всё хорошо. Ответ максимально размытый и вообще под мой вопрос не подходит. Ну никак просто не подходит. Успокойся и давай спать. — Значит, тебе не понравилось? — он спросил обиженно и голову опустил. — Не удивился? — Нет. Не удивился. Тобой только всё не перестаю удивляться. А это… — я бросил надменный взгляд на книжку в его руке. — Херотень это всё. Понял? Спать пошли. Совсем со мной больше не разговаривал, быстро заснул и сладко засопел у меня на плече. Я только заснуть не мог, взглядом застыл в деревянном потолке, прилипших мух на ленте считал. Слушал, как занавеска сладко шелестела на тихом ветру, смотрел, как тенью своей на стене играла. Собак только слышно вдали, трели сверчков и гул сердца в самой груди. — Вить? — вдруг прошептал Тёмка. — Ничего себе. Я думал, ты спишь. — Ты мне так и не рассказал, как тебя в школе дразнили. Расскажешь? Я тяжело вздохнул и ответил: — Уснуть мне не дашь? — Не-а. Не дам. — Ладно. Мне в шестом классе родители берцы купили в военторге. Очень хорошие такие, качественные, дорогие. И у меня их кто-то стырил в первую неделю, прикинь? — А кто? — Я не знаю, — я прошептал и тихо пожал плечами. — Мать с отцом в школу ходили, разбирались, ругались. Никто не сознался. Потом ещё одну пару купили. И опять кто-то украл! Тёмка вдруг весь взъерошился: — Ты серьёзно? — Мгм. Мы опять пошли в военторг. В один зашли, в другой. И ничего не было. Всё раскупили, как раз учебный год начался. Нашим всё раскупили и пацанам из суворовского. Нахимовцам ещё, может. Ну и мама мне дала такие самые уродские резиновые сапоги, которые дома валялись. Лужи были, дождь, сопли. Чтоб ноги не промокли. И я в них несколько дней ходил в школу, пока на рынок в выходной не съездили и не купили новые берцы. На этот раз уже подписали, я сам ножиком на подошве фамилию и класс нацарапал. Катаев, шестой «А». — Охренеть у вас там дисциплина, конечно. А украл-то в итоге кто? — Не знаю. Так и не нашли никого. — А как тебя дразнили-то? Я громко цокнул и стыдливо прикрыл глаза рукой. — Ну как, Вить? — Дояркой дразнили, Тём. Дояркой. Он тихонько посмеялся, а потом вдруг как разошёлся, как заржёт громко на весь дом, чуть соседей всех не разбудил. — Спасибо, — я ему ответил обиженно и повернулся на бок, в одеяле весь зарылся и руки скрестил на груди. — Да ладно, чего ты? Глупости какие, боже. Я думал что-то страшное, что-то серьёзное. Доярка. А почему доярка-то? Я еле разборчиво ему пробубнил: — Потому что, типа, колхозник. В сапогах. Шакуров увидел, заржал. Как ты, прямо заржал. И стал всем говорить: "Смотрите, смотрите, Катаев доярка." — Ладно, — Тёмка ответил сквозь смех и зашелестел одеялом. — А я-то думал, что-то интересное. Детский сад какой-то. Умеешь ты, конечно, интриги нагнать. Спокойной ночи. И замолчал, сладостно засопел носом к стенке. — Охренеть, конечно, — я посмеялся над ним. — На ночь мне всю душу вывернул, и на бочок спатеньки. Бандит, бляха-муха. Ничего мне не ответил, до самого утра уснул. Спокойно так и расслабленно. Лишь я, он и тишь ночная вокруг. Вдвоём с ним лежали в холодной кровати, в казённом постельном белье, слушали хруст короедов в стенах, ночной летней прохладой пьянились и тихонько ёжились от шёпота ветра за окном. Совсем друг другу недалёкие, тёплые и родные. Домашние.
