Пока, заяц

      

VIII

Дом, который далеко

                           Под пряным розовым небом храмовый комплекс монастыря сверкал в морозных солнечных лучах своими золотыми куполами и белыми, чуть темнее самого снега, стенами. Вся крепость замерла в холодной тиши посреди высоченных сосен в пепельных шубах, прямо у застывшего мёртвым льдом озера, где мужики уже вырезали прорубь для рождественских и крещенских купаний, таскали закоченевшие деревяшки и громко ругались на всю округу, будто не боялись ни бога, ни прихожан, ни осуждающих взглядов монастырских послушников.       Тёмка своими большими ушами услышал трёхэтажную матерщину в самом сердце озера, удивлённо так дёрнул бровями и посмотрел на меня. Хитрюще заулыбался и будто взглядом сказал мне: «Ну и чего, вот и твои божьи праведники, сами лаются только так».       — В прорубь когда-нибудь нырял? — спросил я.       — Не-а. Только не говори мне, что ты…       — Да, нырял.       — Охренеть.       — В десятом классе весь наш взвод возили. Кто хотел, тот нырял.       — И ты нырнул?       — Мгм.       — И как?       — Холодно, как.       Прямо посерёдке старинных белых стен огромной стрелой взмывала ввысь центральная колокольня с тяжеленными главными вратами, такими толстыми и массивными, что, если их закрыть, монастырь, как крепость, придётся штурмом брать — никакими орудиями эти ворота не снесёшь. Под медным куполом в коричневатом грязном золоте громко перестукивали здоровенные чёрные колокола: так грозно звенели, аж в груди затрепетало, и совсем не от благодати, а от мощных вибраций; даже уши захотелось прикрыть и натянуть шапку потуже.       У стен аккуратными рядами, словно шахматные фигуры, стояли самые разные машины. На миг пахнуло блевотным душком туалета неподалёку, а глаза выцепили в полотнище белых стен и снежного пуха пёструю мозаику самых разных картин, что продавались в местной лавке.       Закоченевшая продавщица в пушистых здоровенных варежках топталась на месте, ярко улыбалась своими морозными щеками и радостно зазывала нас в свой магазинчик:       — Молодые люди, не проходим, смотрим работы местных художников. Пейзажики есть, есть библейские сюжеты, иконы есть. Всё маслом нарисовано, на холсте, заходите, выбирайте. Себе или на подарок.       Мы с Тёмкой вошли в монастырь через арку высокой четырёхъярусной колокольни. Я у самого входа перекрестился и едва заметно опустил голову. Не хотелось перед Тёмкой прямо уж поклоны отбивать. А он вдруг на меня покосился и так потешно заулыбался, сам креститься не стал, а я и не заставлял. Его дело.       — Часто в церковь ходил? — Тёмка спросил меня.       — Почему ходил? До сих пор хожу. Иногда.       — Я имею в виду, раньше часто ходил?       — Да. Часто, — ответил я ему и замолчал. — С мамой ходил. Каждое лето в августе, перед школой, обязательно заходили. Иногда к нам туда, в церковь, около «Лагерной», иногда в этот монастырь приезжали.       — А зачем?       — Как зачем? Перед учёбой, чтобы помощь была. Мама икону показывала, я подходил и крестился.       — Понятно, — Тёмка закивал и вдруг засмеялся: — И у кого там баф на интеллект просить надо, не помнишь?       Я сначала не понял, что он имел в виду, на секунду задумчиво покривил лицом, а потом до меня дошёл смысл этой его игровой терминологии.       Я громко цокнул и строго сказал ему, как папаша непослушному сыну:       — Ну-ка хорош. Давай только без этого, ладно?       А он так обиженно спрятал от меня свои глазки, ну точно как ребёнок, и тихо пробубнил:       — Ладно.       Заснеженные дорожки разбегались в разные стороны с центральной монастырской площади, где сновали толпы народу. В самом центре стояла снежная скульптура архангела с мечом и щитом в руках, такая вся детальная и выхолощенная, даже и не верилось, что она из снега.       — Прикольно, — сказал я негромко, глядя на застывшую в трескучем морозе статую.       — Не-а, — Тёмка опять засмеялся. — Не очень прикольно. Я за паладинов не люблю играть. А ты любишь?       — Ну-ка стоп! — я чуть ли не прикрикнул на него, резко остановился и обрушился ладонью на его плечо.       Тёмка испуганно замер, посмотрел на меня своими блестящими глазами, и я вдруг заметил, как из его рта и носа стало валить больше пара, чем нужно. Видимо, чаще задышал, зассал всё-таки, понял, что жареным запахло, что сейчас по голове ему за его выходки настучу.       — Давай прекращай, слышишь? — я сказал строго. — Так некрасиво. Сам не веришь, так хотя бы с уважением относись. Понял?       Стоит и смотрит на меня без всякой жизни в глазах, будто отдал себя на съедение слепому всепоглощающему страху.       — Ну?       — Понял, — Тёмка ответил, виновато опустил голову и тихо цокнул.       — Ба, ещё цокает стоит. Совсем уже обалдел.       — Ладно, ещё один прикол и всё, — вдруг сказал он. — Можно?       Я закатил глаза и тяжело вздохнул:       — Давай.       — Мы там, снаружи, проходили мимо какой-то гостиницы. Называется «Дом паломника». Помнишь?       — Помню, и?       — Я на обратном пути хотел пошутить, типа, а в пятизвёздочных номерах там, наверно, купель своя, да?       И стоит, и улыбается широко-широко, пребывая в сладостной эйфории своего «искромётного» юмора. Всё ждёт от меня какой-то реакции или хотя бы лёгкой смешинки. Я закрыл глаза и постоял так пару секунд, дыхнул на него тугими клубами пара и негромко так хрустнул костяшками. Совсем тихо, как намёк.       — Молодец, — я ответил и похлопал его по плечу, а потом тихонько врезал подзатыльник по его тёплой вязаной шапке с помпоном. — Я всё понимаю, Тём. Всю твою иронию. Это очень круто и модно сейчас, срать на веру вот так, на религию, прикалываться направо-налево. Но… — я тяжело выдохнул и глянул в сторонку, на эти тёмно-зелёные пушистые туи в снежном пуху. — Но для меня это важно. Для меня это всё много значит и всегда значило. Понимаешь? Пожалуйста, Тём.       Я чуть-чуть склонился над ним, прямо под шапку ему заглянул, где он стыдливо прятал от меня свой взгляд:       — Покажи, как меня уважаешь. Немножко хотя бы, ладно? Уважаешь ведь?       И он молча кивнул, так холодно и без кривляний, по-солдатски как будто. Не кивнул даже, а браво отвесил «так точно» и стрункой выпрямился, и следа от его улыбки и дурного взгляда не осталось.       — Уважаю, — прошептал он мне и легонько хлопнул своей варежкой меня по руке, как будто даже захотел обнять, но не стал, люди же кругом.       — Молодец. Спасибо. Давай, пошли.       Троицкий Собор, куда мы с мамой часто заходили, весь утопал в пышных сугробах в окружении вечнозелёных ёлок, искрился золотом на своих куполах в свете яркого дневного солнца. Так ярко искрился, словно даже грел всё вокруг этими радостными переливами, стрелял маленькими солнечными зайчиками Тёмке прямо в лицо, отчего он пару раз зажмурился и раздражённо цокнул.       Мимо нас прошли двое монахов в чёрных одеяниях и с густыми бородами, кивнули нам: не то здоровались, не то кланялись немножко. Чёрные облезлые деревья скреблись паутинками своих тонюсеньких веток в самое небо, и где-то в этих паутинках застряли тёмные клочки вороньих гнёзд. Попались в них, словно безмозглые мухи, и безжизненно болтались на морозе.       Мы зашли с Тёмкой в Собор Грузинской иконы Божией Матери. На всю жизнь его название запомнил, тоже с мамой туда раньше ходили. Самое большое и широкое здание с громадным ярко-зелёным куполом посреди монастыря. В душу скорбь и мрак тут же прокрались от удушающего запаха таявших свечей и свежих сосновых досок, а в уши вцепились глубокие распевы церковного хора у самого алтаря.       Мы прошли в самый центр массивного высоченного зала с пышной серебряной люстрой под самым куполом. Тёмка забегал глазами по цветастым иконам, цеплялся взглядом за яркие золотистые переливы их драгоценных рамок. Я вдруг под ноги посмотрел и весь съёжился оттого, что мы с ним притащили на этот красный пушистый ковёр снег на своих грязнющих ботинках. Взгляд поднял, испуганно как-то огляделся, но никто из прихожан и служителей храма ничего не заметил, даже не посмотрел в нашу сторону. Я глянул направо и увидел у одного из алтарей со свечами ту самую икону, к которой подходил с мамой каждый август и просил успехов в учёбе. На всю жизнь запомнил, как она забавно называется.       Прибавление ума.       Сам тихонечко заулыбался, покосился на Тёмку, на его испуганный взгляд, которым он бегал по всему храму, и подумал: вот уж точно для кого эта икона здесь стоит.       Я притормозил Тёмку рукой и прошептал:       — Ладно, здесь стой. Я быстро.       И он остановился, замер у алтаря и весь вжался в пуховик. А я подошёл к иконе с образом Божией Матери в красном одеянии в окружении семерых ангелов со свечами в руках.       Встал перед ней, застыл в каком-то священном трепете, почувствовал, как ноги стали ватные и будто вмиг окаменели. А у самого шея дрожит, и непонятно, отчего. Вроде сюда целенаправленно шёл, а сам стою и понимаю, что не знаю даже, за что молиться, чего просить, какие слова говорить про себя.       Стою и смотрю, как в стекле дрожит россыпь огоньков на кончиках свечей, как женщина подошла и поставила ещё одну, как перекрестилась и попятилась назад, кланяясь три раза. Я испуганно поднял взгляд, глянул лику прямо в глаза в позолоченной окантовке, и вдруг так захотелось эгоистично попросить, чтобы он здесь остался, со мной. Хоть сам сердцем и понимаю, что не по-человечески это. Счастья ведь ему только желаю.       Чтоб счастливым был.       Чтоб все мечты его ушастые исполнились. Я поёрзал немного, зашуршал на весь зал курткой, смиренно опустил голову, закрыл глаза и даже не стал ни о чём думать. Ничего не стал бубнить про себя, расплылся в покорном трепете перед тем, кто точно знает, как сделать лучше. Чтобы ему хорошо было и, может быть, совсем чуть-чуть, чтобы и мне по итогу сделалось не так больно.       Уж как получится.       Ни на что не надеюсь даже.       Я открыл глаза и увидел на ярко-красной ковровой дорожке одно-единственное малюсенькое тёмное пятно, едва заметную капельку на густом пушистом ворсе. Я вдруг так этой капельки застыдился, наступил на неё своим тяжёлым ботинком, поднял голову и громко шмыгнул, в душе надеясь, что никто, кроме разве что иконы, ничего этого не увидел.       Я перекрестился три раза, совсем чуть-чуть поклонился и вернулся к Тёмке. Сам за собой заметил, как натужно заулыбался, будто всё было хорошо, будто такой весь радостный и весёлый, и совсем ничегошеньки у меня и не произошло, и впереди всё только самое лучшее, лучезарное и такое светлое-светлое, как кончики его кудряшек, что выглядывали из-под шапки.       — Всё хорошо? — он спросил меня.       — Да, — я ответил ему с улыбкой, а сам почувствовал, что, наверно, он заметил мои совсем немножко раскрасневшиеся глаза, но ничего говорить мне не стал, лишь легонько так приподнял брови.       — Точно?       — Точно, Тём. Чего ты пристал?       — За что хоть там молился? В тот раз у нас в церковь заходили, помнишь, тогда ещё, два года назад? Так мне и не рассказал.       И я тихонечко засмеялся и ответил ему:       — И правильно. И сейчас тебе ничего не расскажу.       — Да ну тебя.       — Шашлык хочешь?       Он вдруг так ярко заулыбался, мой глупый, вечно голодный мальчишка.       — Хочу. А где тут?       — Там, у озера, кафешка есть. Пойдём.       — Подожди, — он вдруг сказал мне. — Подожди меня здесь, ладно?       И тихонечко к иконе пошёл.              

***

             В небе уже вовсю разгорался розовый закат, когда мы дошли до шашлычной около замёрзшего озера. Вошли с ним в тёплую бревенчатую избу, насквозь пропахшую ароматной сосной и мясным дымком.       Тёмка погладил по голове деревянную статую медведя у самого входа, глянул на меня с улыбкой и будто предлагал мне сделать то же самое. Мы заказали с ним восемь свиных кусочков, уселись за массивный лакированный стол, разложили свои вещи на деревянной скамейке и стали ждать.       — Как тогда с тобой, на Зелёном Озере, — он мечтательно произнёс и заулыбался. — Помнишь, Вить?       — Помню, конечно.       Всегда помнить буду. Но ему не скажу.       И так много знает.       За окошком на нас смотрели исполинские высоченные сосны на другом берегу озера. Будто светили нам своим вечнозелёным колючим пухом на этом пурпурном закатном полотне и словно царапали своими иголками лениво проплывающие тяжёлые облака, из-за которых робко выглядывали остатки бессмысленного солнца.       Где-то в самом сердце озера, посреди бескрайней ослепительной глади, мужики уже возводили деревянные конструкции для ледяного городка на Рождество. Надо было нам сюда ближе к седьмому числу приехать, так бы смогли и на горках покататься, и на всю эту красоту посмотреть. Я вдруг опомнился, помотал головой и глянул на Тёмку.       Он сидел и смотрел на закатное небо, на эти пышные сосны, совсем не улыбался, что-то внимательно разглядывал в окошке. И от этого вида его гладкой кудрявой моськи на фоне бревенчатой стены с декорациями искусственных овощей из пластика стало вдруг так тепло и уютно, словно тут же куда-то испарились эти минус двадцать градусов снаружи, дав пинка столбику термометра, отчего он улетел куда-то высоко-высоко.       — Чего ты весь день на меня так смотришь? — он вдруг спросил меня с каким-то едва уловимым раздражением в голосе, немножко даже поморщился, будто подумал, что у него какая-то грязь на лице или волосы плохо причёсаны, и поэтому я гляжу на него и посмеиваюсь.       — Да успокойся ты, —ответил я. — Морда ушастая. Есть уже хочешь, да?       Он пожал плечами:       — Так. Немножко.       — Всегда голодный у меня.       — Офигеть. Типа я много ем?       Я тихо засмеялся:       — Да не много. Просто поесть любишь. Любишь ведь?       — Люблю. А то ты сам не любишь?       — И я люблю.       — Ты ещё так вкусно готовишь, — он тихо добавил, будто бы невзначай, и стал ковырять вилкой пустую пластиковую тарелку. — Как уж тут не будешь есть постоянно?       Кассирша нам принесла сочного шашлыка в ярких масляных переливах, и я сразу же набросился на свой кусок. Загрыз зубищами тугую свинину. А Тёмка так аккуратно и интеллигентно кончиками своих тонких пальцев посыпал кусочки зелёным лучком, брызнул кетчупом и только после этого осторожно впился в самый краешек.       И тут вдруг мою спину обожгло ледяным сквозняком, на секунду послышалось завывание ветра с улицы. Я обернулся и увидел в дверях компанию двух мужиков в очень пышных зимних куртках, в шапке-ушанке, а рядом с ними женщина чуть помоложе, тоже вся в толстом пуховике, в здоровенных пушистых перчатках и в меховой шапке. И что-то в их внешнем виде мне вдруг сразу выдало, что они не отсюда, не из Верхнекамска точно, вообще даже не из России.              [ Блин, а здесь тепло, вау. ]       — Damn, it’s warm in here, wow, — сказал самый высокий мужик с бородой, снял перчатки и растёр руки.              [ Точно, да? ]       — I know, right? — заулыбалась женщина.              [ У них пожрать-то есть что-нибудь? ]       — You think they got food in here? — спросил их второй мужчина, чуть пониже, и осмотрелся.              Тёмка весь замер, положил шашлык на тарелку. Сидел и слушал их разговор, как они заказывали еду, неуклюже перебиваясь между своими скудными знаниями русского и навыками пользования переводчиком в телефоне.       Он наклонился над столом, подлез ко мне поближе и негромко спросил:       — Говор слышишь? Как будто калифорнийский акцент. Очень похоже.       — Чего уж ты прям, по акценту можешь определить, откуда они?       — Не всегда. Калифорнийский я узнаю, я к нему привык. Там у них такая «R» вся развалистая, звонкая прям, вон как у этих. Индийский акцент отличить тоже легко. Британский. Ну, наш, русский тоже. Мы, когда в Сакраменто с Марком ездили, остановились на парковке, он что-то спросил мужика, который там работал. Он стал отвечать с акцентом, я сначала прислушался, а потом он сказал слово «процентс». Прям вот так, по-русски почти. И я его сразу спросил: «Вы случайно не из России?» И он такой: «Да, из России, как ты узнал?» Знаешь, как узнал?       — Как? По акценту?       — Да. Но окончательно его выдало слово «процентс», которое он прямо так по-русски сказал, а не как по-английски положено, «пёрсентс». Понял, да?       Я пожал плечами и немного скривился, вроде понял, а вроде и не совсем.       — Это только наши так скажут, — Тёмка довольно произнёс и откусил кусок мяса. — Русские там, украинцы, казахи.       Трое иностранцев сели недалеко от нас, хоть никого больше в зале и не было. Женщина встретилась со мной взглядом, на секунду скривила лицо в натянутой и немного даже жутковатой улыбке, а потом отвернулась от меня, и следа от этой её улыбки не осталось. Опять грузная безразличная мина.               [Вы, ребята, откуда? ]       Тёмка вытер салфеткой морду, прокашлялся и спросил их:       — Where are you guys from?              Троица вдруг вся так оживилась, сразу все посмотрели на нас, заулыбались, и самый высокий мужик с бородой ответил:        — San Jose, California.       [ Мы из Сан Хосе, Калифорния. ]              [ Да, так и подумал. Ну, в смысле, я знал, что вы, скорее всего, из Калифорнии. ]       Артём закивал и ответил им:       — Yeah, I figured. I mean, I knew you guys are probably from California.              [ А ты откуда, дружок? ]       — Where are you from, fella?               [ О, я местный. Отсюда. Из Верхнекамска. ]       И Артём ответил:       — Oh, I’m local. From here. From Verkhnekamsk.              Все трои так удивлённо переглянулись, и женщина с улыбкой сказала:       — For real? You don’t even have an accent. Were you born here?       [ Ты серьёзно? У тебя даже нет акцента. Ты здесь родился? ]              [ Да, я тут всю жизнь. ]       — Yeah, yeah, been around my whole life, — он сказал и засмеялся: — I studied in Lakeview High School though. It’s all the way up North, pretty close to the main gates of Yosemite national park.       [ Но я учился в Лэйквью Хай Скул. Это там, на самом Севере, ближе к главному въезду в национальный парк Йосемити. ]              [ Точно, точно. ]       — Right, right, — сказал бородатый и закивал. — My family and I went there, I think, last month. Saw El Capitan.       [ Мы с семьёй туда ездили, вроде, в прошлом месяце. Видели Эль Капитан. ]              [ Ага. ]       — Yep, — Тёмка ответил ему. — Been there too. Anyway, I beg your pardon for my straightforwardness, but what are you guys doing around… here?       [ Тоже там был. Вы уж простите мою прямолинейность, но что вы, ребята, делаете… здесь? ]              [ Мы тут по работе. Остановились в отеле в Перми. ]       Женщина ответила ему:       — Just a small business trip. We stopped at hotel in Perm.              [ Блин, далековато. ]       — Damn, that’s a long ride, — Тёмка сказал и присвистнул.              [ Вот именно, да. ] [ Мы на поезде приехали. ]       — I know, right? — бородатый засмеялся. — We took a train.              [ Правильно, правильно. ]       — Right on, right on.              Я смотрю, а шашлык у него на тарелке как будто чуточку заветрился, и мясо уже так сочно и аппетитно не блестит.       За локоть его потормошил и тихонько сказал:       — Тём, ешь сиди, холодное уже всё.       А Тёмка даже не посмотрел на меня, вдруг так резко дёрнул рукой и холодно мне ответил:       — Погоди, Вить.       И опять со своими иностранцами затрещал. Я посидел ещё немного, посмотрел на них, послушал их воркование, их радостный заливной смех, плюнул на всё и стал свой шашлык доедать. Не хочу потом холодную мясную резину сидеть грызть. Глянул в окно, а заката уже и след простыл: всё небо залило тёмно-синими, почти даже чёрными чернилами, и сосны куда-то исчезли в этом холодном безжизненном мраке. Один лишь уличный фонарь у входа освещал маленький кусочек нашего мира вокруг кафешки.       А эти четверо всё сидят и болтают, ни на секунду рот не затыкается. Аж тошно стало. Я уже полшашлыка съел, а у Тёмки по мясу муха ползает и хитро потирает передними лапками.              [ Рад был встрече, ребят. ]       — Anyway, nice meeting you guys, — Тёмка ответил им после какой-то очередной шутки, над которой они все вчетвером заржали как ненормальные.              Я попытался эту шутку в голове перевести, но не смог. Она строилась на каком-то сложном каламбуре и игре слов, которые могли понять только носители языка или такие вон, как Тёмка. Сумасшедшие заученные лингвисты с дипломом американской школы.                     [ Давай, Артём, удачи, ладно?]       — Take care, Artyom, alright? — женщина сказала ему.              Они втроём нам помахали и набросились на еду, стали болтать между собой и будто нас уже не замечали.              Тёмка схватил свой кусок мяса, вцепился в него зубами и тут же достал изо рта, скривил недовольную морду и сказал:       — Блин, такой холодный уже. Обалдеть.       Я тихо проворчал:       — Ты бы ещё дольше с ними трещал.       — Чего ты весь какой?       — Ничего, Тём. Ничего, — я немного прикрикнул на него и швырнул смятую салфетку на тарелку с лужами кетчупа. — Пойду покурю. На улице тебя подожду.       Я выскочил из-за стола, лязгнул молнией на своей куртке, чуть шею себе не прищемил, и зашагал по скрипучему полу в сторону выхода. Вывалился на улицу и услышал, как позади меня захлопнулась тяжёлая деревянная дверь.       Достал из дырявого кармана пачку сигарет, вытащил одну, чиркнул зажигалкой, сверкнул искрами на фоне уснувшего монастыря в пёстрой праздничной подсветке и медленно затянулся. Стоял так и смотрел на эту сверкающую крепость, на её нерушимые каменные стены, как они зажигались то зелёным, то красным светом, то вообще ритмично пульсировали чуть ли не всеми цветами радуги.       За спиной вдруг послышался дверной скрип и робкий хруст шагов по заснеженной земле. Я глянул в сторону краешком глаза и заметил, как мимо меня поплыли густые облака пара.       Упрямый и глупый заяц. Так Америку свою любит. Будто там его дом. Дом, который далеко.       Так ведь даже и не бывает.       Тёмка сзади меня стоял и ни слова мне не говорил. Шагнул вперёд, встал справа от меня и засунул руки в карманы. Молчал, смотрел на переливающийся замок на фоне чернющего леса в морозном спокойствии, слушал вместе со мной детский смех где-то далеко-далеко.       Он осторожно посмотрел на меня исподлобья и жалобным тихим голосочком спросил:       — Мы туда сходим? В монастырь? Красиво. Всё светится. Я там ночью никогда не был.       Я тяжело вздохнул, выбросил бычок в урну и уже хотел огрызнуться: «Со своими американцами сходишь», но не стал. Убил в себе всю эту желчь и язву в зародыше, проглотил и даже не подавился.       — Сходим, — я ответил безразлично и даже не посмотрел на него.       Он тихо заулыбался, всё так же глядя на монастырскую крепость. Будто бы немножко успокоился моим коротким и незамысловатым ответом.       — Так сильно хочешь поехать? — я спросил его, а сам всё так же стоял и боялся его глупого ушастого взгляда. — Всё скучаешь?       — Так. Немножко. Иногда.       — Ладно. Если заслуживаешь… если умный… поедешь, значит. Да?       И я посмотрел на него так тяжело и пронзительно, заглянул в самую глубь каштановых глаз с блеском его бесконечных мечтаний по далёким-далёким землям, по тем местам, где нет этого тёплого пушистого снега, этих родных огней, наших пыльных пятиэтажек, бетонных панельных громадин, нет селёдки под шубой и заветренных остатков салатов по утрам в самом начале года нет.       И меня тоже нет.       — Пошли ещё погуляем немножко, — я сказал ему. — И домой поедем. Ладно?       — Ладно.       Я зашагал в сторону монастыря, хрустнул тяжёлыми зимними ботинками по сухой снежной тверди, как вдруг Тёмка меня окликнул:       — Вить?       Я замер, обернулся и посмотрел на него. На его покрасневшие щёки, на его замёрзшие руки в карманах.       — Я бы тебя за ручку взял, — он сказал тихо. — Если бы можно было. Гуляли бы так с тобой. Ладно?       Снег жалобно заскрипел у меня под ногами.       Я подошёл к Тёмке поближе, выдохнул на него облачком пара и так же тихо спросил его:       — А зачем ты мне это говоришь?       — Просто. Хочу, чтоб ты знал. Если б можно было, за ручку бы тебя взял. Ладно?       Он вытащил правую руку из кармана и легонько коснулся моего рукава кончиками холодных пальцев, будто лишний раз мне объяснил, что и впрямь хотел бы меня за руку взять, если бы только мы были с ним одни в этом вечернем зимнем волшебстве.       — Так хочется прям? — я спросил его и заулыбался.       — Хочется. Да. Я просто подумал, что никогда тебя за руку на улице зимой и не держал. Дома — да. А на улице нет. Все же видят. Я даже не знаю, как это – твоя кожа, ладошка твоя, и чтобы прям… тепло-тепло… и на морозе. Здорово, наверно?       — Хочешь, узнаем?       — Здесь прямо?       — Нет. Не здесь. Пошли.       Он зашагал за мной в сторону монастыря, сочно захрустел сверкающим снегом под ногами и вошёл вместе со мной в самый настоящий волшебный замок. Весь монастырский дворик в белом искрящемся покрывале вспыхивал ярким голубым светом, потом зелёным, красным и жёлтым. Всё замирало на миг в вечернем полумраке и вновь взрывалось ослепительным огнём праздничной подсветки, даже ёлки утопали в пёстрых переливах со своими тяжёлыми ветками в белом пуху.       — Вау… — Тёмка произнёс еле слышно, почти незаметно, будто это его «вау» перемешалось с восторженным вздохом. — Чего ты молчал-то? Надо было сюда сразу вечером приезжать.       — А то я не знал.       Дорожки все обледенели, стались холодным мутным зеркалом, и в этом зеркале застыли белокаменные монастырские громадины, соборы, храмы и четырёхъярусная колокольня с большими часами под самым куполом. И всё такое яркое, ослепительно-белое, сияло в свете самых разных огней по краям дороги, между ярусами, под самой крышей зданий, везде: так празднично и невесомо. И Тёмкина улыбка была уже самая искренняя и настоящая, как будто я притащил его на новогоднюю ёлку, хоть ёлок-то здесь никаких и не было, разве что самые обычные: росли в палисаднике около собора и тихо спали в своих снежных шубах.       Я глянул на него и потащил за собой. Мы с ним обошли большущий собор и захрустели по сугробам вдоль монастырской стены. Шастали по каким-то мрачным закоулкам, где нас быть точно не должно.       А он всё шёл за мной, так спокойно и послушно, даже ничего у меня не спрашивал, не ныл, не кряхтел: шагал по сухим рассыпчатым сугробам в своих тяжёлых бежевых ботинках и только один раз случайно зацепился за мой рукав, когда немножко потерял равновесие и чуть не свалился прямо в снег.       Вокруг становилось всё темнее и темнее, весёлая ночная подсветка осталась где-то далеко позади, а мы с Тёмкой всё глубже погружались во мрак в холодном колокольном звоне.       — Далеко ещё? — он тихо спросил меня.       — Скоро уже. Терпи.       — Терплю.       — Вот и молодец. А то за ручки держаться он хочет, а по сугробам идти со мной нет.       — Не понял?       — Поймёшь скоро.       Тёмка прошмыгнул со мной между двумя облупленными каменными колоннами у самой стены монастыря. Я схватился за холодную металлическую ручку гнилой деревянной двери и потянул её на себя. Дверь так громко заскрипела, я даже немного поморщился.       Сначала Тёмка зашёл внутрь и стал подниматься по каменной лестнице прямо на стену вокруг монастыря, а я уже вслед за ним. Мы забрались с ним на самую верхушку, шли вдоль широкой белокаменной стены по тёмному неосвещенному балкону, что тянулся вдоль этой стены по всей территории. Под ногами хрустели старые деревянные полы, а с балкона открывался вид на центральную площадь во всех её ярких вечерних красках.       — Нам за это ничего не будет? — он осторожно спросил меня.       Я самонадеянно ответил:       — Не будет. Они сами по этим переходам шастают. Ну заметят нас, господи, ну прогонят, покричат. Прям беда.       — А ты откуда эти места знаешь?       — Тут рядом есть база отдыха. Не помню, как называется. «Родничок», что ли, или хрен её знает. Маме на работе дали путёвки, когда я в шестом классе ещё учился. Четыре штуки дали. Мы с ней поехали и с собой Олега позвали с его мамой. Нам всё равно их девать было некуда, отец ехать не захотел, Танька тоже. Мы с Олегом гуляли целыми днями и однажды сюда припёрлись. Везде лазали, по всему монастырю. И здесь тоже.       — И что, никто вас не заметил?       — Нет. И сейчас тоже не заметит, если ушами своими светить не будешь. Понял? М? Не будешь светить?       Он хихикнул и тихо ответил:       — Не буду.       — Молодец. Спрячь их под шапкой.       В самом углу монастырской стены мы забрались по ржавой винтовой лестнице на одну из башен. Вышли на крохотную смотровую площадку два на два метра, захлопнули ветхий деревянный люк и вдохнули ветреный морозный воздух метрах в пятнадцати над землёй.       Тёмка подошёл к крохотному окошку, высунулся в него и посмотрел на мёртвую чернющую стену деревьев на другом берегу озера, на их стройные тёмные силуэты на фоне розоватого ночного неба. Он подошёл к другому окну напротив и увидел оттуда весь монастырский дворик как на ладони: с его пёстрыми взрывами яркого света, с уснувшими куполами и башнями, пушистыми зелёными и тёмно-синими ёлками, с толпами народу, петляющими по заснеженным тропинкам.       А где-то совсем-совсем далеко, где чёрный высохший пух деревьев врезался в розоватую твердь вечернего неба, почти за самим горизонтом, виднелись огни нашего Верхнекамска, Тёмкиного любимого Моторостроя с его кислотно-оранжевыми взрывами света над тепличным комбинатом, и эти две вездесущие трубы Химсорбента, которые будто преследовали нас всюду, куда бы мы ни пошли, откуда бы ни окинули взглядом наши родные окраины, утонувшие в рассыпчатом белом песке.       — Ты столько красивых мест знаешь, Вить, — он сказал шёпотом, не высовываясь из окошка.       Я его еле расслышал — голос его приглушило монотонное завывание ветра и песня занимавшейся метели.       Я подошёл к нему сзади, громко скрипнул старыми досками в деревянном полу и тихо произнёс:       — Помнишь, как ты мне давно говорил?       Он повернулся и спросил:       — Чего говорил?       — Говорил, что со мной везде красиво. Где бы мы ни гуляли. Даже на страшном заводе.       — Да. Помню, — он смущённо ответил.       — Ну вот.       — Что вот?       — Теперь я то же самое тебе говорю. Понял?       — Понял.       — И это ещё… Ты же всё хотел…       Тёмка сверкнул мне своими испуганными глазами, и всё его доброе личико заиграло яркими красками монастырской подсветки. То жёлтым зажжётся, то синим, то зелёным. Стоял передо мной в своей тёплой куртке и в шапке, с красными щеками, весь такой праздничный и довольный.       И я тоже. Я тоже праздничный и довольный.       Смотрю на него, боюсь лишний раз улыбнуться, чтобы только не показаться рохлей какой-нибудь и совсем не расплыться в сопливых чувствах, а сам понимаю, что рука правая тянется к его руке, чувствую, как сухую кожу с мозолями от штанги и старых боксёрских перчаток облизывает ветер своим колючим ледяным языком.       И вдруг всё тело взорвалось этим сладостным теплом, таким приятным, добрым и пушистым, когда его жгучие, уже совсем даже не холодные пальчики коснулись моей ладони в этом мёртвом трескучем морозе. Когда весь этот жар его тела передался мне вспышкой молнии и шарахнул в самое сердце. Пулей стрельнул по жилам, улетел куда-то в голову и умер в глубинах моего глупого сознания.       Всё тело будто подохло в этой пряной неге от понимания, что мы с ним держались за руки на улице, в этом лютом холоде, который будто даже отступил перед его такими искренними и смелыми чувствами. Перед всей этой пушистой нежностью, из которой он был слеплен целиком и полностью, перед его родной лопоухой моськой, перед гладким и таким любимым носиком, перед его добрыми глазами, которые сверкали мне в тот момент самыми драгоценными на свете камнями.       И я тихо-тихо прошептал ему — так тихо, что слова мои слились с жалобным завыванием ветра:       — Нравится, что ли?       — Да, — еле слышно сорвалось с его губ и затерялось в шелесте метели. — Нравится очень. А тебе нравится?       Засмущал меня всего своим вопросом.       — Нравится, конечно, — ответил я.       Тёмка отпустил мою руку, обнял меня, чуть с ног не сшиб, и прижался к моей груди.       — Ты меня всегда по таким интересным и красивым местам таскаешь, — сказал он. — Я без тебя никогда бы в них не побывал.       Я погладил его по голове сквозь толстую вязаную шапку и произнёс:       — Они без тебя и не красивые даже. Понял?       — Понял.       

***

      Дома после монастырской прогулки так сладко и тепло, мы с ушастым чуть не растаяли. Тёмка в свою бежевую кофту с длинными рукавами переоделся, поверх неё серую жилетку старую нацепил, такую большущую и обвисшую, сказал, что от деда осталась. Замёрз, видать. Разлёгся перед телевизором на древнем колючем ковре с красными узорами, моську свою положил на подушку и защёлкал длинными пальцами по нашему древнему видику. Какую-то кассету в него засунул в чёрной безымянной коробке.       — Что включаешь? — я спросил его и поставил рядышком на пол кружку с горячим чаем. — Смотри не пролей.       — Сейчас увидишь, — хитро ответил Тёмка. — Тебе понравится. На той неделе нашёл. Жалко, что только одну кассету, там всего десять серий. Было бы больше, я бы все скупил.       И всё щелкает лежит кнопками на видике, на кружку с чаем даже не смотрит, обижает меня.       — Я тебе мёду положил, — я сказал ему тихо и сел на диван. — Пей, пока горячий.       — Подожди, Вить. Сейчас попью.       Лежал на холодном ковре кверху задницей, ногами болтал, как будто ему не двадцать лет уже, а десять, не больше. Кудряшками своими светлыми лежал-переливался в свете большущих лампочек старых советских гирлянд, которые мы с ним по полу перед телевизором разбросали. Змеёй пылающей сияли в полумраке нашей комнаты. Гирлянды одни и телевизор с выпуклым экраном в старой советской стенке.       Солнцем домашним светили, пожаром родным согревали холодные стены, жизнь разжигали в нашей квартире и воздух теплом наполняли.       Телевизор вдруг захлюпал помехами и заорал на весь дом:       — Юнивёрсал Интернэшнл представляет.       — Угадай кого? — запищал родной с детства голос.       И диктор повторил:       — Приключения Вуди и его друзей!       И зал весь наполнился тёплым родным дятловским смехом. В самое сердце каждой своей ноткой ударил. Будто не смех зазвучал, а трогательная симфония в консерватории заиграла. Цвета на экране забегали: такие знакомые, но далёкие, из глубин памяти прямо. Будто кусочек души кто-то выковырял искусно и на экране им решил заискрить, серость январской ночи горячими красками детства разбить захотел.       — Я с этим мультиком в детстве начал учить английский, — Тёмка сказал мне, вцепившись взглядом в экран. — Мне мама объяснила латинский алфавит. Я сначала «тне енд» читал. Прямо вот так, по-русски.       Я засмеялся над ним:       — Ага, то есть на «N» английскую у тебя ума хватило, а на «h» нет?       — Да ну чего ты? Я маленький был.       — Ой, сейчас прям вырос как будто? Лосёнок лежит и мультики смотрит.       Краски эти мультяшные всю нашу квартиру залили. На родном Тёмкином лице запестрили ярким светом, россыпью волшебного калейдоскопа засияли на его кудряшках. И мне в самую душу светили, и сердце будто неровно каждый раз вздрагивало в сладком трепете, когда экран весь трещал плёночными помехами. А сердце потом снова отмирало, опять стучало ровно и плавно, наполнялось музыкой знакомой и голосом из глубин памяти. А в уголке логотип из трёх золотистых букв так сладко сиял, сверкал добром и светом ушедших дней, золотом памяти переливался на пыльном экране.       — Зря они логотип поменяли, — я грустно сказал. — А этот закадровый голос оставили. Сто лет ему уже. А логотип убрали. Зачем? Непонятно.       — Это Чонишвили, — объяснил Тёмка, а сам на меня даже не посмотрел, к экрану с дятлом прилип. — Он у СТС всю жизнь диктором был. Мы в том году делали один видеоролик. Заказывали его голос для озвучки. Тридцать тысяч за одну страницу, прикинь?       — Одуреть можно.       — Ага. Вот Вадим тогда и одурел. Весь день по студии бегал, орал: «Чё он какой дорогой? Шлюхи и то меньше берут! Весь табун можно за такие деньги вызвать, они и ролик тебе озвучат и всё что хочешь на сдачу тебе сделают!»       — Голос-то в итоге заказали?       — Заказали, куда деваться. Всё равно потом заказчик его не утвердил.       — Ты серьёзно? И деньги уже были уплачены?       Тёмка засмеялся:       — Уплачены, да. Они, оказывается, этого, Всеволода Кузнецова хотели. Который с ТНТ. Ну этот, Том Круз, Кот в сапогах и у «Битвы экстрасенсов» диктор ещё. Всё напутали.       — Тупой платит дважды.       Вуди как-то по-дурацки пошутил, Тёмка засмеялся так громко, на меня наконец-то впервые за долгое время глянул и сказал:       — Я в детстве над мамой тоже так же любил прикалываться.       — Как?       — Она ходит по квартире, спрашивает: «Где моя заколка? Где моя заколка?». Я к ней подхожу и говорю: «Заколка?». Она говорит: «Да». Я спрашиваю: «Коричневая такая? Такая большая? Такая заколка-краб, чтоб волосы можно закалывать? Которую ты обычно на голове носишь, да?». Она с каждым вопросом всё с большим интересом такая: «Да, да, да! Видел?». И я ей говорю: «Не-а, не видел».       И опять весь расхохотался, моего чая горячего отхлебнул и чуть не подавился от смеха.       — Бедная мама твоя, — пробубнил я тихо и недовольно помотал головой. — Ремнём бы тебя за такое.       — Да ну ладно тебе. Занудствуешь. Эта актриса, которая Вуди озвучивает, что-то особо больше нигде ничего не дублировала. Наталья Гурзо. Ей лет семьдесят сейчас, если не больше. Лучше бы её голос для того ролика заказали. Прикинь, как прикольно было бы послушать её голосом: «Верхнекамский моторостроительный завод – это крупнейшее градообразующее предприятие Закамской зоны, построенное в тысяча девятьсот каком-то там году». Смешно было бы.       Лежал так на брюхе, ногами своими потешно дрыгал и всякие интересности мне рассказывал: про мультики наши любимые, про дикторов, про актёров дубляжа. А я сидел и молчал, не знал только, его слушать, или мультик смотреть, или опять в мысли дурные углубиться.       Уедет ведь завтра.       С самого утра уедет, на поезде до Москвы унесётся. Холодно так без него эти три дня пройдут. Весь насмерть замёрзну. Душой так точно околею. Упрямый какой. И всё пробует, всё пытается. Доказать что-то всё хочет кому-то. Как я прямо. На этом, наверно, с ним и сошлись.       Два барана.       Сам сижу на диване, голову рукой подпираю, сквозь закрытые глаза вижу мерцающий свет наших мультиков, резко вздыхаю и на миг просыпаюсь. Тёмка совсем что-то стих, лежал на подушке, на руке на своей, и куда-то в сторонку смотрел. Не на экран смотрел, а на ковёр. С закрытыми глазами лежал и сладко сопел в бархатном свете янтарных гирлянд. Заснул под шёпот бетонных стен.       — Тём? — я произнёс еле слышно. — Тёмка?       Он что-то негромко промычал и ртом своим тихо зачавкал.       — Тём, не смотришь ведь уже. Выключи.       — Смотрю, — сквозь зёв вырвалось у него.       — Засыпаешь ведь уже. Завтра вставать рано.       — Встану.       И опять замолчал, в серой своей жилетке заснул. Разморило за весь день на морозе, кровь закипела и домашним парным молоком его спать уложила. Зайца ушастого глупого. Кассета уже закончилась, уже белые помехи замерцали на чёрном фоне, вся плёнка выкрутилась уже до конца, а Тёмка всё лежал и не шевелился. До самого утра, наверно, уснул.       Я расстелил нам постель, разделся, к стенке лёг аккуратно под одеяло, схватил холодный пульт и выключил телевизор. И глазам, и ушам вдруг так тихо стало. Лишь гирлянды диодными огоньками перешёптывались на ёлке и на полу у старой советской стенки. Тёмке что-то шептали, за кудряшки его будто дёргали и ещё сильнее затягивали в сладкий сон.       Всё расстелено, его только жду. Не стану его будить, сам придёт, если захочет. Главное — проснуться вовремя, в шесть утра, чтобы на поезд не опоздать. Чтоб до вокзала его довезти, чтоб обнять перед дорожкой и начать скорбный отсчёт раскалённому железу этих долгих бесконечных дней его путешествия.       Сам не заметил, как в сон провалился. И ночью проснулся от шорохов рядышком. Тёмка приполз, полусонный, одеялом зашелестел, весь под него занырнул и ко мне всей тушкой прижался. Спину мне согревал, печкой родной своим теплом делился и сладко над ушком дышал. Ещё сильнее его захотелось не отпускать. Эгоистичное желание в жилах вскипело, застыло в ошалевшем биении сердца и покоя мне не давало.       Пусть едет. Пусть попробует. До конца пускай дело своё доведёт, а там — как судьбе вздумается. Судьбе дурак только противится.       Не хочу дураком быть, пускай другой кто-то будет.              

***

      Утренний вокзал ещё дрых под морозным январским одеялом. Свистом поездов иногда перекрикивался, гудел их далёким звоном и химией приятно вонял. Рельсы сияли холодными железными изумрудами, будто воздух вокруг подсвечивали своими яркими переливами, как вокзальные софиты над головой. Ни снега, ни дыма, ни облаков в небе: затянуло всё мёртвым тягучим морозом, холодом замерло по всей станции. Твердью ледяной застыло, воздух тяжёлым сделался и лёгкие обжигал зимним колючим огнём.       Тёмка чемоданом своим захрустел по застывшей снежной корке и остановился на краю перрона. Вдаль смотрел из-под своей красной вязаной шапки, за горизонт куда-то, взглядом терялся в шёлковых нитях железной дороги. На меня смотрел и улыбался румяными щёчками, глупо так улыбался, как будто и не уезжал никуда на несколько дней, как будто на прогулку с ним вышли. Постоим тут сейчас часик-другой, помёрзнем немножко и домой обратно вернёмся, в тепло наше родное, в запах старого пыльного ковра на стене. У костра наших гирлянд будем греться, пельменей на ужин наварим и мультики смотреть какие-нибудь будем.       — Тём, пожалуйста. Ноги если намочишь – носки сразу поменяй, ладно? Погода какая-то непонятная. Сегодня мороз, завтра соплищи.       Он посмеялся надо мной и спросил:       — Ты в армии, что ли, так на сухих ногах помешался?       Я пожал плечами и ответил:       — Да нет, почему. Всегда знал, со школы ещё.       — А чего ты так вдруг распереживался?       — Так ты же маленький, глупый. За тобой смотреть надо. Уши отрастил, а ума всё нет. Ты тёплые носки ведь взял?       — Взял, взял, — он ответил неуверенно и взгляд свой в сторонку увёл.       Я громко цокнул и раздражённо вздохнул, в сумку в свою на плече полез и достал оттуда несколько пар тёплых пушистых носков. Затряс у него перед лицом, в его квадратные очумелые глаза заглянул и стукнул его по лбу пушистой стопкой.       — Понял? — я спросил его строго.       А Тёмка виновато ответил и голову опустил:       — Понял.       — В лоб тебе как дам. Держи, в сумку складывай.       Замёрзшими руками носки у меня взял, стеснительно осмотрелся по сторонам и в сумку всё запихнул.       — А то сам мне в армию надавал всего подряд, — усмехнулся я. — А сам даже носки на несколько дней взять не можешь. Остальное всё взял? Или проверить?       — Да взял, взял.       — Если вдруг что, звони, понял? Если в городе потеряешься или мало ли. К другу к моему, к Ваньку Трафимову поедешь, у него переночуешь. Это уж так, на всякий случай, не дай бог. Если на поезд там опоздаешь или ещё чего.       Он недовольно цокнул и неловко забегал глазами:       — Да ну что ты меня прям за дурачка какого-то держишь? Не пропаду. За крысами в метро охотиться не буду.       — Надеюсь. Давай. Аккуратнее, ладно?       — Чего?       — Да ничего, — я громко вздохнул. — Как будто на войну тебя отправляю.       — А-а-а, — Тёмка довольно протянул и заулыбался. — Понял теперь, да? Понял, что я тогда чувствовал, когда в армию тебя провожал? М?       Я хлопнул его по плечу, виновато опустил голову и тихо произнёс:       — Да. Понял.       — Смешной ты, конечно. Уж если я год как-то переждал, неужели ты три дня не сможешь?       — Смогу, смогу, — я произнёс тихо и даже взгляд на него свой не поднял. — Ты только звони, ладно?       Тёмка вдруг засмеялся, в сторону куда-то смущённо посмотрел и сказал:       — Смешно так. Как в дурацких рекламах сотовой связи. Типа «расстояние для нас не помеха, оставайтесь с родными и близкими везде и всегда». На эмоциях всё пытаются играть, черти.       — Я понял. Ты всё равно звони только, хорошо?       — Не смогу, Вить.       Я застыл на секунду, задавил его своим тяжёлым взглядом и спросил:       — Почему ещё не сможешь?       — Потому что… Потому что с пакетом звонков «Супер плюс»…       И опять расхохотался на весь вокзал, а я его перебил и сказал:       — Да ну хватит тебе! В лоб как дам.       Поезда будто целую вечность ждали. Соизволил, наконец, показаться в морозной туманной дали, зелёной головой с фонарём во лбу засвистел. Радостно так и задорно засвистел, совсем невпопад симфонии печали и скорби у меня на душе. Лучше б не свистел, лучше б молча его забрал и уже в покое меня оставил. Нет, надо на нервах свистом своим поскрести, надо сердце всё в кровь исцарапать, остатки жизни на холодную землю пролить, чтобы вмиг испарились в сухом морозном воздухе.       Тёмке помог чемодан в вагон затащить, в сторонку отошёл и ему рукой помахал. И он махал, долго махал, пока следующий пассажир внутрь забираться не стал. В железной туше вагона исчез, а я взглядом среди промёрзших окон забегал, искал всё, в каком морда его ушастая покажется. Прямо посерединке высунулся, кружочек ладошкой своей нарисовал в застывшем тугом инее и ещё разок мне помахал, заулыбался ярко-ярко и вдруг грузной миной застыл. Осознание будто вспыхнуло, что впервые с моей службы в армии мы с ним расстанемся. На несколько дней всего, ненадолго совсем, но всё равно хлебнём паскудного яда разлуки.       Три дня.       Быстро пройдут, не успею ничего осознать. Стоять буду здесь на холодной вокзальной земле, его поезда ждать, как будто и не было этих трёх дней, как будто на миг в магазин отходил. В масштабах жизни так вообще секундой эти дни пронесутся, старой спичкой отгорят в одночасье, и даже замёрзнуть не успеется.       Согреться тем более.       Нечем будет греться эти три дня, пока эта спичка дурная догорает и в чёрную вонючую золу превращается. Воспоминаниями только, фотоплёнкой из бездны памяти и чувствами, застывшими на краешках печальной души.       Пока не приедет. Пока присутствием своим опять не обрадует.       Дыханием тёплым и взглядом наивным.