Глава 6. "Если хочешь остаться"
26 февраля 2023 г., 15:01
VI
Если хочешь остаться
Верхнекамск, Декабрь, 2016 год Тридцать первого декабря с самого утра Тёмка суетился и бегал туда-сюда по нашей квартире. Наша малюсенькая хрущёвская кухня провоняла варёными овощами, кастрюля громко бурлила мутной водицей с ингредиентами для селёдки под шубой. Я стал аккуратно выкладывать в плоскую салатницу кусочки ароматного рыбного филе, весь испачкался, нюхнул масляные пальцы и поморщился от противного солоноватого запашка. Краем глаза заметил, как Тёмка забегал по комнате со старой вонючей тряпкой в руках. Стол свой протирал, ноутбук, даже грамоты свои в рамочках протёр. Так внимательно оглядывал нашу единственную комнату, будто выискивал, что же ещё в ней вылизать и где прибраться. — Ты чего это скачешь с утра? — спросил я его и застыл в дверном проёме с грязными руками в селёдочном масле. Нос вдруг так сильно защекотало, и я почесал его рукавом своей кофты. Тёмка недоумённо глянул на меня, замер с бутылкой моющего средства и тряпкой в руках и сказал: — Ну, Вить, Новый год. Сёмка придёт. Твои тоже придут. Надо как-то прибраться, наверно, они же тут ещё не были. Подумают ещё, что мы свиньи. Он дёрнулся и подобрал со стула мои мятые белые носки, быстро так их нюхнул, поморщился и глянул на меня с недовольной миной, мол, ну ты чего уж, поросёнок. А потом взял и в ванну их утащил. А я тихо ответил ему, хоть он уже меня и не слышал из-за шума воды из-под крана: — Да перед моими-то можно и не убираться. Ты у Стасяна в общаге не был. У нас в хлеву, когда отец скотину держал, чище было. Тёмка вернулся из ванной, ко мне аккуратно подошёл, и я специально руки завёл за спину, чтобы рыбой его не испачкать. Он вдруг за локти мои схватился и сказал: — Ты только Сёму не обижай, когда он придёт, ладно? — А почему я должен его обижать? Ты чего это? И он как-то непонятно замялся, увёл свой глупенький взгляд и едва разборчиво забубнил: — Да ну просто его в школе обычно такие, как ты, пацаны задирали. Меня тоже иногда. Особенно, когда мы тот фильм сняли. — Пересняли «Очень страшное кино-2», да, я помню, — я посмеялся над ним. — Так мне его и не показал. Я вдруг услышал, как на кухне на столешницу грохнулась крышка кастрюли. — Ну-ка пошли, — сказал я ему и метнулся на кухню. К плите подбежал, разбушевавшийся огонь убавил и крышкой кастрюлю прикрыл. Тёмка за стол уселся и весь сгорбился. — Шубу твою люблю, — сказал он с улыбкой. — Знаешь, как скучал по ней? — Ха. А говорил, что по мне скучал. Всё к жратве сводишь, да? Голодный заяц. И он будто нарочно схватил со стола иссохшую сырую морковь, смачно откусил её оранжевую макушку и заулыбался, будто дразнил меня и моё ласковое прозвище, которым я так давно его наградил. — Так чего там с Сёмкой, говоришь? —спросил я и ополоснул руки в раковине, смыл противное селёдочное масло. — У нас было несколько ребят в школе, они всегда слабых отщепенцев всяких искали, вроде нас с ним. Ты же знаешь, какие мы были, чего уж там скрывать. Они тоже на бокс ходили, в туалетах курили, одевались как ты прямо, стриглись так же. Вы бы, кстати, с ними подружились. Я развёл руками и удивлённо на него глянул: — А что у меня с одеждой не так? — Да всё нормально, я не про это. Просто ты ему напомнишь тех ребят, я уверен. Мне же напоминаешь. Хоть ты и не такой. И я вдруг так довольно заулыбался, сел перед ним на одно колено, глянул прямо в его глубокие карие глаза и спросил: — А какой я у тебя? Он протянул мне оставшийся кусок моркови. Я откусил его, прожевал, а сам всё дёргал бровями, мол, ну, давай, продолжай, чего ты замолчал? — Нормальный ты, — тихо сказал Тёмка и погладил холодной рукой по моему короткому ёжику. — Хороший. — И ты хороший. Я подошёл к окошку и открыл тугую форточку с облупленной деревянной рамой, впустил в эту кулинарную овощную духоту немного свежего воздуха. Изо рта тут же пар повалил, а ноги в летних белых носках окутало уличным холодом. Тёмка с остатком моркови в руках замер. Сидел и глядел куда-то вдаль, не то в окно, не то на танцующий синий огонёк в опалённом окошке старой колонки. Тихо-тихо так улыбался. Опять, наверно, какую-нибудь свою историю мне хочет рассказать. — Мы с ним с четвёртого класса дружим, — сказал он. — Комиксы с ним всякие рисовали. Сначала обыгрывали сюжеты из «Приключений Джеки Чана», писали свои какие-то истории, типа, как фанатское творчество, знаешь. А потом уже свою всякую шизофрению придумывали, у меня там парочка тетрадок до сих пор осталась, покажу тебе как-нибудь. Я засмеялся и сказал ему: — Я вроде видел. Это где тётка с такой страшной рожей, и у неё ещё двух зубов нет, и она вся такая толстая, что вокруг неё как будто вращаются маленькие планеты? — Да, да. Это мы нашу учительницу рисовали, Валентину Алексеевну, она у нас русский вела. Всё время орала на нас ни за что ни про что. — Уверен, не просто так она на вас орала. Чего вытворял, м? Бандит. Ты же бандит, я же знаю. — Да ничего не вытворяли, сидели, иногда вот эти свои комиксы рисовали, ну, да, немножко разговаривали. Я махнул рукой и заулыбался: — Понятно всё. — Вот знаешь, Вить, кто бы там что про Сёмку ни говорил, какой он весь был всегда странный, такой весь патлатый, анимешник, музыку странную слушает, постеры из кинотеатров ходит собирает, когда фильмы из проката выходят, но… На его гладком счастливом лице вдруг застыла такая искренняя и добрая улыбка, он посмотрел на меня и добавил: — Он всегда был мне самым лучшим другом. Вот правда. Лучше у меня никого не было. Мы с ним когда в этой программе по обмену участвовали, знаешь, что было? Я же тебе не рассказывал никогда. Я сел напротив Тёмки, щёку рукой подпёр и стал его слушать. — Там у программы такие правила были, что можно было участвовать только с восьмого по десятый класс. То есть каждый мог максимум три раза. Нам наша учительница по английскому, Наталья Васильевна, за неделю про это всё сообщила. Мы, блин, так обрадовались, я даже не знаю, как тебе описать, она прям посреди урока спросила нас обоих: «Сёма, Артём, в Америку хотите поехать?» Мы чуть со стульев не грохнулись. Потом гуляли с ним по Моторострою всю неделю до самого конкурса и только это и обсуждали, как Лос-Анджелес с ним посмотрим, гору эту со знаком Голливуда. Что ты, мы же с ним оба такие киношники, нам же больше всех надо. — И ты ведь посмотрел? Съездил же? Мечту свою осуществил? — Не свою, — грустно ответил мне Тёмка. — Нашу с ним мечту осуществил. Он отложил в сторонку недоеденный кусок моркови, так заметно весь погрустнел, плечи опустил и продолжил: — Там ещё такие дурацкие правила были. Даже обидные. Можно было участвовать только тем, кто родился с такого-то числа, такого-то года по такое-то число, такого-то года. И ты прикинь, Вить, Сёма буквально на четыре дня раньше нужного родился. Нам когда Наталья Васильевна правила эти рассказала, за день до первого тура, я даже представить не мог, как он расстроился. А он даже ничего этого не показывал. Ну, не получится в этот раз и не получится, подумаешь. Я тогда один на первый тур пошёл. Так было грустно без него, и ведь ещё из-за такой глупости он не смог участвовать, с ума сойти. Я на следующий день результаты проверил, и… Не прошёл тогда. Там был тест по английскому, я его плоховато написал, вопросы сложные были. — И Сёма обрадовался? Что ты не прошёл? — Вот именно, что нет, Вить. Я вообще не к этому рассказ веду. Он меня тогда поддерживал, подбадривал. И мы на следующий год тоже пошли участвовать, уже вместе. Он первый тур не прошёл. А я прошёл, дошёл до третьего. Потом ждал результатов аж до марта, но так финалистом и не стал. И уже на третий раз… Я перебил его: — Погоди, ты три раза участвовал? — Да. Все три раза. — Охренеть. Ну ты даёшь у меня. Упёртый какой заяц. — Мгм. И на третий раз победил. И поехал. Ну, ты дальше сам знаешь. И глазки его вдруг засверкали таким искренним и живым блеском самой настоящей радости и какого-то даже сожаления. Будто действительно за Сёмку своего переживал. Неужто дружба такая бывает? Я бы, наверно, не смог так никогда за Стасяна с Олегом эмоционально впрягаться, как бы я этих своих клоунов ни любил. — Вить, он меня на вокзал провожать приехал, ты представляешь? — На вокзал? —удивился я. — Ты в Америку с вокзала, что ли, уезжал? — Нет, сначала до Москвы, оттуда уже на самолёте до Франкфурта, и там потом в Вашингтон. — А, понял. — На вокзал ко мне приехал. Прямо до вагона меня вместе с моими родителями проводил. Я ещё тогда сел на своё место, там семья сидела с детьми, они смотрели, как меня мама, бабушка и дед со слезами провожают, машут, а папаша их сидит и такой с улыбкой спрашивает: «Чё, МГУ, первый курс, да?». Я кивнул, думаю, буду ещё ему про Америку рассказывать. Я просто потом всё думал об этом, ну, о Сёмке, о нашей общей мечте и… Ты сам знаешь, я не идеальный ни в коем случае и всё время думал, что, вот, если бы он так в Америку поехал, нашу мечту осуществлять, а я нет… Я бы, наверно, не смог в себе ничего человеческого сохранить, честное слово. Разозлился бы на него. — Завидовал бы? — Да. Завидовал, — он тихонечко закивал и спрятал от меня свой взгляд, будто стеснялся этих признаний. — А он взял и приехал меня провожать. И так со мной после этого хорошо общался, дружил, да до сих пор общается и дружит. Я просто на людей в жизни немного насмотрелся и понимаю, что не каждый бы так сделал на его месте. Я сам бы даже, наверно, не смог. Тёмка глянул на столешницу, аккуратно разложенные масляные кусочки рыбы в салатнице увидел и осторожно спросил меня: — Можно селёдку попробую? Я подцепил ему кусочек краешком вилки, он его так ловко снял с самого острия своими белыми зубами, прожевал и одобрительно закивал. — Вкусная какая. — Отец на рынке всегда хорошую находит. В магазине не то. А Сёма твой… Молодец он. Правильно поступил. Да, точно, слушай, тут у многих бы на вашем месте вся дружба нахер бы порушилась, а у вас вот так всё красиво и по-мужски вышло. Красавчики вы. — Поэтому ему про себя и рассказал. И про нас с тобой. Знал ведь, что поймёт и задираться не будет. Я прыснул смехом и сказал: — Да у него в аниме, наверно, полно таких пацанов, да? — Я не знаю. Я аниме не смотрю. «Шаман Кинг» только смотрел в детстве по СТС, но это уж так, мейнстрим, какое уж прям аниме. Я схватил его холодную руку, покрепче сжал его тонкие пальчики, чтобы хоть немножко согреть, и сказал: — Я рад, что у тебя такой друган есть. Правда. Береги его, ладно? — А ты его не обижай, когда придёт, понял? — Да не спугну я твоего Сёму, больно мне надо. Сидите там в компе своём, мне ещё вон, — я кивнул в сторону тазика с овощами, — салаты наяривать весь день. Я погладил его по кудрявой голове и спросил: — А эта программа, в которой ты сейчас участвуешь, она с той твоей как-то связана? — Не-а. Совсем никак. Та была для школьников, а эта уже для тех, кто в институте учится. Но отбор примерно такой же: первый тур на знание английского, на втором всякие эссе о себе, о том, какой ты весь разособенный, а на третьем уже личное интервью и ещё больше всяких сочинений и дурацких вопросов. Тёмка вдруг засмеялся: — Когда второй тур писал, нам правила объясняли, как подписывать работу. Я поднял руку и спросил: «А там, где написано «имя», писать своё?» Я цокнул и помотал головой: — И что? Не вышвырнули тебя за это? — Не-а. Посмеялись только. — Жалко. Пока Тёмка дома своего друга ждал, я сбегал в магазин на углу, схватил с полки банку зелёного горошка, которого мне не хватило на оливье, и зашагал домой. Под последними декабрьскими лучами солнца бродил, прогуливался среди белого рассыпчатого пуха в окружении бежевых нерушимых стен стареньких хрущёвок с их разрисованными советской плиткой подъездами. Я остановился у нашего подъезда и закурил. В сухой мороз горячее облако дыма выдохнул и глянул в сторону девятиэтажной панельной громадины через дорогу. Любовался, как светло-серые стены в ярко-розовом пожаре утопали, в пожаре последнего в этом году заката. Как не спеша и безмятежно в окнах ранние огоньки людских судеб зажигались, как взрывались разным цветом в мерцающем танце разноцветные фонарики. Соседи из нашего подъезда на первом этаже форточку настежь раскрыли. Уютными ароматами свежеприготовленных салатов вдруг так сладко повеяло. Свежие салаты, вкусные, наверно, но майонезом ещё не пропитались. Уши поймали тихий хрип музыкального центра с новогодними песнями, и где-то среди этих звуков звонко засмеялся малыш. Громкий стук ложки по железной кастрюле где-то на кухне раздался. Розовый огонёк уличного фонарного столба у меня над головой вдруг вспыхнул, всё вокруг своим мягким пушистым светом залил и будто посигналил мне, что пора бы уже идти домой к Тёмке, доделать его любимую шубу и накормить его ушастую морду любимым свекольным чудом. В квартире у нас приятно пахло домом и Новым годом. Тёплый аромат сваренных овощей и лёгкое амбре нарезанных закусок, копчёных колбас, сыров всяких и масляный душок консервированных оливок, аккуратно вываленных в глубокую посудину. В дверном проёме вдруг мелькнул худющий и бледный парень с длинными волосами по самые плечи. В сторону компьютера шустро прошёл и схватился за краешки рукавов в длинном чёрном свитере, будто совсем околел в нашем домашнем уюте. Меня увидел, вышел в коридор, заулыбался и сверкнул в свете люстры своими очками в толстой оправе. — Семён. Здорово, — сказал я и руку ему пожал. — Привет, — он ответил скромно, пугливо даже немножко. — Виктор, да? — Ты чё, уж, какой Виктор. Витёк. Я повесил пуховик на крючок у двери, и Тёмка вдруг вышел к нам в коридор. — Ты его Виктором назвал? — он засмеялся. — Ещё отчество у него спроси. Он взял у меня банку с горошком и поинтересовался: — Когда твои эти придут? — Да не знаю я. Олегу звонил, он не алё даже. Нализался уже, что ли? — А что, ещё кто-то придёт? — засуетился Сёма и посмотрел сначала на Тёмку, потом на меня. — Да друганы мои, не боись, — сказал я. — Чужих не будет. И не соврал ведь ему. Чужих и вправду не было. Через полчаса в нашу квартиру завалились два ржущих замёрзших амбала в длинных пуховых парках и с припорошенными снегом воротниками. Вроде трезвые, а вроде немного и пьяные, поди их проссы. — С наступающим, Витёк! —Стас заорал и набросился на меня со своими холодными объятьями, брызнул мне на плечи мокрым снегом с шапки и, как бешеный, меня по спине захлопал. — Тёмыч, тебя тоже с наступающим! — Олег сказал и пожал Тёмке руку. А ушастый, как раньше, уже не корчился от крепкого рукопожатия. Видно, что привык уже ко мне и к моим друзьям. А Сёмка, пока мои друзья раздевались, скромно сидел в комнате перед Тёмкиным компьютером. Клацал монотонно по мышке, как-то даже неестественно, будто просто нервничал перед гостями и не знал, чем себя занять. Я подтянул Олега к себе за воротник и сказал ему прямо в покрасневшее от мороза ухо: — Там это, у Тёмыча кореш, вы с ним адекватно себя ведите, ладно? — Да чё ты, а? — ответил Олег, по плечу меня хлопнул и прошёл вместе со Стасом к нам в зал, где уже было накрыто на стол. Тёмка со мной в коридоре остался, на меня какими-то испуганными глазами глянул, вытер тряпкой вокруг коврика снег с копыт моих друганов и сказал мне тихо, чтоб нас никто не слышал: — Пусть только Сёму не пугают, ладно? — Тём, ты чего, а? За кого меня держишь? И друзей моих. — Да ну я просто сам к тебе и к ним долго привыкал. Он ещё испугается, я же его знаю. Я сделал шажок вперёд, тепло так приобнял его и погладил по пушистой фланелевой рубашке. — Всё нормально будет, — тихо шепнул я ему. — Не нервничай. Никто никого не обидит, они у меня хорошие, ты же знаешь. Хорошие ведь? И я положил ему руки на его худенькие узкие плечи, в его испуганные глазки посмотрел и спросил: — Чего на тебя такое нашло сегодня, а? — Не знаю, — он тихо ответил и взгляд увёл в сторону. — Хочу просто, чтобы этот Новый год классно прошёл. Чтоб прям идеально. А не как в том году. — Как в том году и не будет. Мы же вместе. М? Вместе же? Словами своими на его лице лёгкую румяную улыбку разжёг. Тёмка на меня посмотрел, кивнул молча, и мы с ним прошли в зал к ребятам. Заходим, а Стасян с Олегом уже на диване развалились перед нашим скромным столом с разноцветной скатертью с цветочками. Олег на колбасу уже, как дикий, набросился, Стас на сок накинулся, всем по стаканам разлил, а свободной рукой себе крабовый салат накладывал. — Тебе положить, Семён? — он спросил с набитым ртом. — Не, спасибо, — Сёма вежливо отказался и длинные волосы около дужки очков поправил. — Мне ещё потом к родне идти, там наемся. — Как знаешь, — ответил Стас и навалил себе с горочкой на маленькую тарелку. — Витёк вкусно готовит, да, Витёк? Я лучше тут нажрусь, чем у мамки, она опять свои шпроты с сыром сожгла. Мы с Тёмкой сели к ним на диван, скромно спрятали руки под столом и переглянулись. За моими голодными друзьями наблюдали и улыбались, всё равно для них этот стол готовили, а сами через часик к Тёмкиным бабушке с дедом пойдём, там наедимся. Олег выронил оливку в стакан с соком, залез туда толстыми пальцами, бросил её себе в рот и брызнул в разные стороны жёлтыми апельсиновыми каплями. — Мы с Семёном уже познакомились, да, Семён? — пробубнил Стас с набитым ртом, а Сёма молча кивнул и так аккуратно и аристократично даже сделал глоток сока из своего фужера. — Давайте как-нибудь все впятером посидим, выпьем или чё, баб позовём, да? А Сёма пожал плечами, но по лицу читалось, будто он был и не против. Олег достал из-под стола бутылку шампанского, сверкнул нам зелёным стёклышком и пузырьками в свете люстры и спросил: — Витёк, я открою? — Да мне не жалко, — я сказал ему. — Рано же ещё, нет? — Повод есть, — Олег заулыбался и бахнул пробкой на всю квартиру. Он вдруг встал из-за стола и налил себе стакан с горочкой, Стаса по плечу хлопнул и торжественно объявил: — Короче, мужики, у меня сегодня двойной праздник. Я Аньке сегодня предложение сделал. В апреле свадьба, всех приглашаю. Семён, — и он посмотрел так на Сёмку, ткнул в него пальцем и подмигнул ему: — Ты тоже приходи, понял? — Братан, — я вдруг расплылся в счастливой улыбке, подошёл к Олегу, крепко-крепко его обнял, чуть с ног его не сшиб, он даже чуть-чуть на меня брызнул шампанским. — Красавчик, молодчик. — Поздравляю, — сказал негромко Тёмка и тоже весь заулыбался. — А рожает когда? — Стас спросил его, не отрываясь от салата. — Да никто не беременный ещё, чё ты? — Как это? — удивился Стас. — С тобой же только по залёту можно! И мы со Стасом вдруг как заржали, он аж чуть салатом не подавился. А я весь от счастья и глупого смеха раскраснелся. — Семён, ты куришь? — спросил Стас и достал пачку сигарет из спортивных штанов. — Не, спасибо, — тихо ответил он. — Пошли покурим, а? — Стас нам предложил, Олег кивнул, и мы все втроём вышли на балкон. Моторострой уже совсем уснул, замер торжественно в праздничном ожидании, сверкая гирляндами в окнах безмолвных хрущёвок и замёрзших панелек. Всё небо затянуло пульсирующим рыжим огнём с тепличного комбината. Автострада под окном тоже задремала, лишь одинокий автобус лениво по снежному месиву проползал, совершая последний в этом году рейс. — Ты чё, Витёк? — Олег спросил меня и сигарету зажёг. Я пару раз глупо моргнул, вернулся в реальность и ответил ему: — Не, всё нормально. Просто буду скучать. Стас удивлённо посмотрел на меня и спросил: — По кому? — По нам. — Так мы никуда не уезжаем, чё ты? — удивился Олег. Я лишь махнул рукой в их сторону и брызнул сигаретным пеплом, так и знал, что не поймёт ни хрена, дубина. Деревья даже застыли в морозной тишине, к пылающему рыжему небу будто тянулись своими лысыми ветками. Совсем пустые и никчёмные, ни ворон, ни воробьёв, сплошная тишина и безмятежность. Я глянул на своих родных дураков на фоне уснувшего спального района. Стою и смотрю, как они лыбятся во все зубы, ржут как лошади, и сам глупо вдруг начал улыбаться. Полностью растворился в осознании, что мы уже больше не дети, а совсем-совсем взрослые, и никогда уже детьми не будем. И такой жгучий яд вдруг по сердцу разлился. Яд самой настоящей скорби и печали, какая-то непонятная тоска внутри всё скрутила в бараний рог. — Тёмыч у тебя когда уезжает? — спросил Олег. — Третьего. — И чё, просто так его возьмёшь и отпустишь? — Он ведь хочет поехать, — ответил я и беспомощно выдохнул. — Знаете, как хочет? С ума сходит, как хочет. Флаг Калифорнии, мать её, на стенку повесил. Стас удивлённо скорчился и спросил: — Какой? Этот, с медведем, что ли? Который над столом у вас? — Ну да, этот. — У них медведь на флаге? — засмеялся Олег. — В натуре? Я вообще думал, это из аниме какого-то. — Да не любит он аниме даже, — я сказал с улыбкой. — А чё он у тебя любит? — Олег всё не унимался. — Он? Он мультики всякие любит. Старые. Которые на кассетах смотрели. Дона Блута любит. Олег молча завис с сигаретой в руках, стряхнул кучку пепла и спросил: — Это кто? Я раздражённо цокнул: — Вот ты даже не знаешь, видишь. В компьютер он любит играть. В сегу. Фильмы всякие старые. Да много чего. Опять оба зависли на мгновение. Уши дворовой морозной тишиной сжимало, где-то вдалеке посигналила машина, бездомная дворняга потом залаяла. — А тебя-то любит? — Олег разбил лёд тупого молчания. Я пожал плечами и неуверенно ответил: — Наверно. Я не знаю даже. Да, наверно уж, любит. — А он тебе об этом говорит? — Нет. — А ты сам-то говоришь? — И я не говорю. Чё мы, как две бабы, что ли, будем? Фу ещё. — Смешной ты хрюшка, конечно, — сказал Стас, широко заулыбался и выкинул с балкона бычок. — Чё ты с ним вообще так носишься, а? Он же не маленький у тебя. — Не маленький. Как сказать-то, даже не знаю. Я повернулся к ним лицом и чуть ли не на пальцах стал объяснять: — Вот мы с вами выросли, да, у нас кадетка была, армия считай, спорт, дисциплина, вот это всё. Вы этого не замечаете, потому что с этим выросли, всю жизнь с этим прожили. А у многих этого не было, понимаете? У него вот не было. Его по-другому воспитали. — Значит, ты его теперь воспитывай как надо, — сказал Стас и пожал плечами, мол, это же так очевидно, чего ты весь загоняешься? — Да поздно уже, — ответил я и махнул рукой. — Раньше надо было. Вот он даже… Подштанники тёплые лишний раз не надевает. Ему, блин, говоришь, а он как ребёнок тупой. Надо следить. Нет, я не жалуюсь, я же это… Олег перебил меня и спросил с хитрым прищуром: — Чё? Любишь его, типа? — Всё, да? Завали. Не жалуюсь я, короче. Стас вмешался: — Нет, ты если хочешь, давай мы его воспитаем, как нас воспитывали? Без наездов, без негатива, просто покажем ему всё, расскажем? Олег озадаченно почесал голову: — Только я даже не знаю, чё мы ему, про термобельё, что ли, рассказывать будем? Лбу девятнадцатилетнему. Я тяжело вздохнул: — Да при чём здесь термобельё? — Да ну ты сам же сказал! — Я как пример привёл. Он весь такой… Глупый. Неопытный. Неуверенный. Запуганный. Несамостоятельный. Стас вдруг засмеялся надо мной и сказал: — Нормально ты. Я если бы так Дашку свою гасил, она бы мне башку оторвала, если бы узнала. — Ну вот я перед кем распинаюсь стою, а, вы ж ни черта не поймёте? Я похлопал Олега по плечу и сказал: — Ещё раз поздравляю. Аньке своей тоже передай. Он вдруг меня схватил за руку, крепко так вцепился в неё своими пухлыми холодными пальцами, посмотрел мне прямо в глаза и спросил: — Братан. Свидетелем у меня будешь? — Буду. Спасибо. Всё, пошли, жопа уже замёрзла.***
Мы с Тёмкой проводили Семёна домой, дверь за ним закрыли и вернулись к нам в зал. А у моих горилл уже совсем крыша поехала: Олег Стаса заматывал красными боксёрскими бинтами, как мумию, от коленей до самых плеч всего закрутил. Стоит так, как идиотская гусеница, посреди комнаты, громко ржёт, сверкая своими острющими клыками, смотрит на нас с Тёмой, мол, смешно же, да, смешно ведь? Я вдруг как прикрикнул на всю квартиру, аж стены затрещали: — Ясельная группа, алё! Вы чё, а? Я подошёл к ним и дёрнул за один конец провонявшего потом бинта. Стас, как идиот, завертелся на одном месте, а Олег так же всё ржал. — Бедная Анька твоя, — сказал я и громко цокнул. — Повезло ей с клоуном. — Ой, чё ты, а, какой нудный весь сегодня? — завозмущался Олег. — Ты нахера с собой бинты вообще таскаешь? — спросил я. — Сегодня их на последнюю треню в этом году надевал. Тёмка вдруг вмешался: — Не на последнюю, а на крайнюю. — Не понял? — удивился Олег. — В кинотусовке все суеверные, — объяснил Артём. — Говорят не «последняя» смена, а «крайняя». — А почему? Он пожал плечами: — Ну, типа, скажешь «последний день съёмок» и завтра окочуришься. Как Бодров, например. — Ха. Клоуны какие, — засмеялся Стас. — Крайняя, бляха-муха. Как плоть. Олег тяжело вздохнул, глянул на экран телефона и сказал: — Ладно, чё, мы пойдём? А то у Витька уже зубы сводит, да? Одни хотите остаться? И я зашипел на него: — Пятачок-то свой прикрой. Вас никто не гонит. — Да ладно, хорош, — он махнул рукой и зашагал в сторону коридора. — Вам же ещё к родне идти. Мне к Аньке надо. Этот к своим тоже поедет. Стас по пути в коридор остановился возле меня, покосился на Тёмку и так тихо сказал мне на ухо: — Витёк, контейнер есть у тебя? Шубу мне положишь? — Понравилась? — я спросил с ухмылкой. — Мгм. Прям вышка. — Положу, положу. Мы с Тёмкой их проводили, дверь закрыли и так одновременно облегчённо выдохнули, глянули друг на друга и по-идиотски заулыбались. Остались одни в этой вечерней новогодней тишине и в тихом свете наших ёлочных гирлянд. Утонули в уютных салатных ароматах среди белых майонезных холмиков, розовых свекольных равнин и крохотных островков тарталеток с икрой в клеёночном океане вонючей скатерти. — Олег бинты забыл, — Тёмка сказал мне и кивнул в сторону аккуратно сложенных на полке для обуви красных ленточек. — Да пошёл он, — сказал я и схватил бинты. — Себе оставлю. Вон, в карман мне засунь, в пятницу на треню возьму. Тёмка смотал их в клубок и засунул их мне в сумку. — Не обижаешься? — я аккуратно спросил его. — Не обижаюсь, — ответил он и солнечно заулыбался. — Фиг с ними, господи. К моим сейчас пойдём. Да? — Да. Собирайся давай. Мы вышли с ним во двор и, как пингвины, осторожно зашагали по сверкающей ледяной дороге под сенью уснувших до весны деревьев с их разбухшими снежными ветками. Шли с ним по Моторострою до самой улицы Молодёжной, где в серо-голубой хрущёвке жили его дед с бабушкой. Где я впервые в гости к нему пришёл, где мы впервые мультики с ним до ночи смотрели, хоть и уснули на середине. Тёмка так смешно вжался в свою болоньевую куртку, ручонки замёрзшие в карманах держал, старался шагать пошустрее, но как-то не получалось из-за скользкого льда. Пару раз чуть не навернулся, я его ловко подхватил и посмотрел в его испуганные бегающие глазёнки. — Аккуратней надо, чего уж ты, — сказал я и шлёпнул его по вязаной шапке с помпоном. — Если что, лови меня, ладно? — Поймаю, не ссы. Совсем скоро в его родном дворе очутились, возле старой пятиэтажки. Уши манящая ночная тишина нежно ласкала, в глаза приятно заглядывал мягкий оранжево-розовый свет уличных фонарей. Нос зацепился за сладкий аромат жареных котлет с первого этажа. На секунду будто водочкой даже пахнуло или самогонкой, непонятно только, откуда. Ни души во дворе, одни лишь замёрзшие, словно тупые металлические глыбы, машины с их белыми пуховыми крышами, подохшая до самой весны сирень в палисаднике, холодные ржавые заборчики и обгрызенные поребрики. Будто всё как-то по-идиотски застыло в ожидании праздника, и даже снежинка боялась соскользнуть с тяжёлых оранжевых облаков в переливах огней далёкого тепличного комбината. Я глянул на этот такой уже ставший мне родным дом, на его нерушимые бетонные стены, застывшие в морозном умиротворении, и сердце вдруг так сладко зашуршало где-то в груди от одного лишь вида его балкона на четвёртом этаже. От жгучего огонька домашнего очага в окне его кухни, от доброго силуэта его бабушки у плиты, от её праздничной суеты и хлопот, лишь бы только гости сегодня не остались голодными. Как тогда, два года назад. В ноябре. В таком, как Тёмка любит говорить, сладком и пушистом. В ноябре, который он так любит всем своим заячьим сердечком. В ноябре, который и я уже окончательно полюбил. Скромная трёхкомнатная квартира Тёмкиных бабушки с дедушкой этим вечером трещала по швам. Я то и дело наступал на ногу каким-нибудь его знакомым и родственникам. Кругом всё праздником звенело, воздух терпким салатным ароматом наполнился и запахом мандаринов. Душно и жарко, столько людей в зале набилось, человек десять, а то и больше. Артёмкина бабушка вышла к нам в коридор в нарядном тёмно-зелёном платье с яркими светящимися камушками, обняла мои холодные щёки и радостно так сказала: — Витенька, давай, давай, сынок, проходи, садитесь с Артёмкой за стол, ладно? Куртку мне давай, я там брошу в комнате. Одежду у нас из рук выхватила и сложила её в общую кучу на старый Тёмкин диван в его бывшей комнате, откуда он уже давно вывез все свои вещи. Мебель там только свою оставил, стол и телевизор. Всё в комнате было такое безжизненное и пустынное, и ничего даже и не говорило о её прежнем хозяине. Я едва сумел разглядеть его старый жёлто-синий диван под кучей всяких курток и пальто с пушистыми воротниками, тот самый наш диван, на котором мы с ним так сладко уснули, когда он впервые позвал меня к себе. — Ничего себе у вас гостей, — я сказал тихонько. — Да, — он ответил и глянул на кучу одежды у себя в комнате. — Давно такого не было. Ты со всеми только поздоровайся, ладно? Я посмотрел на него с наглой ухмылкой, по плечу хлопнул и сказал: — Иди ещё, учить меня тут будет. Мы с ним вошли в яркий наряженный зал, посреди которого был разложен старый советский стол-книжка, накрытый кружевной белой скатертью. А по бокам, будто прижавшись к стенкам, то на диване, то на стульях, кучковались гости с их счастливыми лицами и домашними улыбками. В углу Дина со своей мамой Инной сидела, нас увидала и смущённо заулыбалась своими румяными щёчками. Помахала нам, а мы помахали в ответ. Напротив неё сидел полный высокий мужик, Женька, Тёмкин двоюродный брат из его детства, а рядом — его жена Алёна. Кто-то нам помахал, кто-то просто кивнул, а кто-то и вовсе нас не заметил и продолжал заливаться уютом домашней беседы за нарядным праздничным столом. — Садитесь, садитесь, чего стоите-то? — заботливо сказала Артёмкина бабушка, с табуретки вскочила и ткнула мужу: — Лёш, подвинься, дай мальчишкам сесть, чего развалился? Алексей Анатольевич что-то проворчал, мол, ничего я и не развалился, пускай садятся, мест много, и мы с Тёмой кое-как пролезли за стол. Уселись рядом с Диной и её мамой. Дина случайно задела меня локтем и опять засмущалась, виновато опустила взгляд. А сама всё равно улыбалась и шустро поправляла длинные волосы на голове. — Дина, привет, — я сказал ей. — Привет, Вить, привет, — она ответила, на секунду взглянула мне в глаза и снова увела стеснительный взгляд. — С Артёмкой гуляли, да? — Ага, — ответил я и глянул на Тёмку. Рядом со мной сидел и накладывал себе селёдку под шубой. — Не замёрзли гулять? — спросила Дина и опять заулыбалась. — Не-а. Артёма уши большие греют, а я тепло оделся. И она вдруг так засмеялась, смущённо закрыла лицо руками и замахала мне, мол, молодец, молодец, пошутил над ним, так ему и надо. — Меня Инна зовут, — представилась Динина мама, пожилая низкая женщина с короткой седой стрижкой, глянула на меня и улыбнулась и дочке волосы на голове поправила. — Я Витя. Я помню, мы с Артёмом года два назад где-то к вам заходили, лекарства заносили. — Да, да, — заулыбалась она. — Вы с ним тогда уже подружились, да? — Мгм. А вы с ним не родственники вроде, да? Тётя Инна склонилась надо мной и сказала чуть ли не на ухо, чтобы перекричать радостные громкие голоса нашего застолья: — Я с Артёмкиной бабушкой в соседнем подъезде жила всё детство, в одну школу ходили, весь двор в страхе держали, за мальчишками бегали. И засмеялась, а потом продолжила: — Маму его нянчила в детстве, я у неё в садике воспитательницей работала. А Артём всё детство с Диной играл. — До сих пор играем! — вмешался Артём с набитым ртом и посмотрел на Дину. — Да, Дин? — Играем, да! — ответила она и снова засмеялась, чуть вилку из рук не выронила. — Сестрёнка моя единственная, — добавил Артём. Дина посмотрела на нас с ним и сказала: — Чего уж говоришь, сестрёнка, ага. Мы замуж хотели выйти, помнишь, Артём? — Помню, — Тёмка усмехнулся и покосился на меня. — И почему не женились? — я спросил её. Дина сказала: — Меня тогда в Москву вызвали, я солисткой работала у «Ранеток» в группе. Всё, не могла замуж, работать надо было, альбомы записывать. Она вдруг зависла бегающим улыбающимся взглядом. То на меня, то на Тёмку смотрела, и чем больше смотрела, тем сильнее улыбалась, будто уже сама не могла выдержать свою забавную выдумку. — Ладно, ешь давай, — велела мама, волосы ей поправила и протянула тарталетку с икрой. — А Дине сколько лет? — я спросил тётю Инну. — Двадцать пять уже, — она ответила мне. Я вдруг посмотрел на Артёма ошарашенными глазами, а он пожал плечами и продолжил вилкой греметь в тарелке с салатом. Я почему-то подумал, что Дине лет шестнадцать, не больше. А уж рост её: метр шестьдесят, может, шестьдесят пять. Вспомнил вдруг, что Артём мне рассказывал как-то про её болезнь, только я не знал, была ли с ней связана её молодая, совсем не по возрасту, внешность. Мама Артёма потянулась к нам через весь стол и спросила: — Вить, у вас дома нормально там всё, стол накрыли, всё приготовили? — Всё хорошо, Елена Алексеевна, да, накрыли, — ответил я. И Тёмка вмешался: — Только зачем, не знаю, мы сейчас тут всё равно нажрёмся. — Ну и ладно, — сказала его мама. — Зато Стас хоть с Олегом поедят, да? Заходили к вам уже? — Заходили, заходили, — ответил я и снова хитро покосился на Тёмку. — Вы только уж не пейте с ним, ладно, Витенька? — попросила меня его мама. — Ему нельзя, и тебе тоже не надо, для сердца вредно, ладно? — Ладно, — я кивнул и довольно заулыбался, про шампанское ей рассказывать не стал, всё равно она не про него говорила, а про водку или ещё чего покрепче. Гости сидели вдоль старой советской стенки, покрытой блестящим лаком. Где-то в самой её глубине стоял музыкальный центр «Aiwa». А рядышком стопки с дисками аккуратно высились, я сощурился и разглядел там Михаила Круга, Шуфутинского, Тёмкин любимый «Фактор-2», «Кино», Цоя, стандартный набор верхнекамского шестидесятилетнего мужика. А рядом Тёмкина фотография стояла, где он был такой весь нарядный, как рыцарь какой-то или граф. У меня тоже такие фотки дома были, с садика ещё остались. Фотографы тогда гастролировали по району и сдирали по двести рублей на рыло за всю эту прелесть. И ведь тогда, помню, родителям жалко было деньги такие отдавать за какую-то фотографию, а сейчас смотрю и понимаю, что за такие воспоминания и тысячу вывалить не грех. Не было бы их сейчас, что бы в рамочку на стенку ставили, на кого бы тогда любовались? — Витенька, ешь давай, чего сидишь? — заботливо спросила меня его бабушка. — Положить тебе чего? — Да я сам, спасибо. Глаза разбежались от пёстрого вида домашнего застолья: золотистая картошка, такая тёплая-тёплая и пряная, будто взгляд обжечь можно от одного лишь пушистого пара. Яркая россыпь салатов - шуба, зимний, крабовый, оливье. Колбасы разные сверкали жирными пятнами в ярком свете люстры, оливки и маслины барахтались в мисках с мутной водицей, масляные грибы переливались в тарелке с лучком рядом с кусочками селёдки и красной рыбы. И в самом-самом центре, словно крепкие нерушимые башни, мерцали прозрачным стеклом бутылки ещё не открытой водки с позолоченной надписью и берёзками на этикетке. Стояли посреди стола, будто его весь и накрыли только ради них, расставили вокруг еду, словно подношения этим всеми почитаемым сорокаградусным божествам. И я так раздосадованно выдохнул и расстроился от одной лишь мысли – с чего же начать-то? Женька потянулся ко мне через весь стол своими упитанными руками и спросил меня: — Витёк, чё тебе положить? Зимний будешь? Я махнул рукой и сказал: — Да, давай. Наложил мне салата, тарелку протянул, я её поставил перед собой и кивнул ему, мол, спасибо. А Тёмка на меня смотрел и так по-глупому улыбался, будто говорил мне: «Что, с братом моим двоюродным познакомился уже, да?» — Женёк! — я крикнул ему через стол, он на меня обернулся и кивнул, мол, чего тебе? — Мне Тёмыч рассказывал, как вы с ним в детстве в сегу играли. Женька переглянулся со своей женой, заулыбался и ответил: — Да? Тоже, что ли, с ним играли? — Мы и сейчас играем, — сказал я. — И в черепах, и в Мортал Комбат, и Приключения Мультяшек я ваши тоже проходил. Да, Тёмыч? А сам кошусь на Тёмку и вижу, как он смущённо увёл в сторону взгляд и закрылся от меня рукой, ковырял вилкой тарелку с густыми майонезными разводами. Женёк усмехнулся: — Он мне в прошлом году на Новый год сегу подарил. — Да? — я удивлённо глянул на Тёмку. — Так я ему давно говорил, чтоб подарил тебе, поиграли бы вместе, как в детстве, да? — Ну ладно вам, а? — заныл Артём и потянулся к бутылке с лимонадом. — Жень, дай, пожалуйста. А я всё не унимался: — Можем втроём как-нибудь поиграть, да? — Можно, а чё, — ответил Женька и закивал. Артём тихонечко сказал мне чуть ли не на ухо: — Ну вот зачем ты лезешь с сегой, Витёк, он уже мужик взрослый с семьёй, какие ему игры? Я так удивлённо на него глянул, заулыбался довольно и спросил его: — А, то есть, когда сам вырастешь, играть не будешь, да? — Вырастешь? Я что, маленький, что ли? Уже вырос. Дина наш разговор услышала, так громко вдруг засмеялась и сказала: — Да, вырос уже я, скажи, да, Артём? — Мгм, — промычал он и опять уткнулся ушастой мордой в тарелку с едой. Тёмкин дед вылез из-за стола, поставил какой-то диск в музыкальном центре, и всё вокруг озарило такой знакомой с детства музыкой. Михаил Шелегов опять завыл про «глаза твои карие» и про «улыбку усталую». Сколько же нервов мне батёк в детстве вымотал на таких вот семейных застольях, когда просил меня эту песню поставить, а потом, когда она заканчивалась, ещё раз и ещё. Семь раз за вечер к музыкальному центру бегал. В самом конце песни разбивался бокал, звонко так гремел на всю округу, отчего однажды моя тётя Нина подумала, что и вправду что-то уронили, и запищала на весь дом, «Ой, чего это? Разбили, да? Ну, на счастье!» И ладно, если бы она так в первый раз ошиблась, так нет же, могла раза два, а то и три за вечер вот так удивиться «разбитому бокалу». — Витька, Артёмка, айда к нам танцевать, ну-ка! — какая-то тётка предложила нам. И мы с Тёмкой оба головой помотали. — Да ну вас! — тётка махнула рукой и засмеялась. — Женихи уже взрослые сидят, плясать надо. И тут его дедушка вмешался: — Ладно, чё ты прям к ним лезешь, они, может, с дамами хотят танцевать, да, Витёк? Вон, с Диной потанцуйте. И Дина засмеялась, опять смущённо забегала взглядом и что-то начала сама с собой обсуждать, сверкая алыми щеками. Сквозь громкую музыку вдруг раздался дверной звонок, все засуетились, дед Артёма покрутил серебристое колёсико и убавил звук. Бабушка вышла в коридор, замок звонко щёлкнул, дверь распахнулась и в душную квартиру ворвалась освежающая подъездная прохлада и уличный морозец. Послышалось громкое и радостное «Неля, привет!» И бабушка Артёмкина выскочила из коридора и как закричит: — Ой! Ёпрст, Ленка приехала, батюшки! Сестра моя из Москвы, все знакомьтесь, бегом! — Тётя Лена? — Тёмкина мама вдруг вскочила и побежала их встречать в коридор. И хоть я не знал этих людей, видел их впервые в жизни, всё равно на мысли себя поймал, что так по-глупому зачем-то радовался, что все так вот тепло собрались под одной крышей в этом душном и тесном зале под звонкую мелодию из музыкального центра за пару часов до Нового года. Будто всем сердцем своим и тремя железными гвоздиками в нём почувствовал едва уловимый трепет и лёгкую приятную усладу, что разлилась по душе от радостных людских голосов и звонкого смеха вокруг. От всего этого аромата мандаринов, колы, апельсинового сока, пряного салатного амбре из майонеза и нарезанной колбасы с овощами, от этого терпкого запаха только открытой водочки на самом кончике носа. В комнату ввалились гости: тётя Лена и её муж, дядя Андрей. Своими пышными пуховыми воротниками затрясли и обсыпали старый советский ковёр мокрым снегом. Всех громко поприветствовали и стали сумки с гостинцами из Москвы выгружать. — Как тут много вас, ничего себе! — тетя Лена воскликнула радостно. Дед Артёма сказал ей громким басом: — Водки хватит, не боись, до следующего года всю не выпьешь, да, Андрюх? Он подошёл к дяде Андрею и обнялся с ним крепко-крепко, чуть было даже не поцеловался с ним по-брежневски. Артём, пытаясь перекричать громкую родню, чуть ли не на ухо мне сказал: — Шумно здесь, пошли в другую комнату? На балконе хоть воздухом подышим. Дина, Жень, пойдёмте с нами? Женька пожал плечами и стал вылезать из-за стола, а Дина отпросилась у мамы и тоже пошла вслед за нами в комнату, где мы бросили все свои шмотки. Тётя Лена нас вдруг в коридоре поймала, схватила Тёмку за руку и отвела его на кухню, а я за ними пошёл, она как будто и меня тоже кивком головы к себе позвала. И на кухне было так тихо и спокойно, я как вошёл, сразу прохладный воздух из открытой форточки вдохнул. Так вдруг хорошо стало, так я расслабился от одного глотка свежести в душной квартире. Тётя Лена всучила Артёмке в руку несколько купюр, крепко его ладонь зажала и сказала ему: — Мы с дядей Андреем тебя поздравляем с Новым годом, ладно, Артём? Успехов тебе в учёбе, молодец, что поступил, и фиг с ним, с бюджетом, даже не переживай, понял? Там всё эти уроды скупили, ты у нас умный, и мы это знаем, понял, да? По плечу его похлопала, крепко-крепко обняла. Тёмка глянул на купюры в трясущейся ладошке и так жалобно сказал ей: — Тёть Лен, да ну вы чего, мне лет-то уже сколько? А она замахала рукой и вся недовольно сморщилась: — Возьми, возьми, на, купишь себе чего-нибудь. Вон, Витю куда-нибудь сводишь, да, Вить? Я, скажи, тоже и в кафе хочу и ещё куда. Да? Ещё все праздники впереди. И так наклонилась над Тёмкой и прошептала будто нам обоим: — На свидание сходите куда-нибудь, в ресторан или ещё куда, сами решите, да? И подмигнула сначала ему, а потом уже мне. А меня будто кипятком обдало, какая-то острая боль поселилась в кончиках пальцев, кровь будто сначала в голову шарахнула, а потом резко перелилась куда-то в ноги. И всё так кружила и кружила по телу, перегоняемая сокрушительными ударами сердца. Она что, знает про нас? А сам стою, смотрю на тётю Лену, не знаю, не то улыбаться, не то всё отрицать, совсем-совсем растерялся. И только Тёмкин голос меня вернул обратно в реальность. Он обнял её ещё раз и сказал: — Спасибо, тёть Лен. — Ладно, я к дяде Андрею побегу, он щас с поезда-то напьётся у меня, будет потом как каракатица валяться, да? И убежала в комнату, в шумном семейном застолье и весёлой музыке растворилась, оставила нас одних на кухне под открытой форточкой в вечерней прохладе. Тёмка сочно захрустел купюрами и аккуратно сложил их в карман своих джинсов. — Да, да, Вить, она знает, — он сказал и тяжело вздохнул. — Они просто с мамой моей дружат, как бы отдельно от моей бабушки. Она к тёте Лене в Москву часто ездит, гостит у неё. И вот однажды рассказала про нас. Но ты не бойся, она много путешествует. Книжки всякие разные читает, в театр ходит, такая вся умная, разносторонняя, ну ты понял, да? Она к нам нормально относится. И бабушке моей с дедом не расскажет, не переживай. Я пожал плечами и спокойно ответил: — Ладно. К Женьке с Диной пошли. — И что, всё? — Да, всё, — я посмотрел на него с улыбкой. — Я всё понял, чего тебе ещё надо? Пошли давай. Мы с ним пришли в его бывшую комнату к Дине с Женькой, плотно закрыли дверь и остались в духоте. Зато в тишине, без этой громкой музыки, без радостных пьяных возгласов и неуклюжих неловких танцев. Женька в сером свитере развалился на диване с телефоном в руках, Дина с ним рядом сидела, нервно крутила волосы, и мне будто даже показалось, что разговаривала сама с собой. Как-то резко головой дёргала, улыбалась и даже смеялась со своих же шуток, которые она отыгрывала «по ролям» за тех «персонажей», что будто бы сидели с ней рядом. Только вот никого рядом и не было. Я глянул на Тёмку, вопросительно дёрнул бровью, а он тихонечко улыбнулся и пожал плечами, будто сказал мне: «Ну, да, ты же в курсе, я же говорил тебе». — Батька моего домой поможете дотащить? — спросил нас Женька, убрал в карман телефон и заулыбался. — Нализался уже весь. Мы с Тёмкой расселись на старых скрипучих стульях, и я ответил ему: — Если надо, поможем, чего уж. — Да шучу я. Домой уже скоро поедем. Я пытался как-то завязать общение с его двоюродным братом, с Диной, влиться в эту компанию Тёмкиных родственников, а сам сижу и понимаю, что всё тело и разум намертво парализовало ностальгией по тем нашим дням, когда я впервые оказался в этой квартире. Женька даже на том же самом месте сидел, где мы с Тёмкой уснули, где я обнял его в первый раз, когда мы «Все псы попадают в рай» смотрели на его старом видике. Я вдруг обернулся и понял, что того самого, уже такого родного телевизора больше и нет, нет его полок с фигурками из Варкрафта, его книг, коллекции карточек игрового времени, дисков. Совсем ничего от Тёмки не осталось, всё теперь у нас дома. Только его старый диван, и тот даже на себя не похож без его привычного мне пледа с персонажами из «Звёздных войн». И торшера с огромным ярко-жёлтым абажуром в углу уже нет, и комната не утопает больше в тёплом полумраке его домашнего солнышка, а так ярко-ярко светится холодом от дурацкой люстры. Всё такое ледяное, чужое, непривычное и будто бы даже неестественное, что-то, чего быть здесь не должно, будто самое настоящее надругательство над природой. Ни капельки не осталось от того волшебства и пыльного аромата чуда, что витало в воздухе этой комнаты два года назад. Ноги в белых летних носках уже не ласкаются об старый советский ковёр, а сплющиваются на свежем и таком холодном безжизненном линолеуме, которого здесь раньше и не было. И полы уже так мило и по-родному не скрипят. — Я вчера ездила на гастроли в Москву, Артём, представляешь? — радостно сказала Дина и ярко заулыбалась. — Прикольно, — Тёмка ответил и закивал. А Женька даже не обращал внимания. Сидел так невозмутимо на диване рядом с Диной, сцепив пальцы замком. Как будто даже ничему и не удивлялся, как будто уже привык. — Какую песню там пела? — Женька спросил её. — Про любовь пела. Про любовь, — смущённо ответила Дина и чуть было опять не захихикала. — А называется как? — добавил он. — Ой, — и она вдруг так расстроенно хлопнула по пыльной диванной обивке и спрятала руки в рукавах своей полосатой кофты. — Уже и не помню, Жень, представляешь? А Женька спокойно кивнул и совсем даже не засмеялся. Не улыбнулся даже. И Тёмка тоже сидел весь такой невозмутимый, и мускул на его лице не дрогнул, как будто всё так и должно быть, такой повседневный диалог о погоде, ничего особенного. Я аккуратно спросил Дину: — А вы с Артёмом где познакомились? Она опять резко дёрнулась, подавилась накатывающим смехом и радостно сказала: — В реабилитационном центре. В реабилитационном центре мы познакомились, «Апрель» называется. Артём туда с мамой ходил, я тоже, да, Артёмка, да? И он на меня посмотрел, кивнул с серьёзным видом, будто сказал мне: «Да, вот это уже правда, это было». — Понятно, — сказал я. — Давно? Тёмка пожал плечами и ответил: — Да мне лет пять, наверно, было, Дине, может, десять или около того. Не помню уже. Всю жизнь как будто знакомы, да? Дина опять захихикала и шустро так проговорила: — Ой, вообще не говори, Артём, да, всю жизнь. За дверью опять та же самая песня загремела на всю квартиру, опять про «глаза карие» и про «талию» музыкальный центр развылся. Женька недовольно цокнул и засмеялся: — Одно и то же всё время, я просто поражаюсь. — Да у меня то же самое, — сказал я. — В детстве маме с отцом раз по двадцать за вечер её на диске ставил. Он вдруг так оживился, весь выпрямился и спросил: — Тебя тоже заставляли, да? — Да. — И меня тоже дёргали! — засмеялся Женька. — Блин. У нас чё, одно детство на всех было? Я вдруг замер от этих его слов. А вокруг всё будто застыло на миг в душной вечерней тиши под грохот старой песни в зале. — Точно… — я тихо ответил. — Да. Было. — Витёк, ты же куришь, да? — Женька спросил меня, а я кивнул. — Пошли на балкон выйдем? Дина сказала нам вслед: — Да, курят, смотри какие, а, взрослые уже, совсем, да, Артём? — Мгм, — Тёмка ей ответил, глянул на меня и одобрительно кивнул, будто отпустил меня покурить со своим двоюродным братом. Мы с Женькой вышли на балкон, дверь закрыли и очутились в вечерней предновогодней тишине. Всё вокруг смолкло, будто мы с ним оглохли, даже надоедливой песенки в зале уже не было слышно. Лишь невесомый рокот зимнего морозного воздуха, такой едва заметный шелест лёгкого ветерка, будто самая настоящая симфония спокойствия и безмятежности. Женька мне предложил сигарету, я помотал головой, достал свою пачку и щёлкнул железным колёсиком зажигалки во тьме балкона. Вокруг на миг всё вспыхнуло тёплым ярким огоньком, и в воздух полились серые дымные змейки. Женёк высунулся в соседнее окошко, прямо как я обычно делал на этом балконе, глянул на замёрзшую до следующего года девятиэтажку напротив и спросил: — Чё вы с Тёмычем вместе, да, живёте? От этого его вопроса я вдруг замер с сигаретой в руках, чуть даже не прокашлялся. Стою и понимаю, что глупо смотрю, как крохотными угольками переливается кончик папироски в вечерней тьме уснувшего дворика. — М? — спросил Женька, посмотрел на меня и разок затянулся. — Тётя Лена маме моей рассказала. — Рассказала? — я тихо спросил его, а сам почувствовал, как по хребту пробежала холодная дрожь. — Мгм. Она к ней часто ходила, когда мама болела, ухаживала за ней, продукты, лекарства таскала. Болтали с ней, наверно, часто. Она мне и рассказала потом про Артёма. — И чего ты? Как к этому всему… Он перебил меня: — Да нормально я отношусь. Пофиг мне. Он же брательник мой. Если такой, ну, значит, такой, чего теперь поделать? Я тихо закивал, затянулся ещё разок и выкинул сигарету в окно, не стал даже докуривать. Выдул остатки дыма, деловито сложил локти на оконной раме, стоял и смотрел на девятиэтажную громадину на другом конце двора с её россыпью тёплых огоньков в бессчётных окнах. — Да, — я тихо пробормотал и закивал. — Вместе с Тёмычем живём. На Декабристов. — Ясно, — невозмутимо ответил Женька, почесал шею под колючим свитером и продолжил курить. — У меня старшая сестра, Алёна, с Артёмом часто в детстве нянчилась, когда он к нам в гости с бабушкой приходил. У нас книжки были про животных. Одна такая синяя, до сих пор где-то валяется. Он лет до четырёх читать не умел, просил Алёнку всё время ему почитать. Я так радостно заулыбался и сказал: — Да, это он любит. — Всё время, когда приходил, просил её одну и ту же статью в книжке почитать. Знаешь, про что? Про лохнесское чудовище. Такая маленькая заметка там была, два или три абзаца и фотография, где шея чёрная над водой плывёт. Она ему один раз прочитает, два, три. Он всё просит и просит. Всё время одно и то же просил. — Надеялся, наверно, что это всё правда. Он же динозавров любит. — Вот именно, да. Такой смешной, блин, не могу. До сих пор, что ли верит? — Не удивлюсь. Женёк засмеялся: — Надо было ему на Новый год эту книгу подарить. Дурак, не взял, дома же где-то валяется. Он докурил сигарету, швырнул её подальше, перекинул аж через весь палисадник под окнами, посмотрел на меня и так серьёзно сказал: — Поэтому, Витёк, не боись, мы Артёмку все любим. Со всеми его… ну, ты понял. Давай, не обижай его, ладно? — Он сам кого хочешь до слёз доведёт. Бандит, бляха-муха. — Мгм. Я посмотрел на Женьку и сказал ему: — Мы когда познакомились, он про тебя очень много рассказывал. Много хорошего всякого. Как вы с ним в сегу играли. Как на даче у вас ящериц ловили. Здорово, что ты у него в детстве был. И к его этой… — я неловко прокашлялся и продолжил: — К его этой болезни ты нормально всегда относился. Не угорал над ним, как некоторые сволочи, не смеялся, не обижал. Маму твою всё время вспоминает, говорит, салаты и мясо тушёное с картошкой так вкусно всегда готовила. Его глаза слегка покраснели в свете уличного фонаря. Женька тихонько шмыгнул и медленно закивал, увёл в сторону мокрый взгляд и с дрожью в голосе выдохнул в рукав своего колючего серого свитера. И я вдруг тихо сказал ему, чуть ли не шёпотом: — У меня тоже мама… Полтора года назад. То же самое, как у твоей. Один в один почти. Извини, ладно? Он махнул рукой и сказал: — Да забей. Пошли, холодно уже чё-то.***
Квартира быстро опустела. Никого не осталось, кроме Тёмкиных бабушки с дедушкой. Душный воздух в смолкнувшем безмятежном зале весь уже захмелел и перемешался со сладкими ароматами закусок и салатов. Под разложенным столом-книжкой стояла пустая бутылка водки и открытая коробка из-под сока. Я потряс её, услышал тихий звон апельсиновых капелек и поставил её на место. На малюсеньком экране музыкального центра задрыгались разноцветные пиксельные квадратики, засверкали такие знакомые с детства, но непонятные надписи «AUX» и «INPUT». А самой музыки нет, своё уже отыграла. Тёмка сел на пыльный скрипучий диван, поправил измятое покрывало и без особого интереса стал бегать глазками по столу, искал, чего бы ещё съесть, какой бы ещё не залежавшейся колбасы отведать. Я увидел в тарелке на самом углу стола два сверкающих кусочка ярко-розового салями, схватил свою вилку, обтёр её об рукав, подцепил колбасу кончиками острых зубчиков и протянул ему. — Спасибо, — сказал он и съел колбасу. Где-то далеко-далеко, в самых недрах частного сектора, под пышным снежным покрывалом разорвался салют. Тихий рык огня в ночном морозном воздухе долетел до нашего дома, словно ударился о затянутое инеем окно и смолк, будто и не было его никогда. Так, дурацкий бенгальский огонёк, подумаешь. Я сел напротив Тёмки, пододвинул к столу холодную табуретку и посмотрел на голову зажаренного судака, плавающую в глубокой миске из-под оливок в мутной тёмно-зелёной водице. — Чего ты? — спросил я его шёпотом. — Ничего, —он мне ответил, а у самого взгляд застыл нерушимым бетоном в красивых карих глазах и устремился куда-то в пустоту. — Скоро домой пойдём, обожди, — сказал я и взял со стола пачку персикового сока. Коробкой потряс, пошебуршал парочкой капель на самом дне, тяжело вздохнул и поставил её под стол к пустой таре. Тёмка потыкался вилкой в свою тарелку с подсохшими остатками жареной курицы, всё будто пытался раскрошить острыми зубчиками толстую кость, и, не глядя на меня, тихонько спросил: — Вы ведь тоже так раньше собирались с роднёй, да? — Как и все уж. Конечно. Он тихо посмеялся. — Что? — Да ничего, — сказал он. — Когда всё это заканчивается, как-то особенно грустно становится, да? — Мгм. — И тихо так сразу. И грустно. Я подошёл к музыкальному центру и громко щёлкнул пластиковой кнопкой. Аккуратно покрутил серебристым гладким колёсиком, и зал немножечко ожил, зазвенел песней «Натали», но совсем негромко, так, чтобы мы всё ещё могли слышать друг друга. Я улыбнулся Тёмке, знал ведь, что он эту песню, как и я, в детстве на всяких семейных застольях слушал, хоть и была она такая дурацкая, до неприличия простая и немножко даже бессмысленная. — Иди сюда, — я сказал и руки ему протянул. Он подошёл к двери, закрыл зал изнутри и тихонечко зашагал в мою сторону по старому ковру, то тут, то там залитому водкой и соком. Схватил мои ладони своими холодными пальцами и посмотрел мне прямо в глаза, сверкая своими каштановыми камушками мне в самое сердце. — Под это хочешь потанцевать? — он шёпотом спросил меня. — Мгм. Расслабься, чего ты? Я его потрепал за плечи, чтобы он немного скинул всё это напряжение, схватил его одну руку, а вторую закинул ему за спину прямо между лопатками. Он смотрел на меня своими испуганными глазёнками и даже не улыбался. Совсем никаких эмоций не видно, будто забился внутрь наедине со своим испугом и внимательно так следил за мной, прислушиваясь к каждому моему вздоху. Я прильнул к его мягким горячим губам и зашелестел робким поцелуем на всю комнату. Сладковатый привкус апельсинового сока у себя на языке почувствовал, сока, который он пил совсем недавно из мятой зелёной коробки. И щёки его вдруг разгорелись в непонятной неловкости, будто мы с ним и не знакомы уже два года. Будто вчера с ним только встретились, а сегодня я уже лезу к нему целоваться, чем сильно-сильно смущаю его скромную ушастую натуру. — Чего ты? — я тихо спросил его, приложился лбом к его лбу и почувствовал жгучее тепло его тела. — Хорошо так, — он прошептал мне и легонько улыбнулся. Мы с ним топтались на месте в некоем подобии вальса, я изо всех сил старался его растанцевать, как тогда, у себя в квартире, но как-то не получалось. Тёмка всё скромничал, прятал от меня свой стеснительный взгляд и перебирал пальцами мою кожу около шеи, чем меня чуть не расщекотал под родной распев «…утоли мои печали, Натали». Он лёг мне на грудь, так аккуратно и нежно, будто боялся, что мне будет неудобно или даже больно, и шёпотом спросил: — Кто такая Натали? — Да хрен его знает, Тём. Баба его какая-нибудь. Не дала ему, вот и развылся весь. Песню написал. — Как ты мне тогда написал? — он спросил и хитро заулыбался. — Про зайца. — Да. — Но у нас же всё было? — А до песни-то ещё ничего не было. Не помнишь уже, да? Тёмка вдруг вскинул голову и удивлённо посмотрел на меня: — А, то есть, только из-за этого самого написал? — Какой ты дурачок ушастый у меня, — я поцеловал его тёплый носик, захотел даже куснуть, но не стал, поморщится ещё весь, разворчится. Тёмка замер. Меня всего руками обхватил, обнял чуть ниже груди и прижался ко мне крепко-крепко, будто хотел послушать стук моего взволнованного сердца, которое места себе не находило в его пленительном тёплом присутствии. Прямо в свитер меня так тихо и быстро поцеловал, где-то в районе солнечного сплетения, я даже ничего не почувствовал. А ему вроде понравилось. Стоял и улыбался. Глаза закрыл и так мечтательно промычал, пребывая в каком-то неведомом заячьем кайфе. — Всё хорошо? — спросил я аккуратно и погладил по его гладким светлым кудряшкам. — Так и должно было быть, Вить, — Тёмка прошептал еле слышно. — В том году ещё. — Всегда так должно быть, — я ответил. — И всегда будет. Родной мой самый. Я тебе обещаю, слышишь? — И я тебе обещаю. — Заяц ты мой, — сказал я ему и крепко прижал к себе, почувствовал, как его нос сплющился об мою чёрную кофту и как он всем телом вдруг так смешно задёргался, пытаясь вырваться из тисков моих объятий. Я погладил его по спине и на ушко ему шепнул: — Вот и сиди так до следующего года, понял?
