Пока, заяц

      

VII

Тоска январская

             Ослепительные раскаты салютов разрывали небо над головой. Каждый кирпичик в уродливых панельных стенах дрожал этим праздничным рокотом, пылью цементной дребезжал, шёпотом и треском отражался в старых хрущёвских стенах. Двор выворачивало наизнанку с его промёрзшим нутром, всю улицу нашу сотрясало до самых её корней в ржавой канализации под землёй.       Не замёрзнул бы только.       Тёмка из-под шапки хитро посмотрел на меня украдкой и ничего не сказал, дальше снегом захрустел, вжавшись в тёплую куртку. Не холодом поторапливался, а часами, к бою курантов всё хотел до дома добраться. Чтоб в тепле и за столом со мной Новый год встретить, а не среди обледеневшей детской площадки и вонючей помойки у детского сада.       — Не успеем ведь, — пожаловался он мне и экраном телефона во тьме холодной сверкнул. — Всё уже. Опоздали.       — Не ворчи, — сказал я. — Если прям так хочешь, запись потом посмотрим.       — Момент, Вить. Момент-то уже уйдёт. Вот сейчас прям уходит.       — Стой. Замри.       Снег громко скрипнул под ногами, и Тёмка застыл. И я тоже замер. За плечи его схватил и в глаза его каштановые посмотрел, каждым ударом своего сердца в них будто гремел. Кровью горячей полыхал на морозе, в лице его дрожащем утопал и вдруг услышал рёв салюта над головой.       — С Новым годом, заяц, — тихо сказал я ему и обнял крепко-крепко, всей своей тушей в плотной куртке намертво к нему прилип.       — Спасибо, Вить, — прошептал мне Тёмка, и пар от его шёпота в небо тихо улетучился. — Тебя тоже. Ладно?       Я тихо посмеялся ему прямо в шею и ответил:       — Ладно. Довольный, что ли? М?       — Да.       И руками меня посильнее сдавил, всю спину мне сжал и курткой громко зашебуршал.       — Не смотрит никто? — Тёмка спросил меня с опаской.       — Пусть смотрят. Друга обнимаю. Понял? Брательника давно не видел.       Двор наш красками разными весь разлился, сугробы кругом зашелестели пёстрой глазурью. Красиво так, тепло и сладко-сладко, и пускай на морозе. Пускай скрипит холодным песком под ногами и ледяными алмазами светит с древесных ветвей. Не солнцем, не печкой греет, а кровью горячей, родной. Закипает на морозе и мою кровь тоже шумно разжигает. Огнём золотым закипает в жилах и пылает в ушах оглушительным звоном. Шумом бордовым в висках колотится и салютом ярким вопит радостно в такт его сердцу.       — Домой пойдём? — Тёмка спросил меня аккуратно.       Я от него отлип и в глазёнки его дрожащие посмотрел.       — Пойдём. Не расстроился, что куранты пропустил?       — Нет. Не расстроился. Салаты поесть хочу.       

***

             Тёмка сидел передо мной на старом пыльном диване и болтал неспокойными ногами под советским столом-книжкой, накрытым дешёвой китайской скатертью. Наш крохотный тёплый мирок в бесконечных верхнекамских льдах озарялся этой ночью унылым завыванием разноцветных гирлянд. Комната то красным, то зелёным светом вспыхивала, краски на мгновение угасали, позволяя слабому сиянию торшера в уголке захватить всё пространство, но лишь ненадолго, до тех пор, пока гирлянды не зажигались вновь.       На столе то тут, то там валялись подсохшие остатки салатов с воткнутыми ложками. Рядом стояла бутылка недопитой и уже выветрившейся колы, а под прозрачной пластиковой крышкой томился недоеденный расковырянный торт, уже пахнущий на всю комнату забродившим прошлогодним бисквитом.       А Тёмка всё сидел и скучал, тыкал вилкой в масляный кусочек салями у себя на тарелке и опустошёнными глазами смотрел куда-то в сторону нашей крохотной ёлки на комоде у телевизора. Тишина такая, что аж сердце в висках слышно, будто оркестр грохочет. Я встал и подошёл к окошку, в сторонку отодвинул белую кружевную занавеску и глянул на спящий тихий дворик, на застывшую этой первой январской ночью белоснежную дорогу, будто уже совсем заскучавшую без автомобилистов.       Ни машин, ни пешеходов, ни даже дворовых шелудивых собак, одно спокойствие и какое-то грустное умиротворение. А вдалеке, где-то за длинными стенами бежевых девятиэтажек уголок ночного неба вспыхивал оранжевым светом в вечном пламени огней нашего тепличного комбината, на фоне которого две огромные трубы Химсорбента выдували свой ядовитый пар в наше холодное спящее небо.       — Куда ты всё от меня уходишь? — Тёмка спросил меня тихонечко.       — Никуда не ухожу, — ответил я. — В окошко просто выглянул.       А сам подошёл к нему и сел рядышком за стол, сложил руки на колени и совсем даже не знал, что же сказать, как на него посмотреть, даже забыл, как дышать. Будто всё тело скрутило какой-то неведомой тоской. Понять бы ещё только отчего.       Я краешком глаза заметил добрую улыбку на его гладком лице в свете наших гирлянд, и он так тихо спросил меня:       — Вить? Знаешь, какой у меня самый счастливый Новый год был? Кроме этого, который сейчас с тобой…       Я молча помотал головой, знал ведь, что сейчас будет очередную свою историю рассказывать.       — С две тысячи шестого на две тысячи седьмой, — прошептал Тёмка и тихонечко закивал.       — Почему? Что там такого было?       Ушастый тяжело вздохнул и сказал:       — Да ну просто. Как тебе сказать… Отец с бабулей Лидой пришёл тогда тридцать первого декабря. Он всё меня хотел поздравить. Подарок мне дал – пластикового поросёнка такого классного с конфетами. А я взял и выронил его, всё рассыпал. Ну, из-за рук своих. Он как раз через несколько месяцев умер, мама с бабушкой всё говорят, типа, как чувствовал, пришёл в последний раз, и я ещё удержать подарок не смог, типа, как плохой знак, что ли.       Я тихонько усмехнулся:       — Да ну перестань ещё ерунду всякую говорить. Суеверия эти ваши.       — Я тогда ещё даже не знал, что он мой отец, представляешь? — он посмотрел на меня и так заулыбался, будто говорил мне, какой дурак я был, Витька, прикинь?       Он опять страдальчески вздохнул и продолжил:       — Сели с ним на кухне. Разговаривали про динозавров. Я тогда, помню, не понимал, что вообще происходит, с каким-то маминым другом сидим, болтаем. Про динозавров меня спрашивает. Зачем? Хрен его знает.       Тёмка пожал плечами и наконец-то доел кусочек колбасы, над которым издевался уже минут двадцать.       — А потом мы к бабушке с мамой пошли. Там вместе Новый год все отмечали, я, мама, дед, бабушка, Дина к нам пришла с мамой, тётя Алла с Женькой пришли. Как сегодня прям, только народу меньше было. И… Так хорошо было, господи, Вить.       Он вдруг замер в этом моменте ночной январской тишины, и я на секунду даже услышал, как холодный ветерок и занимавшаяся метель постучались к нам в окошко в компании далёкого собачьего лая в частном секторе. А Тёмка даже на меня не смотрел, всё сверлил взглядом несчастный кусочек стены с бежевыми обоями между мерцающей ёлкой и спящим чёрным полотном нашего телевизора.       — Я как старик щас всё это говорю, я знаю, — он сказал мне тихо. — Но нет же больше всего этого, понимаешь? Нету. И вроде ничего такого не делали, с Женькой в компьютер играли, Фар Край первый проходили, «Дьявольский остров» назывался, или как там его. Бесились с ним, домики из вальков строили, с Диной смеялись над всякой ерундой, в службу поддержки М.Видео звонили и разыгрывали их, типа, продайте нам билет до Магадана.       И он вдруг так засмеялся, как маленький глупенький дурачок, хоть на секунду меня вырвал из этой тоски, в которую сам же опять меня и вернул своим рассказом:       — Новый год этот прикольный был. Так отметили классно. И ничего особенного ведь даже и не было, да?       Он посмотрел на меня взглядом, полным надежд, будто показывал мне, как сильно ждал моего ответа.       — Было же, — я пожал плечами. — Если ты так вспоминаешь. Значит, было что-то особенное всё-таки.       — Да… Да, точно. Было.       Он тихонечко шмыгнул, и глазки его вдруг загорелись бордовым огнём и засверкали талыми снежинками в тусклом свете ёлочных гирлянд.       — Как будто… Думаю иногда просто, что… Лучше уже и не будет, да? Вот, кто знает, может, это всё сегодня в последний раз было? Этого только и боюсь.       И, будто застеснявшись своих чувств, он так забегал взглядом по столу, схватил ложку, зачерпнул крабового салата, сложил себе в рот, по-хомячьи его пережевал, одобрительно так кивнул и добавил:       — Салат какой вкусный. Как у тёти Аллы был.       А потом посмотрел на меня и с улыбкой прошептал:       — Спасибо. Молодец ты у меня.       Одной рукой он всё продолжал уплетать салат, а вторую я схватил своей ладонью, подвинулся к нему, прижал его руку к груди, чмокнул совсем-совсем легонько краешки пальцев и прислушался к его телу, к его каждому вздоху. Тёмка так опасливо замер и непонимающе на меня покосился. Всё думал, наверно, что же я дальше буду делать. А я лишь крепче сжал его холодную ручку и заулыбался, чтобы он понял только, что всё хорошо и нечего переживать.       — Что? — он спросил меня.       — Ничего.       — Ну чего ты? — он всё не унимался. — Схватил меня так.       — Не знаю.       И я на миг задумался и вдруг добавил:       — Ладно. Сказать?       — Скажи.       — Ты как будто и не дрожишь больше. Чуть-чуть только совсем. Я уже давно заметил. Ещё осенью.       И хоть я и не сказал ничего неприятного, всё равно виновато опустил голову и прошептал:       — Извини… Я рад, правда. Просто… Почему? Понять всё не могу. Надеюсь, ничего не пьёшь?       — Ничего я не пью, обещал же тебе, — Тёмка ответил шёпотом. — Вырос уже, наверно, поэтому.       — Не-а. Не поэтому. И совсем ты не вырос, глупости не говори. Такой же зайчишка мой маленький ушастый.       Он хитро так заулыбался и спросил меня:       — А почему тогда не дрожу? Какие мысли?       — Нет никаких мыслей у меня, Тём. Радуюсь за тебя просто и всё. Какие тебе мысли нужны? Сюда иди, ну-ка. Сидишь там, хомячишь в однёху.       И я прижался к нему всем телом, всем своим теплом и почувствовал гладкий пух его фланелевой рубашки. Он вцепился своими тонкими холодными пальцами мне в самую спину и совсем будто не хотел выпускать, и краешком губы, испачканной в салате, измазал мою чёрную кофту.       — А у тебя какой Новый год был самый хороший, Вить? — он вдруг спросил меня шёпотом, всё продолжая меня крепко обнимать.       — Кроме этого?       — Да. Кроме этого. Какой?       Я выпустил Тёмку из своих крепких объятий. Он сидел напротив и смотрел на меня своими переливающимися разными цветами гирлянд глазками.       — Любишь ты меня ковырять, да, ушастый?       — Мгм.       — С двенадцатого на тринадцатый. Шестнадцать лет мне вроде было. Мы тоже тогда все вместе в доме у нас отмечали. Мама, отец, Анька с Андреем, Ромка, родня всякая к нам приходила. Я тогда с Андреем впервые коньяка выпил. Прям, знаешь, нахерачился так, я не знаю, вдруг с чего. Он мне показал тогда прикол, картинку одну, там поросёнка типа засовывали в духовку с яблоком во рту, и что-то было написано про Винни Пуха и Пятачка, блин, я уже не помню, вот правда. Я так ржал, чуть не умер, так меня порвало всего, Тём. За Ромкой носился, орал, что сожру его, с лестницы прыгал, с пятой ступеньки. Потом спать пошёл, мама сказала, что я уже с ума сходить начал.       И я вдруг почувствовал, как заразился этой его тоской.       Тяжело и громко вздохнул, и голос вдруг сам по себе задрожал:       — И все вместе были. Все вместе, Тём. В последний раз.       Ночная новогодняя тишина накрыла всю нашу скромную квартирку, каждый её уголок, каждую пластиковую веточку на нашей маленькой ёлке, каждую миску с остатками салатов, каждый заляпанный колой стакан и фужер из-под шампанского. Весь наш праздничный, но уже такой грустный накрытый стол смолк, и будто и не осталось в нём никакой жизни, никакого торжества. Умерло то волшебное настроение, что незримо витало прямо здесь в воздухе ещё несколько часов назад, наполняя эти мгновения ожидания каким-то сладостным чудом с мандариновым запахом.       Тёмкины мокрые глазёнки зажигались унылым пением ёлочных гирлянд. Опять в них засияли талые снежинки из самых глубин его души.       Я тихо спросил его:       — Ты что-то часто плачешь у меня. Всё ведь хорошо, чего ты? Новый год. М? Слезомойка.       Он поспешил протереть глаза мятым рукавом своей рубашки, отвернулся от меня и забубнил себе под нос:       — Да. Чё-то я совсем… Извини. Сегодня уж точно плакать не надо. И вообще, ты это, Вить, по морде бей мне, когда меня так опять пробивать начнёт.       — Ну чего ещё скажешь, по морде бей, ага.       — Нет, серьёзно. Правда, бей. Не терпи это всё, ладно? А то опять в армию от меня убежишь.       Я схватил его крепко за руку и тихо сказал:       — Не убегу больше. Обещал ведь тебе.       Он опустил голову и еле слышно добавил:       — В прошлый раз тоже обещал.       — Дурак был. А сейчас уже всё…       Он заулыбался мне и хитро спросил:       — Что всё? Вырос типа уже?       — Ну, можешь и так сказать. Да, вырос.       Тёмка подсел ко мне поближе. Пружина старого дивана негромко скрипнула в недрах пыльной обивки.       — Как ты мне всегда говоришь, Вить? Маленький ещё, да? И глупый-глупый, хоть и взрослый?       — Да, — я кивнул и глупо засмеялся.       — Как ты прямо. Ты у меня сам такой же.       — Мгм. Плохо, что ли?       Смотрю, глаза закрыл и лезет ко мне всё ближе и ближе, морду свою вытянул. Целоваться собрался. А я взял и прижал его к себе поближе рукой, чтобы не зазнавался, и вместо губ в макушку его поцеловал. А он сидел и терпеливо жался к моей груди, совсем расслабился и не сопротивлялся даже.       Я спросил его:       — Ты тогда убирался, гитару на балкон утащил?       — Да. Там где-то валяется.       Я на мгновение оказался в лютом, уже не декабрьском, а январском морозе. Гитару достал из-под полки со старыми закатанными огурцами, что остались от хозяйки квартиры. Вернулся в комнату, и всё тело вмиг обсыпало гусиной кожей из-за резких скачков температуры.       Как же у нас дома хорошо, тепло и уютно, и гирлянды китайские так горячо нам с ним светят, будто пламя настоящего камина. Я пододвинул табуретку и расселся перед Тёмкой с гитарой в руках. Пока крутил колки и настраивал звенящую старушку, в очередной раз заметил, как он, увидев меня с инструментом, весь будто засиял каким-то светлым невинным счастьем. Щёку подпёр ладошкой и вцепился в меня своими блестящими карими глазками.       — Песню твою про зайца помню, — он сказал мечтательно и засмеялся. — Хорошая такая. Красивая. Но дурацкая немножко.       — Как ты, — я бросил ему, не отрываясь от гитары. — Красивый и дурацкий у меня.       А он обиженно засмущался:       — Чего?       — Да шучу я. Обожди, не мешай.       Гитара эта такая непослушная оказалась, не припомню ещё, чтобы приходилось играть на такой, как ни херакну по струнам, всё не музыка идёт, а визг умирающей кошки под окном, давненько никто эту лакированную тушу в руках не держал.       — А ты песни свои записываешь куда-нибудь? — он спросил меня. — Или в памяти всё?       — Ну нет уж, записываю, конечно. И у меня их немного совсем. Та про зайца, и ещё парочка.       — А споёшь мне?       Я промычал ноту, почувствовал, что струна пропела совсем невпопад, и сказал ему:       — Потом как-нибудь. Да что ж такое, а.       — А сейчас-то что петь собрался?       Я наконец-то услышал долгожданное мелодичное звучание, одобрительно кивнул и ответил ему:       — Да тех ребят, которые в Америку уехали. Из Верхнекамска.       И я вдруг завис после этих слов. На секунду подумал, что и Тёмка тоже скоро, не дай бог, станет одним из тех ребят, что из Верхнекамска уехали в Америку.       — Да. Их песню, короче, — продолжил я, когда вернулся в реальность. — Послушай.              

Салаты доедены, бутылки все высохли,

Гирлянды на ёлке опять тихо вспыхнули,

Январь своим холодом город укутывал,

Ты меня касаешься, а я уже не чувствую.

Мне так хочется выпить. Выпить за тебя.

Ты скрипнешь тихо дверью и исчезнешь навсегда.

Во мраке подъезда, в этот Новый год,

Бесследно растворишься, а мне завтра на завод.

             

Холодный балкон, солнце светит бессмысленно,

И сердце изъедено грязными крысами,

Пытаюсь орать, чтоб тобой быть услышанным,

И сердце искрится фейерверком мучительным.

      

Мне так хочется выпить. Выпить за тебя.

Ты скрипнешь тихо дверью и исчезнешь навсегда.

Во мраке подъезда, в этот Новый год,

Бесследно растворишься, а мне завтра на завод.

      

      Струна ещё немножко помычала и наконец смолкла в холодной ночной тиши.       — Как-то тоскливо получилось, да? — сказал я.       Тёмка пожал плечами:       — Да нормально вроде. Как раз под настроение.       Я отложил гитару на диван и спросил:       — А тебе тоскливо сейчас, что ли?       — Немножко. Да.       — Что так?       Он долил себе остатки сока из мятой зелёной коробки, тихонько потряс каплями на самом дне, и поставил коробку на пол.       — Да не знаю, — он пожал плечами. — Перед третьим туром волнуюсь, наверно. Ну а вообще, у меня всю жизнь январь и до самого марта-апреля всё как-то… Грустно, что ли. Типа, знаешь, Новый год закончился, праздновать больше нечего, ждать нечего, никакого волшебства, одно уныние серое, холод, слякоть.       — Так в ноябре и декабре то же самое. Но ты вроде про это время ничего такого не говорил.       — Вот именно. Там это всё как-то по-другому, что ли, ощущается. Как будто ожидание чуда всё как-то скрашивает, наверно? Даже не знаю.       Взял и допил остатки сока, вытер моську рукавом и деловито шмыгнул.       Я сказал ему:       — На улицу, может, сходим? Воздухом подышим? Салюты посмотрим.       — Пошли.       В коридоре он зашуршал красной болоньевой курткой, натянул на свои большущие милые уши серую шапку и стал надевать ботинки, поглядывал на меня украдкой.       — Так. Ну-ка, стоп, — я строго одёрнул его. — Чё это такое?       — Чего?       Я ткнул пальцем в его ноги в летних белых носках и спросил:       — Вторая пара где? Я кому шерстяные носки принёс новые?       И Тёмка так завозмущался, тяжело вздохнул и заныл, как ребёнок:       — Да ну, блин, Вить, там минус двадцать всего.       — Знаешь, как в армии говорят?       — Да, да, чё-то там про ноги в тепле, знаю.       — Молодец. Бегом надевай, понял? Опять болеть хочешь? Да, да, я помню.       — Вить.       — Надевай, надевай, давай шустрей. Щас маме твоей иначе позвоню.       Свесил нос и пошёл в комнату за носками, а я стоял в дверном проёме, весь уже взмок в своём пуховике и недовольно мотал головой. Вот ведь хулиган какой, а. Он вышел из комнаты, зашлёпал по сморщенному линолеуму своими лапками в тёплых вязаных носках и недовольно посмотрел на меня, будто отчитался, мол, доволен теперь?       — Вот. Вот. Теперь не замёрзнешь. Трико надел?       — Надел.       Я подошёл к нему, нагло оттащил пальцами краешек его штанов, посмотрел туда и сказал:       — Вижу. Вот теперь пошли.              

***

      Громкий писк домофона убил подъездную тишину. Мы распахнули холодную металлическую дверь и вывалились с ним в трескучий январский мороз, вдохнули поглубже колючий сухой воздух, отчего Тёмка даже тихонечко прокашлялся, а морда его утонула в клубах густого пара.       Старая бежевая хрущёвка из облезлых кирпичей будто трещала от этой зимней тишины, смотрела на нас глазами своих холодных окон, в которых теплились огоньки гирлянд и людского празднования. Вокруг невесомый гул воздуха. Без лая собак, без шелеста автострады, без салютных взрывов и свиста поезда вдали. Совсем ничего, только я, он, сплошной зимний холод, хрустящие переливы снега под ногами и спящие в пушистых ватных одеялах деревья и кусты сирени в палисаднике.       — Тишина какая, обалдеть, — прошептал я и почувствовал, как по спине пробежали мурашки оттого, что я своим голосом уничтожил это ночное безмолвие спящего дворика.       — Курить хочу, — я сказал ему. — За сигаретами прогуляемся?       Тёмка так непонимающе глянул на меня и спросил:       — Думаешь, что-то открыто? Ночью. Первого января.       — Найдём, не ссы.       И захрустел со мной рядышком по белому алмазному покрывалу, плыл со мной под сводами погибших до самого мая берёз и их чёрных обвисших веток. С одной такой ветки сорвалась страшная чёрная ворона, громко каркнула на весь двор и исчезла в оранжево-розовом холодном небе.       — А я ведь так никогда не гулял даже ночью первого января, — сказал Тёмка и так заулыбался, будто я его не за сигаретами с собой позвал, а в парк аттракционов потащил. — Как будто все вымерли. Тихо очень, да. Офигеть.       — Наслаждайся, заяц, — сказал я ему и засунул руки в карманы. — Такое раз в году только бывает.       Мы с ним вышли к дороге, что рассекала весь Моторострой аж до самого химзавода. Дорога эта куда-то далеко-далеко за горизонт уходила и терялась в морозной дали среди девятиэтажных монолитных стен. И ни машин, ни автобусов, никаких случайных прохожих, лишь монотонное сияние глупого светофора на перекрёстке и вспышки гирлянд в окнах окружавших нас панельных уродин.       Тёмка увидел у края дороги билборд с рекламой кредита на компьютер, ткнул в него пальцем и сказал мне:       — Блин. Когда Женьке впервые компьютер купили, я так расстроился.       — Тоже захотел, да? — я спросил его с ухмылкой.       — Да нет. Мы же с ним в сегу постоянно играли, подумал, ну всё, не будем больше в неё играть. Теперь только компьютер. Они к нам в гости приходили с родителями, и он уже не про «Приключения мультяшек» со мной разговаривал, не про Голдэн Акс, а про Нид Фор Спид, про ГТА. Я как бы понимал всё, тоже слышал про эти игры, но мне это тогда ещё не было так интересно, я ещё в сегу любил играть. А потом мы с ним идём как-то мимо, смотрим на такой же билборд, там написано «кредит на двенадцать месяцев». Он говорит, вон, у меня такой же комп. А я тупой был, господи, стыдно так. Знаешь, что сказал? Я думал, что кредит на двенадцать месяцев, это когда ты типа берёшь в аренду, ну, напрокат как бы на двенадцать месяцев, а потом возвращаешь обратно.       И я вдруг так засмеялся, хоть и казалось мне, что уже трудно меня было удивить какими-то его историями.       А он на мой хохот не обращал внимания и продолжал:       — Я ему сказал: «Да, классный комп, жалко, что отдавать через год придётся». И так обрадовался, думал, ну всё, отдаст, а потом опять со мной в сегу будет играть. Он как заржал, сначала не понял, про что я вообще говорю.       И я тоже заржал, хоть и понял, про что он там говорил. Опять свои детские глупости мне рассказывал. И так мне иногда хотелось, чтобы мы с ним были с самого детства знакомы, чтобы я мог эти его странные эпизоды лично своими глазами увидеть.       — Тёмка, — сказал я сквозь смех, — ты точно все эти истории не выдумываешь? А? Я иногда прям поверить даже не могу.       — Не выдумываю.       — Значит, и впрямь ты такой дурачок у меня, да?       А он пожал плечами:       — Тебе виднее.       Мы с ним зашли в сонный магазин на первом этаже. Ботинками своими наступили в лужи растаявшей грязи и мокрого песка и очутились в окружении цветастой глянцевой мозаики упаковок с чипсами, жвачками и сухариками. Аккуратные ряды жестяных банок с пивом переливались в унылом свете потрескивающей лампы под потолком. Продавщица презрительно уставилась на нас своими пустыми мешковатыми глазами, надула пошло накрашенные ярко-красной помадой губищи и подошла к одинокому кассовому аппарату.       — С Новым годом, — Тёмка сказал ей тихо, а она кивнула ему в ответ и медленно моргнула уставшими веками в сверкающих фиолетовых тенях.       Я спросил его тихонько:       — Будешь чего-нибудь?       — Не знаю, — прошептал он мне и покосился на кассиршу.       — Пива нет, водки нет, — вдруг сказала она монотонно.       — Хорошо. У нас тоже, — ответил я и пожал плечами.       — Жвачку хочу, — Тёмка сказал и дёрнул меня за рукав. — У тебя мелочь есть?       Я достал из кармана холодные блестящие монетки, бросил их на прилавок и сказал:       — Дайте две ментоловые, которые поштучно.       Кассирша шустро соскребла деньги в охапку и швырнула нам две пластинки в сверкающей серебристой обёртке. Тёмка схватил их своей рукой в варежке и с благодарностью кивнул.       — И это, — сказал я и полез в карман за купюрой. — Пачку Кэмела ещё дайте.       Она так тяжело и измученно вздохнула, полезла куда-то на верхнюю полку у себя за спиной, закряхтела на весь магазин громче хрипящего радио с новогодним шлягером.       — Ты меня снаружи подожди, ладно? — я тихо сказал Тёмке, он кивнул молча и вышел в спящий ночной мороз.       Я схватил с витрины квадратную пачку с полуголой бабой на обложке, зачем-то так опасливо оглянулся, хоть никого, кроме нас с продавщицей, вокруг и не было и добавил:       — И это ещё пробейте.       Женщина отдала мне сигареты, забрала деньги, бросила свой недовольный взгляд на тёмную пачку с красной надписью и закатила глаза от мерзкого осознания назначения этой самой упаковки.       — Чё, прям с утра, не терпится, да? — она проворчала с усмешкой и отдала мне сдачу.       — Я в машины буду кидаться.       Умирающий хрип её радио и тошнотный запах заваренной лапши остались позади. Дверь магазина захлопнулась у меня за спиной, и я снова оказался в ночной тиши спящего Моторостроя. Впервые за всю ночь услышал далёкий свист поезда.       — Куда пойдём? — Тёмка спросил и посмотрел на меня своими замёрзшими глазами.       Я затянулся сигаретой из новой пачки, выкинул плёнку и ответил ему:       — В подъезде где-нибудь посидим?       — В подъезде? Зачем? У нас же теперь дом есть.       — Ну дома скучно. Пошли, тут рядом одну девятиэтажку знаю.       Мы дошли до серой панельной уродины неподалёку, я открыл подъездную дверь своим ключом-вездеходом, и мы с ним поднялись на лестничную клетку шестого этажа.       Я аккуратно зажал Тёмку в угол. Он обтёр стену своей шуршащей курткой и осторожно глянул мне через плечо, видимо, совсем не доверял нашим чутким ушам и быстрой реакции. Я вцепился в его гладкое лицо своими губами и ворвался языком в этот пряный тёплый цветок с ментоловым привкусом жвачки.       — Не дай бог увидят, — Тёмка прошептал, когда я отлип от его лица.       — Мы быстро, не ссы, — я обнадёжил его.       — А дома-то почему нельзя, Вить?       — Дома скучно.       Я куснул его за ухо совсем-совсем легонько и едва ли почувствовал его мягкий хрящик. Моя рука оттянула резинку на его плотных зимних джинсах. Ремень звонко лязгнул на весь подъезд. Я коснулся второго слоя его пушистых штанов, и Тёмка вдруг громко цокнул.       — Чего? — я спросил его шёпотом.       — Так и знал, не надо было надевать.       Я улыбнулся, поцеловал его в щёчку и сказал:       — Зато не замёрз.       Резинка на его штанах зажала мои наглые пальцы. Он так хитро заулыбался и зашелестел своим тихим смехом в подъездной тишине.       И вдруг в самой глубине лестничной клетки звонко щёлкнул дверной замок. Тяжёлая дверь скрипнула и раздался громкий железный хлопок. Лёгкий сквозняк вдруг по полу пробежался. Тёмка весь засуетился, вмиг натянул штаны и защёлкнул ремень, так шустро это сделал, быстрее, чем некоторые наши пацаны из роты.       Я повернулся спиной к стенке, деловито на неё облокотился и стал отыгрывать абсолютную невозмутимость, прислушиваясь к оглушительным ударам неспокойного сердца.       Пружинистая дверь лестничной клетки отворилась, и из полумрака показался небритый высокий мужик в растянутой чёрной футболке, домашних трико и с банкой пива в руке.       Нам помахал, стрельнул в наши испуганные морды пьяным взглядом и бросил:       — С Новым годом, мужики!       — С Новым годом, — тихо сказал Тёмка, а сам незаметно так подтянул штаны чуть ли не до пупка.       Мужик сел на корточки у стены напротив, едва ли не коснулся задницей грязного холодного пола, посмотрел на меня с прищуром и как-то жалобно спросил:       — Есть зажигалка у вас, а?       Я залез в холодный карман своего пуховика, протянул ему фиолетовую стеклянную зажигалку, он положил руку на грудь и так душевно и от всего сердца произнёс:       — Благодарю.       Он зажёг сигарету, пыхнул густым серым дымом в нашу сторону и сказал:       — У меня сегодня не только Новый год, мужики, — он вдруг захрипел на последнем слове и прокашлялся. — Дочка родилась, прикиньте.       Я искренне заулыбался и пожал его мохнатую руку:       — Поздравляю. От души.       — Да, — Тёмка неловко кивнул. — Тоже поздравляю.       Мужик торжественно вскинул руку с жестяной банкой, булькнул остатками пива на дне и ответил:       — От души, пацаны. За Новый год. За дочку.       Он сделал один глоток, весь поморщился и глянул на этикетку, будто сам удивился, какую гадость он пил.       — Как дочку назвал? — я спросил его.       — Маргарита.       — Красиво.       — В честь тёти её. Сестра моя. В том году ушла. Точнее, как, не в прошлом, а в позапрошлом уже. В пятнадцатом, короче.       — Понял, — и я опять закивал. — У меня тоже мать. В том же году.       Он громко шмыгнул носом, посмотрел на меня немного красными глазами, не то от пива, не то от печали, и опять мне руку протянул. Я её пожал, а Тёмка так аккуратно смотрел на нас со стороны, будто боялся лишний раз пошевелиться.       — Она вот только родилась, да? — сказал мужик. — А я уже её люблю так, ты не представляешь. Я за неё любого порву, понял? Понимаешь, да?       — Понимаю.       Он затушил сигарету об холодный плиточный пол, отдал мне зажигалку, поднялся на ноги и сказал:       — А пошли посидим, может? У меня пока ни жены дома, ни детей, никого. Пьёте, нет? Или протрезвели уже? Сухие вроде, да?       И он заулыбался нам и подмигнул.       — За дочку выпьем, — добавил он. — Чё, как?       — Спасибо за приглашение, — я ответил. Но нам ещё в гости идти.       — Точно не хотите?       И я ещё раз вежливо помотал головой. Мужик пожал плечами, поставил банку из-под пива на пол, бросил нам ещё раз «С Новым годом», и исчез в глубине подъезда. Зашуршал своими тапочками по холодной плитке. Раздался громкий хлопок железной двери, и снова всё стихло.       Тёмка прошептал мне:       — Ничего себе он подкрался.       — Да ладно, успели же.       — Страшно всё равно. Пошли на девятый этаж?       — А зачем на девятый?       Он пожал плечами:       — Мне кажется, там по статистике будет меньше людей, чем на шестом этаже. Тут все шастают, кто сверху, кто снизу. А там ходят только те, кто там живёт.       — Пошли, пошли. Нервный заяц.       Наши куртки громко зашебуршали в стенах девятого этажа. Эта лестничная площадка была спокойнее, чем на шестом, какая-то вся сонная, тихая, совсем-совсем безмятежная. Даже людских голосов за дверьми не слышно, одно лишь мёртвое подъездное умиротворение в ярко-зелёных стенах.       Мы с Тёмкой очутились в углу лестничной клетки у самой двери, ведущей на общий балкон. Ногами я чувствовал, как через щель в наш тёплый уют просачивался свежий морозный воздух с улицы.       Он всё пытался безнадёжно зацепиться своими пальцами за ровную стену, спасаясь от моего наглого напора. Его ледяные руки соскальзывали, Тёмка закрыл глаза и тяжело задышал, совсем расслабился и весь прижался к стене. Всё тело вдруг прострелило его жгучим теплом, я едва сдержался, чтобы не издать ни звука. Лишь тихо шаркнул ногой по скользкому подъездному полу, прижал Тёмку к себе посильнее и будто через две плотные куртки почувствовал грудью жар его дрожи.       — Не больно? — я спросил его шёпотом, а сам вдруг понял, что каким бы ответ его ни был, он для меня ничего не изменит, как бы эгоистично это ни звучало.       — Нет, — он ответил на выдохе. — Всё хорошо.       — Извини, ладно?       — Перестань.       Весь подъезд вокруг меня словно задрожал в этой холодной ночи. Глаза будто сами сомкнулись, и всё тело скрутило пряностью этого сладкого мига, который он подарил мне в этих тёмно-зелёных наспех выкрашенных стенах. А руки будто сами вцепились в него крепко-крепко, на секунду даже подумал, что куртку ему разорву.       Тёмка замер и на мгновение перестал дышать. Стоял и тихонько дрожал под лёгкими обдувами подъездного сквозняка. И щёки мои вдруг загорелись румяным пожаром, а сам всё боялся двинуться и посмотреть ему в глаза, замер в мёртвой тишине и совсем не шевелился.       — Щас, погоди, — прошептал я ему и достал из кармана старые Олежкины бинты, размотал измятое красное полотнище и осторожно сжал в руке.       — Аккуратно, ладно? — Тёмка сказал мне тихонько.       — Да там моё добро только, не переживай, — я успокоил его, сделал пару движений, сверкнул перед ним белёсыми мокрыми искорками на бордовой ткани, смял бинты и запихал их себе в карман.       Тёмка заскрипел ремнём на своих штанах, затянул его потуже, навалился на холодную стену и страдальчески вздохнул.       — Всё хорошо? — я спросил его осторожно.       — Да, — он ответил и смущённо улыбнулся.       — Точно?       — Точно.       Я достал пачку сигарет и сказал:       — Курить хочу. Пошли на балкон?       — Пошли.       И вдруг он заметил у меня в кармане квадратную плоскую коробочку с полуголой девицей на обложке.       Удивлённо дёрнул бровями, выхватил её своими шустрыми пальцами и спросил:       — Серьёзно? Ты зачем их купил-то?       Я аккуратно сжал его ладошку, вытащил у него коробочку, убрал в карман и ответил:       — Ну, просто… Чтобы… Чего ты уж прям, не знаешь?       — Всё я знаю. А нам-то зачем?       И он так широко заулыбался, совсем меня засмущал, заставил почувствовать себя самым последним дураком на свете.       Я как-то виновато опустил голову и прошептал ему:       — Да ладно, забей. Курить пошли.       Я развалился на старых деревянных перилах общего балкона, и мой взгляд растворился в ночной январской тиши Моторостроя. Тёмка стоял от меня по правую руку, вроде даже и не мёрз, совсем не дрожал. Смотрел на спящий город с высоты девятого этажа, как маленький будто, разглядывал каждую машину, оставленную на белом полотнище дремлющего дворика.       Заглядывал в сверкающий янтарь окон домов напротив, нарочно выдувал пар и смотрел, как он быстро тает в морозном воздухе. Я затушил сигарету об угол обшарпанной стены, швырнул бычок в бескрайнее снежное море под окнами и посмотрел на его добрую родную улыбку. В его счастливые карие глаза, которыми он вцепился в меня, чем даже немного засмущал.       — Чего смотришь? — я спросил его и тихонько засмеялся. — Точно всё хорошо?       — Да точно, точно, — и он вдруг тоже засмеялся. — Домой, может, пойдём? На улице холодно, а по подъездам сидеть… Зачем? У нас же дом есть. Всё равно тут все дела сделали.       А потом замолчал, неловко опустил голову и пробубнил с улыбкой:       — Ну, ты сделал.       — Пошли, — сказал я, хлопнул его по плечу и открыл перед ним тяжёлую деревянную дверь на тугой пружине.       Мы спустились с ним на первый этаж, вышли в трескучий мороз ночного двора, я замер на секунду у скамейки и осторожно осмотрелся. Достал из кармана алые бинты и швырнул их в мусорный бак. Оставил их там сверкать мокрыми белыми пятнами на самом дне среди смятых пивных бутылок и обёрток из-под шоколадок.       И так перед Олегом вдруг стало стыдно.              

***

      Из светлого и холодного подъезда с его облупленными зелёными стенами мы ввалились в нашу тихую квартиру, закрыли дверь и будто оставили весь этот трескучий мороз в другом мире. Я глянул украдкой на Тёмкино раскрасневшееся на холоде лицо, схватил его ледяными руками и шустро поцеловал в губы, чтобы хоть немножко его согреть, да и себя заодно.       — Чай тебе сделать? — спросил я шёпотом и вдруг сам себе удивился, не спал же никто, зачем шептаться?       — Сделай.       Я стянул с него шапку, пощупал её внутри и сказал:       — Мокрущая вся, ужас. Иди давай, грейся, я пока всё на батарею повешу.       — Ой, прям как мама моя.       — Кто вот тебя так в Америке нянчить будет, а?       Он повесил куртку за капюшон на крючок и сказал:       — Да не будет никакой Америки, Вить. Как в прошлый раз. В конкурсе поучаствую и всё. Ты же знаешь меня.       — Ладно, иди давай, — я буркнул под нос. — Новогодние серии Букиных пока поищи.       И он вдруг так засветился, как будто я его в Диснейленд пообещал свозить, заулыбался так широко-широко, и глазки его засияли в свете маленькой люстры.       — Серьёзно? — он переспросил меня.       — Да, да. Иди давай, ставь.       И убежал в комнату, попутно стягивая штаны и тёплые трико под ними. А у самого все ноги от мороза краснющие. Быстрее надо ему чай ставить и в плед, чтоб не вылазил никуда. И ещё ведь носки не хотел надевать, такой весь крутой и самостоятельный. Точно маме его буду звонить и жаловаться.       Я принёс нам в комнату две кружки пряного сладкого чаю с лимоном и мёдом. Смотрю и вижу его укутанного пледом с мультяшками, сидит на диване и щёлкает пультом, выбирает серии из огромного списка на экране. И в комнате так тускло и уютно, только огоньки на ёлке сияют нам и старенький телевизор в углу. Я даже завис в этом моменте ночной безмятежности и сквозь густой пар от кружек с чаем глянул в окошко, увидел в соседских окнах такое же тихое и невзрачное потрескивание их гирлянд. И никого во дворе не было, ни прохожих, ни лениво проползающих машин, даже голуби с вороньём куда-то потерялись этой тоскливой ночью.       — Самая прикольная новогодняя серия — это когда к ним на балкон падает Дед Мороз, который с парашютом прыгал и неудачно приземлился, — Тёмка сказал мне, не отрываясь от телевизора. —А есть ещё которая из двух частей, там они пародируют «Эту замечательную жизнь». К Гене ангел-хранитель, типа, приходит.       Я вручил ему кружку с чаем, сел рядышком, поправил плед на его плече, ошпарил губы первым глотком ароматного кипятка и спросил его:       — Чё они там пародируют, говоришь?       — Фильм есть такой американский. «Эта замечательная жизнь» называется, Фрэнк Капра снял. Это как бы американская «Ирония Судьбы», они её каждое Рождество смотрят. Старый фильм, прям вот после Второй Мировой сняли.       Я пожал плечами:       — Никогда не слышал. И что там?       — Ты, может, и не слышал, но сюжет тебе по-любому знаком. Мужик недоволен своей жизнью, хочет покончить с собой, к нему приходит ангел-хранитель и показывает ему, как бы у всех всё хреново было, если бы он не появился на свет. А потом он такой типа «да, я хочу жить, верни меня», и всё хорошо.       — Блин. Да, как будто уже всё это где-то было.       — Да везде было. И вот в «Женаты с детьми», ну, оригинальный сериал, с которого писали «Счастливы Вместе», есть серия, где к их Гене приходит ангел-хранитель и…       — А, да, да, понял, вспомнил, — я вдруг перебил его и засмеялся. — Там у них ещё фамилия такая ржачная была, господи, блин, как же её…       И Тёмка с улыбкой процитировал реплику из той самой серии:       — Яблонски. Это звучит гордо!       Я громко засмеялся, чуть чай нам на диван не пролил:       — Да, да. Твою мать, а, какая же это всё херотень, как мы это всё смотрели?       — Нормально смотрели, чего ты? Все смотрели. Весело было.       — Да весело, весело. Включай давай. И чай пей.       Он посмотрел на сверкающую коричневую водицу в кружке, подул на неё и хитро спросил:       — А ты мёда мне положил?       — Положил, положил.       Заулыбался довольно, включил нам серию, про которую рассказывал, и сделал аккуратно первый глоточек. Тёмка аккуратно ко мне придвинулся, чуть ли весь на мне не разлёгся.       — Сиди знай, — сказал я ему и заулыбался.       А по телевизору в такой уже знакомой мне двухэтажной квартире разворачивалась очередная комедия, такая дебильная и по-идиотски наивная, но такая родная и дорогая сердцу моего ушастого мальчишки.       Под конец серии тупая Светка посмотрела на старую покосившуюся ёлку на столе и, пытаясь решить Генину загадку, задумчиво сказала:       — Зимой и летом одним цветом… Ёлка! Папочка, это же ёлочка!       И я вдруг так по-дурацки засмеялся, прикрыл рот рукой, не то от стыда, что рассмешился такой идиотией, не то просто неудобно было ржать Тёмке прямо над ухом.       — Ты спать ещё не хочешь? — он спросил меня, высунув морду из-под пледа.       — А ты?       — Не знаю. Но если ляжем, наверно, усну.       Я на секунду зажёг экран телефона, посмотрел на часы и сказал ему:       — Пять утра уже, ничё себе. Да, можно и расстилать.       — Только, Вить.       И я вдруг вскочил с дивана и резко замер, когда он меня окликнул. Обернулся и посмотрел на него, прямо в его глаза, сверкающие разными цветами гирлянды, кивнул ему, мол, чего?       И он сказал мне:       — Давай только ёлку выключать не будем, ладно? Пусть мигает всю ночь и всё утро. Классно так.       — И всё?       — Да. И всё. Ладно?       — Ладно. Иди нам бельё доставай.       Мы разложили наш скрипучий диван и легли под толстое пуховое одеяло прямо на холодную простынь, что весь день мёрзла в шкафу у самого балкона. Тёмка весь съёжился, свернулся калачиком и повернулся на бок ко мне лицом.       То зелёные, то красные, то синие солнечные зайчики новогодних огоньков прыгали по его гладкой коже, будто напоминая о том, что праздник ещё и не закончился, хоть уже и не было в воздухе всего это чуда с привкусом шампанского и солёным ароматом селёдки под шубой. Впервые за весь вечер я услышал, как за окном по снежному месиву пронеслась машина. Вся комната на секунду вспыхнула ярким светом её фар и вдруг снова утонула в сиянии гирлянд на ёлке.       — Мне так грустно было тот Новый год праздновать, ты даже представить не можешь, — прошептал Тёмка и вцепился в мою руку на белой мятой простыне.       — Ещё как могу. Думаешь, мне весело было?       — Не знаю. Вы же там, наверно, всем взводом праздновали, да? Стол общий собирали, выпивали, веселились? Песни горланили?       — Да. Было такое. Я, правда, чуть в наряд не залетел, мог всё новогоднее нажиралово пропустить.       — Чего там натворил?       Я тихонько засмеялся:       — Да ничего не натворил. Карты херово спрятал, старшина колоду нашёл, весь на говно изошёлся. Хотел наряд мне влепить.       — А почему не влепил?       — Он сам в городе не местный был, командированный, редко из части куда ездил. Попросил меня потом такие же достать. Сказал достану – не будет наряда. И ты мне как раз три штуки прислал, а мне что, мне не жалко. Выручил ты меня. Так бы Нового года лишился.       — На здоровье, — сказал он и заулыбался.       — А ты как отметил?       Тёмка тяжело вздохнул и съёжился:       — Грустно, сказал же тебе.       — Нет, я имею в виду, что делал, куда ходил, с кем встречал?       — Никуда не ходил. Дома сидел. С мамой, бабушкой, с дедушкой, с Джимми. Соседка с мужем заходила. Всё. Сидел у себя в комнате в свитере своём, который сигаретами твоими воняет, скучал. В Варкрафт поиграл, в рейд сходили с ребятами. И уже три часа ночи. Вот и всё.       — А мне говорил, что всё хорошо у тебя. А сам так скучал, оказывается.       И он тихонько добавил:       — Не хотел тебя расстраивать. Да нормально всё было, я уж так, драматизирую немного. Когда куранты забили, я в игре по Штормграду с одним знакомым из Владивостока гулял. Там ёлка стояла, все в чате поздравления писали, салюты пускали на площади у таверны. Классно было. Весело.       Я поцеловал его в щёчку и прошептал:       — Бедненький ты мой, господи.       Я лёг на спину, закинул руки за голову и сказал ему:       — Иди сюда, ложись.       Он лёг ко мне на грудь, руку на меня свою положил, а я его приобнял легонько и уставился в пыльный натяжной потолок. Смотрел, как он так забавно заливался разными цветами и хоть немножко скрашивал эту послепраздничную тоску.       — Тёмка? — я прошептал еле слышно.       — М?       — Вот если в следующем году я так вот один буду на этом диване лежать под Новый год без тебя… Я ж побью тебя, ушастый. Приеду к тебе туда в Стэнторд ваш…       Он вдруг перебил меня и поправил:       — В Стэнфорд.       — Куда надо, туда и приеду. Приеду и побью тебя, понял? Все ухи тебе пообрываю.       — Туда визу хрен получишь ещё, в эти Штаты, — сказал он и хитро захихикал.       — Разберёмся. Я в армии с одним будущим ФСБшником из Москвы закорешился. Ему позвоню, какую-нибудь мне дипломатическую миссию выпишет, дадут и визу, и всё, что надо, ещё и самолёт мне оплатят. Понял?       — Понял.       За окном вдруг полыхнул сине-красный салют. Всю нашу квартиру залил ярким светом и своим грохотом на пару минут уничтожил январское ночное умиротворение в холоде наших домашних стен.       Всё опять смолкло, и мы с Тёмкой услышали радостные пьяные крики мужиков из соседнего подъезда. И вдруг так звонко разбилась бутылка на обледеневшем асфальте. Кто-то вдруг недовольно разворчался на весь двор, и несчастная компашка по-тихому скрылась где-то в серых лабиринтах хрущёвок в сверкающем белом пуху.       И вновь тишина, вновь невесомый гул ветра и отчаянные потуги рассыпчатого сухого снега пробиться в наш тёплый уют, в нашу обитель, пропахшую прошлогодним майонезом, колбасой и залежавшимися маслинами.       — Тём, — я прошептал его имя, а он не отозвался, хоть я всё равно и знал, что он меня слышит. — Я не знаю, сколько ещё извиняться буду перед тобой за эту выходку с армией, правда. Просто ещё раз скажу тебе… Прости, ладно, Тём? Я просто, когда служил, только на второй месяц понял, какую же херню вытворил, что мог бы с тобой всё это время быть, с тобой тот Новый год встречать, в институт поступить, в одну квартиру с тобой съехаться, на море съездить, в Питер. Да везде.       Он всё молчал и молчал, а я только и надеялся, чтобы только не плакал опять, постарался почувствовать грудью его горячие слёзки.       Ничего. Всё сухо и спокойно.       Я опять страдальчески вздохнул и тихо продолжил:       — Я, кстати, долго думал, а чё ж я так вдруг подорвался в армию-то бежать? Я не психолог, конечно, это у нас ты больше любишь во мне, да и в себе ковыряться, но, кажется, будто, знаешь… Щас, погоди, сформулирую. Мама когда умерла, я как будто прямо, ну, как будто прямо всё потерял. Не только её, а вообще вот прям всё, что в жизни вместе с ней было. Как будто подсознательно вдруг вспомнил, что она меня тогда спасла, когда мне операцию делали, как по врачам везде таскала, как хотела квартиру продать, лишь бы меня вылечили. И как раз, когда я в кадетскую школу пошёл. А тут вдруг и мамы нет и, как назло, кадетской школы тоже больше нет. Типа, знаешь, как будто я… блин, точно… Вот что я понял, Тём, слушай. Как будто я в армии увидел продолжение кадетской школы, понимаешь? Ну, по сути, ведь то же самое, да? Строевая, марши, оружие, казармы, форма. Я, наверно, не готов был просто без неё куда-то во взрослую жизнь соваться. Да? Ты же понимаешь, что я имею в виду? Есть же в этом всём какой-то смысл, я имею в виду, с психологической точки зрения? Блин, ничего себе, как глубоко копнул. Короче, из-за этого и ушёл. Психанул просто, не смог принять реальность. Да я думаю, ты и сам всё понял, ты же умный у меня, ушастый-головастый. Надо было только о тебе подумать, а не вот так вот, как эгоист, подрываться хер знает куда, лишь бы только себя обмануть, как будто ещё ничего не закончилось, как будто я ещё в кадетской школе где-то учусь, а она…       Мне в нос вдруг будто вонзили тысячи иголок и жгучих стекольных осколков. Острые кинжалы словно впились мне прямо в лицо, отчего нос в секунду забурлил густыми соплищами, а глаза налились солёным кипятком.       Я тяжело выдохнул с дрожью в голосе и кое-как закончил мысль:       — А она там, где-то. Живая и здоровая. С отцом дома сидит, а завтра грядки пойдёт полоть, опять на него наорёт, что курятник забыл закрыть и они там все огурцы пожрали.       И я вдруг засмеялся, как дурак, вспомнил мамины недовольные крики на батю, как гоняла его по всему дому за такие выходки, обычно, когда он выпьет немного и совсем рассеянный становится. Я тихонечко шмыгнул, так тихо, что понадеялся, что Тёмка не услышал. Он всё так же на мне лежал, почти даже не шевелился, ровно и тихо дышал в переливах гирляндных огней.       И я ещё раз прошептал ему:       — Так что прости меня, Тём. Не обижайся только, ладно? Ты же поймёшь, я знаю. Ты же умный у меня. Больше всех на свете этот Стэнфорд сраный заслуживаешь. Понял, да?       Тишина, лишь его тихое сопение слышу и едва заметные вдохи и выдохи, вижу, как его кудрявая голова лежит на моей груди и приподнимается в такт дыханию.       — Тёмка? — спросил я ещё раз, а он опять не отозвался.       И только когда он резко дёрнулся, я понял, что он сладко заснул и уже давно меня не слушал.       — Ну ты даёшь, ушастый, я не могу, — я засмеялся тихонько и убрал руку с его плеча. — Перед кем я тут распинаюсь лежу?       Лежал так где-то час и понял, что сна ни в одном глазу. Вроде устал, а вроде и ворочаюсь лежу, и жарко, и холодно одновременно. А Тёмка так удобно рядом устроился, уткнулся носом к стенке и сопит, вздрагивает иногда, трясётся легонько.       Я тихо сел на край дивана, весь сгорбился, укрыл ему плечо одеялом, чтоб не озяб, а сам уставился в окно. Вцепился пустыми глазами в бессмысленное оранжево-розовое небо, в эти угрюмые серые облака.       — Куда… Тихо… — Тёмка вдруг пробубнил сквозь сон и так по-дурацки заулыбался.       Смотрел свои глупые заячьи сны, ящерицу, наверно, ловил, или что там ему ещё сниться может? Ногой дёрнул, меня тихонько задел и опять утонул с головой под плотным одеялом.       В коридоре я достал из своей куртки пачку сигарет и вышел на балкон. Всё тело тут же морозом ошпарило, а перед лицом поплыли густые облака белого пара. Я зажёг сигарету, тихонечко так затянулся, смакуя момент, и развалился на деревянной оконной раме. Снова прислушался к этой ночной тишине утра первого января, к погибшему пению автострады, к трескучей морозной тишине Моторостроя. И можно было бы этой тишиной насладиться, согреться любимой сигареткой посреди ночи, а в голове всё роились мысли об одном и том же.       Кольцо на правой руке мелькнуло в свете уличного фонаря, и гравировка «Спаси и сохрани» заблестела тусклым розовым светом. Ни разу это кольцо не снимал, как он мне его подарил тогда, два года назад, на позапрошлый Новый год. Даже в душе его не снимал. В армии лопатой херачил, все руки изговнял, в огороде дома отцу помогал, ковырялся в земле с утра до ночи, а всё равно не снимал.       Ещё, не дай бог, потеряю.              

***

             Я проснулся и выглянул в окошко. На улице уже ярко и светло.       А Тёмка ещё дрыхнет.       Я не стал одеваться, в одних трусах завалился на кухню, протёр сонные глаза и открыл холодильник. Глянул, чего бы нам на завтрак сделать, не салаты же прошлогодние заветренные доедать?       Достал пачку пельменей, оценивающе потряс её и бросил на стол. Ледышки из теста и мяса окунул в кастрюлю с кипятком, и наша крохотная хрущёвская кухня заполнилась едким запахом сои и всякой гадости. Стою, помешиваю кипящую воду в кастрюле, а у самого взгляд завис у окна. Смотрю через холодное, покрытое узорами инея стекло, вижу стайку замёрзших голубей на старом чёрном проводе меж двумя столбами, а двор всё такой же застывший и спокойный, будто и не просыпался вовсе, ни людей, ни машин, один лишь морозный похмельный воздух и тихий скрип слабой метели.       Я тихонько вернулся в зал, сел на краешек дивана, потормошил Тёмку и прошептал:       — Заяц? Вставай давай.       Он замычал и зарылся поглубже в пышное одеяло, что-то пробубнил и тихонько зачавкал, а потом вдруг высунул морду, поморщился, лицом покривил и спросил:       — Чем воняет?       — Ничего себе. Пельмени нам отварил.       — На завтрак? — он удивился и протёр красные заспанные глаза.       — Да, на завтрак. А что, салаты будешь целыми днями лопать?       Он потянулся во весь рост и заулыбался:       — Я бы поел. Они у тебя вкусные.       — Поздно. Вставай давай, и пошли на кухню.       — Вить? Снилось тебе что-нибудь?       Я опустил голову и отвёл взгляд в сторонку. Сощурился от яркого солнца, от его назойливых холодных лучей в белой кружевной занавеске.       А Тёмка всё не успокаивался и опять хитро спросил меня:       — Снилось, да?       — Снилось. Да.       — Что снилось?       Я тяжело вздохнул и вскочил с дивана, случайно взорвал облако пыли из старой обивки, засунул руки в карманы и бросил ему:       — Ладно, на кухне тебя буду ждать.       И ушёл, а сам слышу, как он зашебуршал одеялом, как засобирался в ванную свою моську умывать, уши свои большие и глазёнки любопытные. Он пришёл ко мне на кухню в своей растянутой серой футболке и в домашних трико, расселся на табуретке и зацепил вилкой пельмешек, обмочил его в сметане и так долго стал на него дуть, что аж до меня этот воздух долетел, отчего я демонстративно поморщился.       А он опять как дунет, укроп как брызнет во все стороны: ему на лицо, нам на голубые обои и мне на нос.       — Да Тёма, блин, ешь нормально! — я раздражённо прикрикнул на него, звонко брякнул ложкой и стал отряхиваться.       А он как заноет:       — Ну горячее же, чего ты орёшь?       — Не ору. Дуть потише можно ведь. Всё укропом заговнял, ты посмотри, ну? Хрюша.       Я стряхнул остатки зелёной травы с обоев и со стола, а сам вдруг пожалел, что так на него наорал. И так в воздухе какое-то незримое напряжение повисло, будто что-то вот-вот рванёт и следа не останется от нашего глупого безмятежного январского утра.       — Извини, — я бросил ему, вскочил из-за стола и трусливо убежал в коридор.       — Куда ты? — спросил Тёмка и выглянул из-за дверного косяка.       — Покурю пойду. Не ходи за мной, ладно?       Я достал из холодного кармана жёлтую пачку с верблюдом, потряс ей, услышал глухой шорох парочки оставшихся сигареток и пошёл на балкон. Тёмка застыл в дверном проёме, свесил руки и посмотрел на меня таким нахмуренным и каким-то отрешённым взглядом, будто обиделся.       И так тихо-тихо пробубнил:       — Ты мне раньше всегда разрешал с тобой на балконе курить.       Я надул щёки и тяжело выдохнул:       — Да. Разрешал. Там щас холодно, замёрзнешь.       — Я оденусь. Чего ты прям весь?       — Тёмка. Ну… — тут я вдруг на мгновение застыл и снова, прямо как вчера, будто почувствовал, как в нос больно вгрызлись острющие осколки, тяжело сглотнул и продолжил: — Ну зачем тебе это надо, а?       — Что? С тобой на балконе стоять?       — Да… Да, точно. Зачем?       Мой невесомый взгляд рухнул куда-то в пустоту, упал прямо на безжизненную стену с уголком ободранных голубых обоев прямо над старым ещё советским плинтусом.       Он тихо сказал мне:       — Я просто люблю с тобой рядышком стоять. Ты же знаешь. Чего с тобой такое, а? Хорошие пельмени, извини, что набрызгал там в разные стороны, я всё уберу.       — Пошли, — я дёрнул головой и зашагал в сторону балкона.       Тёмка зашелестел своей пышной курткой, скрипнул старой облупленной дверью и вышел со мной в утренний январский мороз. Заулыбался и прищурился от яркого солнца, а я развалился на другом конце балкона с сигаретой в руке и старался выдувать дым в сторонку, чтобы на него не попасть.       — Ты не злой на меня? — тихо спросил Тёмка и так осторожно на меня посмотрел, будто я его съем.       Я хлопнул пальцем по фильтру, и кончик сигареты брызнул пеплом.       — Нет, конечно, чего ещё выдумываешь? Извини, я просто… Не выспался, наверно.       — Так пошли поспим. Сам меня поднял. Сколько времени вообще?       — Да нет уж, какой там спать. Не обращай внимания, ладно?       — Ладно.       Я докурил сигарету, выкинул бычок в сверкающее белое море под окном и спросил:       — Вещи-то все собрал? Всё готово?       — Да, собрал. Готово.       — Проверять надо? — я хитро прищурился и посмотрел на него.       — Зачем?       — Потому что знаю, что ничего тёплого не взял.       Тёмка засунул руки в карманы своей куртки и пробубнил как-то обиженно:       — Да ну всего на три дня, господи.       — Да, конечно. У тебя ж за эти три дня заячья шкура отрастёт, да? Будет тебя от морозов греть. Ты не на юга, а в Москву едешь. Как там Светка Букина говорила? Город… где?       И он вдруг так мило заулыбался, прямо ожил весь и добавил:       — На Неве.       — Вот. Да. Блин, жалко, что с тобой нельзя поехать.       — Я там всё равно буду в оплаченной гостинице жить. Гости не предусмотрены. И погулять времени не будет, будут тесты, интервью эти всякие. А потом домой.       — Да знаю я, — сказал я и полез в пачку за оставшейся сигареткой. — Так уж просто сказал.       — Даже Красную площадь не успею посмотреть, плотный график будет.       — Мгм, — я зажёг сигарету, выпустил первое дымное облако и добавил: — Деловой заяц.       — Знаешь, куда бы хотел зайти?       Я молча кивнул ему, мол, куда?       — В палеонтологический музей Орлова.       Я цокнул и заулыбался:       — Опять динозавры твои.       — Ага. Я там последний раз был, ну, точнее, единственный раз, когда мне было лет девять. С бабушкой тогда ездили к тёте Лене с дядей Андреем, а они там как раз живут у метро Коньково, там до музея минут пятнадцать пешком.       — И как? Понравилось?       — Конечно, понравилось. Когда с тобой в Москву поедем, обязательно зайдём, посмотрим. Там такие динозавры классные и млекопитающие из Кайнозоя, и кого только нет.       Я затянулся ещё разок и тихо посмеялся:       — Млекопитающие… Чё я, мышей, что ли, не видел?       — Вить?       — М?       — Чего ты такой хмурый весь?       — Ты у меня не глупый. Сам всё знаешь.       И он замолчал. Замолчал и я, только и слышно было, как тихо-тихо в утреннем морозном умиротворении зашипела сигарета, как безмолвно вспыхнула своим тлеющим кончиком, и пепельные снежинки безмятежно сорвались вниз и медленно полетели до снежной земной тверди.       Вид наконец-то хоть немножечко ожил, по белым пушистым рекам сонных дорог засуетились полутрезвые водители, под окном не спеша шагала старушка в пушистой шали и со своей сеткой-авоськой. Мужик в хрущёвке напротив вышел курить на балкон, лениво открывал глаза и так же, как мы с Тёмкой, любовался застывшим в снегу пейзажем спального района. Ворона каркнула где-то на ветке унылой берёзы, всё не затыкала свою острую клювастую пасть, будто сама только проснулась из майонезно-колбасного застолья и решила проораться на весь двор и всех разбудить.       — Во сколько тебя будить завтра? — я тихо спросил.       — Я уже на четыре утра будильник поставил, — он ответил мне без энтузиазма, как будто совсем и не рад был, что поедет на этот свой финальный этап отбора.       — Встанешь так рано?       — Если что, ты разбудишь. Разбудишь ведь?       — Разбужу.       Ясное небо возбуждённо посинело, лучи дохлого зимнего солнца будто разогнали редкие облака. Всё вокруг вдруг стало таким ярким и светлым, и духу не осталось от вчерашней праздничной атмосферы в полумраке уличных фонарей и ёлочных гирлянд.       Всё такое пёстрое и цветастое на улице, и такой от этого на душе вспыхивал огонь непонятного чувства мерзопакостного контраста, который не приносил ничего, кроме раздражения и паскудной печали на сердце.       Тёмка будто каким-то неведомым образом услышал мои мысли и своим добрым голоском вытащил меня из этой слякотной пучины собственных мыслей:       — Помнишь серию, где Рома со Светкой музыкальный центр хотели Гене с Дашей подарить?       — Не помню.       — Посмотрим?       — Пошли. Пошли посмотрим. Потом в монастырь поедем.