Глава 11. "Хостинский Бродвей"
26 февраля 2023 г., 15:46
XI
Хостинский Бродвей
Хоста, Август, 2017 год Зелёная надпись «туалет свободен» путеводным огоньком сияла в самом конце коридора купейного вагона. Изумрудными пикселями переливалась и не давала мне затеряться в ночном полумраке душной болтанки. Поезд вдруг громко подпрыгнул, и ладони ошпарило чайным кипятком в гранёных стаканах с подставками. — Сука, — вырвалось у меня. Тёмка меня услышал и открыл дверь, на весь вагон ей заскрипел. Тугая дверь, старая, ручка на соплях держалась. — Не обожгись, — предупредил я и чашки с чаем поставил на стол в белой скатерти. Тёмка закрыл за мной дверь и опять к своим гирляндам прилип на окне, второй конец уцепил за железную вешалку и отошёл в сторонку полюбоваться. — Красиво? — довольно спросил он меня и сел за стол. — Красиво. Да, — ответил я и устроился напротив в пушистом бордовом бархате. Ложка в стакане на всё купе загремела, когда поезд скорость набрал. Нервно зашарахалась об железный подстаканник и вклинилась в симфонию нашей дороги. — Есть пока не хочешь? — я спросил Тёмку. А он в окно уставился: с интересом глядел на смазанное месиво нашей дороги, чёрные силуэты деревьев на фоне потухшего неба разглядывал. На секунду вспыхнул мягким розовым светом и опять в полумраке гирлянд очутился, когда фонарный столб остался далеко позади. — Тём? — М? — он отлип от окна и на меня посмотрел. — Есть, говорю, пока не хочешь? — Не хочу пока. Потом. И опять нос повесил, чаю осторожно хлебнул и поправил светильник над подушкой в углу. Совсем весь раскис после своих результатов. Не жил, не дышал, всё как будто терпел. Биение сердца терпел в груди, наш летний воздух, каждый закат со мной, рокот колёс под ногами и наше с ним беззаботное путешествие. Я специально нам места в вагоне СВ взял, чтобы не делиться ни с кем, чтоб вдвоём могли побыть. Чтоб весь мир в иллюминаторе старого вагона только нам открывался, чтоб только для нас названия станций сияли, нам только путь до Хосты указывали и чтоб только нам встречные поезда своим грохотом выли в самое сердце. Чтоб он хоть отвлёкся немножко от грустных мыслей, чтоб ушки свои опять расправил и здоровым румянцем весь засиял. Чтоб у меня больше душа не болела, когда опять глазки его увижу несчастные и потерянные. — Чай какой вкусный, — Тёмка тихо сказал и поставил стакан на стол. — Уютно так. Спасибо тебе. И мне улыбнулся в полумраке светильника над подушкой, ярко, но немного натянуто, будто сам себя всё терпел и не мог разжечь огонёк на душе. — Уютно, — повторил я. — Тележки со сладостями только не хватает. Да ведь? — Мгм. Тёмка опять потянулся к раскалённому стакану. Я аккуратно схватил его за ладонь, льдом его кожи на миг обжёгся и в глаза ему посмотрел. Оба с ним замерли в металлическом треске нашего вагона, в пряном чайном аромате и надоедливом ложечном звоне. — Тём, — я прошептал, держа его за руку. — Оживи немножко. Ну ты чего? Он головой тихонечко покачал и другой рукой стакан с чаем схватил. Меня всё не отпускал, дрожал едва заметно и пытался искренне улыбаться. — Не могу, — ответил он. — Я очень стараюсь, правда. Прости, что столько ною, что плачу постоянно. Тёмка освободил от меня свою руку и аккуратно чаю хлебнул. А вагон всё трясся и нёсся по шёлковому железу в ночную тёмную твердь. Ветром свистел за окном, хлопал дверями в соседских купе, противным скрежетом за уши дёргал. Темно за окном, ни огней, ни столбов, только луны бледная точка запуталась в облаках. Тёмкины гирлянды на окошке нам были солнцем: тёплым, маленьким и на батарейках. — Иногда на себя смотрю со стороны, и тошно становится, — сказал Тёмка и взглядом застыл в холодном окне. — Даже не понимаю, как так можно. Прям утопиться охота. А ничего поделать не могу. И засмеялся тихонечко, а потом на меня посмотрел неловко. — Чего ты? — спросил его я. — Ничего. Просто ты меня ещё так разбаловал, конечно. — Чем это? Ничего мне не ответил, сел рядом со мной, руки на коленки сложил и весь сгорбился. Не смотрел на меня даже. На плечо мне обрушился, кудряшками своими мне подбородок защекотал и дрожащими руками в меня вцепился. — Чем разбаловал, ну? — Тем, что такой добрый ко мне, — он ответил и тяжело вздохнул. — И я просто уже так к этому привык. Воспринимаю тебя, как должное. И постоянно себе напоминаю, что ты, что… то, что у нас есть, это ведь… Кроме как благом самым настоящим, и не назовёшь. Я с него посмеялся негромко, моську его рукой обхватил и прямо в глаза ему посмотрел. — Чего ещё выдумываешь? — я сказал ему с улыбкой. — Опять тебя понесло, да? А он из моих рук вырвался и опять на меня плюхнулся, всё не хотел со мной взглядом пересекаться. — Не выдумываю, — произнёс Тёмка. — Не за что меня было такими подарками судьбы закидывать, не сделал я ничего. Не заслужил. А по итогу ты всё равно со мной, и все эти два года… Он вдруг замолчал, задумчиво нос почесал и продолжил: — Даже больше, чем два года. Раньше как будто так легко не дышалось. И спокойно так не было. И как будто даже… Не знаю, Вить. Он опять на своё место вернулся, подушку белую взбил и поплотнее к стенке прижал, чуть светильник в углу не загородил. Спиной к подушке прижался и на сиденье своё залез, согнув коленки. — Договаривай уж, — тихо сказал я. — Что как будто? Как будто что? — Как будто ничего уже в жизни и не надо, — ответил он мне и плечами пожал. — Потому всё уже есть. Наше маленькое купе на миг вспыхнуло розовым тёплым светом, пока поезд мимо фонаря за кустами орешника проплывал. Мягким бархатом засиял, белыми полотенцами в плетёных боковинах, занавесками с цветочками на тугой резинке. И снова всё стихло, опять только солнце наших гирлянд светило. Тёмкины задумчивые глаза в полумраке и стук колёс в самом сердце. В каждом ударе, в каждом вздохе будто весь прописался. Я скинул грязные потные кроссовки и сел по-турецки напротив Тёмки. Он разогнулся и ко мне поближе придвинулся, руку свою на мои спортивные штаны положил и в глаза мне посмотрел. Сидел в мягком шёпоте гирлянд на окошке, в ночном мраке леса за его холодным стеклом. — Можешь мне только одно пообещать? — он спросил меня с дрожью в голосе. И вдруг сорвался в глубокую пропасть, не голосом уже говорил, а шёпот кое-как выдыхал, шёпот, который почти что терялся в стуке колёс. — Пожалуйста, — Тёмка произнёс еле-еле и ещё крепче меня за штанину схватил. — Если вдруг когда-нибудь надоем. Если устанешь. Если сил больше не будет меня терпеть. Ты только скажи, ладно, Вить? Я лучше пусть поплачу, пусть убиваться буду, но хоть обманутым не останусь, ладно? Ты ведь родной, ты ведь обманывать не будешь меня, да ведь? — Никогда не буду обманывать, — тихо вырвалось у меня. — Не будешь, — он повторил с улыбкой. — Ты просто так не болтаешь. Никогда не жалей меня. Всё как есть говори, ладно? Он тихо вытерся рукавом и опять замолчал, опять в пении колёс по холодным шпалам нас с ним утопил. — Вить? — прошептал Тёмка. — М? — А чего у нас там покушать есть? — Проголодался? — Да. Можно.***
Перрон на станции «Хоста» извивался бетонной змеёй с жёлтым краешком. Тёмно-рыжие нити железной дороги ещё дальше тянулись, к самой горе, к её зелёному пушистому бархату, в дым облаков, что зацепились за деревья и лениво ползли по ветру. Небо разразилось тугим серым цветом, прохладой давило на землю и воздух наполняло влагой и свежестью. Как в тропиках прямо, как в джунглях, с солёным привкусом моря на кончике языка. — Погоди, покурим, ладно? — я сказал Тёмке и снял тяжёлую спортивную сумку с плеча, на скамейку её поставил. Сигаретой завонял в свежей прохладе, немножко даже загрустил, что пришлось чудный воздух своим дымом уничтожить. Ненадолго. Докурю и дальше пойдём, надышимся с ним ещё. А за забором, где-то далеко-далеко, уже переливалось море серо-зелёной лазурью. Под бледным солнцем сверкало своими волнами, солью и свежестью дышало на нас. Опять меня повстречало и шёпотом волн вдали поприветствовало. Давно с ним не виделись, последний раз с мамой ещё сюда приезжал, когда десять лет было. В пансионате останавливались, в «Золотом колосе», когда ей путёвку на заводе дали. Вдвоём с ней отдыхали, никто больше с нами не поехал, ни Танька, ни отец. По набережной вечером с ней гулял, чурчхелу ел, потом траванулся и два дня блевал, никуда с ней не выходил. Сидела меня всю ночь и с температурой караулила, тазик у кровати держала. А потом опять вечерами гулять с ней срывались, в столовые всякие заходили, в кафешки, по частному сектору с пальмами и вечноцветущей зеленью с ней прогуливались. И снова терялись в мерцании ночных огней на набережной, в детских аттракционах, среди тиров этих несчастных, в мигающих вывесках и в шуме толпы. Пластиковой удочкой рыбку ловил в маленьком резиновом бассейне, вытягивал её на магните, за что мужик с сумкой на поясе меня игрушкой наградил. Набор машинок в яркой коробке мне вручил. Я такой довольный был, тупой и наивный, радостью весь светился безмозглой и до самого Верхнекамска коробку не открывал. Дома уже с машинками поиграл, всю жизнь их берёг, крепкие, классные, краска почти не слезла. До сих пор где-то валялись, Ромка недавно с ними возился. Сигарета уже заканчивалась. Тягучим туманом растворялась в сером холодном небе на фоне моря вдали. То же самое море, та же синяя шумная твердь пеной гремела и возбуждалась волнами. Глазами смотрю на него всё теми же, будто годов этих и не прошло, будто вчера только встречались взглядом с холодной пучиной. В шелесте волн счастливым мальчишкой утопал и держал её за сухую руку в морщинах, совсем ничего не боялся: ни стихий, ни ветров, ни времени, что горным туманом растаяло и в небо куда-то унеслось. Только море и осталось. Привет, море. Опять я приехал. Не с ней уже только. С другим родным сердцем приехал. Встречай солёной водой в самую морду. На секунду вокруг всё вспыхнуло ярким светом. Тёмка стоял с фотоаппаратом и с задорным лицом уже снимок печатал. — Ты меня сфотографировал, что ли? — я спросил его удивлённо и засмеялся, бычок выкинул в мусорку. — Да. Потом буду всем показывать, мол, вот, приехали на море, стоит и пыхтит на фоне гор. Не успел с поезда соскочить. Он потряс маленькой фотокарточкой, и картинка вдруг застыла на бликующей бумаге, красками наших воспоминаний на всю жизнь отпечаталась. Я обтёр руки об свою олимпийку и аккуратно взял снимок, на морду свою курящую посмотрел на фоне зелёного туманного океана в горной вершине. Мама меня так тоже фотографировала рядом с пальмой. Тоже на плёнку, мыльницей какой-то меня фотографировала. Потом таскала янтарный рулончик проявлять в магазин на проспекте Победы. В альбом аккуратно вкладывала. Мою фотографию на фоне облезлой пальмы у фонтана со львами, в футболке с мультяшным кроликом. Гостям потом всем показывала, хвасталась, как мы с ней на море отдохнуть съездили. С Витюшкой с её любимым. — Хорошо вышло, — я сказал и снимок ему вернул. — А зачем ты всё с этим фотоаппаратом носишься, когда можно на телефон? Ещё бумага такая дорогущая, сколько ты вот на неё потратил? Тёмка убрал камеру в сумку на плече и ответил: — Не помню. Я двести листов привёз. Я громко присвистнул. — Просто это же более ценно, Вить, — сказал он и снимком передо мной потряс. — В цифре это всё понятно, это прикольно, да. Все так могут. А тут один кадр, один момент. Потеряешь фотографию – и всё, считай, воспоминание потерял. Ценность какая-то появляется уже совсем другая. Правильно? — Не знаю, — я ответил и пожал плечами. — Ты хоть потом их сканируешь? — Конечно. Но эти всё равно самые ценные остаются. Это прям аутентично, тут каждая капля чернил, или что там используют, как будто застыла в том самом моменте, когда я на кнопку нажимал. Потом лет через пять, десять, может, больше, уже ни сигареты, ни дыма, ни тебя на фоне пушистой горы не будет. А на фотографии останется, не просто останется, а будет жить вместе с чернилами из того самого момента. Я громко цокнул и посмеялся над ним, сумку через плечо перебросил и сказал ему: — Философ ушастый. Такси пошли искать.***
В Хосте красиво. Не Анапа вся разбомблённая, не Лоо с помойной говнянкой, не шумный Сочи с вечными пробками, а тихий аккуратный городишко. В меру прохладно и экзотично, всё кругом утопало в зелёном пуху. За окном такси проносились сочные головки брокколи, когда по серпантину к городу подъезжали. Море серое и тоскливое в берег нещадно впивалось свирепыми волнами. Непонятно, где водная гладь заканчивалось и где небо уже начиналось, всё сливалось одним серым месивом. — Хрущёвки у них такие красивые, — Тёмка мне тихо сказал и в окошко высунулся любопытной мордой. — Представляешь, если бы наш Верхнекамск около моря был? — Ага, тогда бы и моря никакого не осталось, сразу бы всё подохло, — я ответил ему и глянул на аккуратную бежевую пятиэтажку с красной крышей. Прям под балконами пальмы росли, горы шептались туманом вдали, и в каждом сочном глотке воздуха море поселилось солёным дыханием. — Чем тебе не Лос-Анджелес, да? — спросил я Тёмку и локтем его задорно задел. — Лучше! — вмешался таксист и засмеялся, золотым зубом своим сверкнул в зеркале заднего вида и кепку поправил. — У нас этих зато нет. Которые это самое. И свободную руку вдруг манерно изогнул и повертелся на одном месте, губы вытянул трубочкой, а потом взорвался громким смехом. — А у них там полно, — добавил мужик. — У нас хоть дышится спокойно, ходи, гуляй, отдыхай, да, мужики? Тёмка на меня покосился с улыбкой и плечами пожал. — Да, — сказал Тёмка. — Мы вообще довольны, что можно вот так с братом приехать и отдохнуть. Вдвоём. Да, Витёк? — Мгм, — я ответил ему, а сам за руку его еле заметно ущипнул, чтоб он этот цирк прекратил. — А вы откуда, мужики? — спросил таксист. — Из Верхнекамска, — гордо ответил Тёмка и пальцами вцепился в кожаное сиденье водителя, чуть к нему вперёд туда весь не вылез. — Татарстан? — спросил он и задумчиво скривился в лице. Таксист руль резко дёрнул, и машина остановилась на светофоре рядом с высокой пальмой у пешеходного перехода. — Нет, — сказал я. — Там недалеко, конечно. Ближе к Перми. Мы кому ни расскажем, никто не знает, где Верхнекамск находится. Таксист рассмеялся и закивал: — Понятно. На Каме, короче? Мы с Тёмкой кивнули. — Правильно, правильно, — повторил мужик. — Верхнекамск в сердце, скажи. Да? И опять громко заржал. Оставил нас около пансионата недалеко от берега моря. Белая пятиэтажка под голубой крышей с большими буквами «Аквамарин». По шумной дороге неспешно проезжали машины, проплывали тихонько под сочным пухом зелёных деревьев. У входа пальмы росли, невысокие, обгрызенные, пожелтевшие немного, как на той фотографии из детства. — О, там вон ночной клуб, — Тёмка радостно воскликнул и ткнул пальцем в сторону вывески недалеко от главного входа. — Сходим, что ли, потом? — Есть охота, — проворчал я. — Какой уж клуб. Пожрать бы где-нибудь. Мы с ним оставили вещи в номере, ничего даже из сумок не вытаскивали, и сломя голову попёрлись на берег море смотреть. Сегодня купаться точно не будем, холодно, ветер с ума сходил, волны такие, что башку всю проломит. Наплаваемся ещё. Тёмка в своих кроссовках громко захрустел мокрой галькой и шумно вдохнул солёный запах бездны, аромат тухлых водорослей и разлагающихся моллюсков носом втянул. Замер на фоне серого поцелуя неба с водой и на меня даже не смотрел. Весь затерялся в неспокойной пенистой глади. Далеко в море уходил плесневый обгрызенный пирс, бетонной разбитой змеёй разрезал шумные волны и заманивал чаек на свою гниющую тушу. Людей совсем не видать: то ли пляж непопулярный какой-то, то ли и вправду все штормов испугались и купаться никто не осмеливался. — Вонь чувствуешь? — Тёмка спросил меня, подобрал гладкий камушек и швырнул его в море. — Чувствую. — Знаешь, что это? — Знаю. Тухлые моллюски. Рапаны всякие, или как их там называют, — ответил я и пожал плечами. Он на меня удивлённо глянул и сказал: — Ого. Ты откуда знаешь? — С мамой отдыхали, когда семь лет было. И потом ещё раз приезжали годика через три. Ветер громко развылся, так сильно засвистел, что Тёмка даже прищурился, когда на меня глядел. Его кудряшки шелестели неспокойным пухом, а сам он стоял и еле заметно дрожал. Я схватился за воротник его джинсовой куртейки и пальцами шустро побежал по пуговицам. — Ты чего делаешь? — он спросил меня испуганно, в руки мои вцепился и огляделся опасливо. — Жарко тебе, да? — съязвил я. — Десять дней с соплями хочешь проваляться? И последнюю железную пуговицу прямо у самой шеи ему застегнул. — А сам-то, — буркнул Тёмка и схватился за краешек моей чёрной олимпийки. Я застегнулся и руки в карманы засунул, взглядом вдоль берега побежал далеко-далеко. Вдоль серой холодной гальки бежал, среди шёпота пенистых волн, гнилых пирсов, сложенных шезлонгов и белых ржавых столбов с истрёпанными зонтами. Как паруса, эти зонты развевались, громко хлопали пожелтевшей старой тканью на ветру и грустили, что никто сегодня под ними не отдыхает и от солнца не прячется. Бабушка в халате и белой шляпке с широкими полями за ручку с внучкой гуляла, камушки и ракушки с ней собирала. Остановилась на минутку, взгляд в море закинула и замерла в шёпоте волн. Ненадолго замерла, пока девочка опять звонким голоском её не встревожила. — Вон там город видишь? — я спросил Тёмку и ткнул пальцем в горную гряду, что уходила далеко в самое море. — Вижу, — ответил он мне и руку ко лбу приложил. — Это Адлер. — Был там? — Да, был. Когда семь лет было, с мамой там отдыхали. В доме жили у какого-то профессора. У него прям не дом был, а целый замок. Мы с Тёмкой прогулялись поближе к пирсу и уселись на здоровенный плоский камень недалеко от воды. Так близко к морю сидели, что с приходом волны каждый раз боялись, что ноги намочим. — Нас тогда должны были заселить в гостиницу «Татьяна», — сказал я. — Мы ещё так обрадовались, подумали, ого, совпадение какое, прям как наша Танька. Приехали по адресу, который нам дали, а там гостиницы никакой нет и не было никогда. — Да ладно? — Тёмка удивился и засмеялся. — Прямо вот так? — Мгм. Стоит избушка какая-то, ну ладно, дом. Неплохой, конечно, маленький, одноэтажный, две комнаты всего и кухня на веранде. Но он так построен был странно, прямо над какой-то говнянкой стоял, там всю ночь под домом громко лягушки квакали. Я потрепал Тёмку по голове и сказал ему с улыбкой: — Тебе бы там понравилось. Целыми днями бы их ловил. — Может, и ловил бы, — он ответил и пожал плечами. — И чего? Вы там жили вместо гостиницы? — Нет. К профессору к тому переехали. Я уже не помню даже, как его звали и чего он там профессировал. Философ, может, какой или учёный, не знаю. Он нас на джипе на вокзале встречал. Поселил нас по дешёвке на первом этаже у себя дома, прямо в левой башне своего замка. Помнишь, сериал такой был, «Кто в доме хозяин?» Тёмка задумался на секунду и головой радостно закивал. Ещё бы он и какой-то старый дурацкий ситком не помнил, фантастика какая, нашёл, кого спрашивать. — Ну вот, — продолжил я. — Там в заставке у этой богатой тётки был дом. И вот у профессора был почти такой же. Прям очень похож. — Ого. Прямо такой? — Да. Там ещё море так близко-близко было, буквально в пяти минутах ходьбы, только через его огромные виноградники надо было прогуляться, а потом через железную дорогу перейти. Тёмка поднял маленький камушек, в руках его повертел и в море кинул, на меня посмотрел и сказал: — Хочешь, съездим туда? Адрес-то вспомнишь? — Не вспомню, — я ответил и тяжело вздохнул. — Никогда уже не вспомню. Мама, может, бы вспомнила. И то не знаю. Давно это было. Я не знаю даже, он жив или нет, профессор этот. — А вы где на такой лохотрон нарвались, а? Это же надо так людей кидануть. Я тихо посмеялся: — Да хрен его знает. Агентство какое-то, турфирма. Потом в Верхнекамск вернулись, фотки им этого дома на болоте в рожу кинули, и они нам спокойно деньги вернули. Считай, бесплатно скатались. Да… В две тысячи третьем году людей было легче облапошить. Он посидел, задумчиво поглядел в море, камнями под ногами захрустел и тихо проговорил: — Зато какие воспоминания. Если бы вас не развели, то вы бы никогда к этому профессору не попали. — Не замёрз? — я спросил Тёмку и пощупал его холодную спину в джинсовой куртке. — Ба, как лёд весь сидишь. Ты чего? — Да не замёрз я, — он протянул жалобно и весь выпрямился, мол, посмотри, как я важно сижу и совсем-совсем даже и не замёрз. — Нормально всё, чего ты? — Весь вечер шарахаться будем. Не задубеешь в одной футболке с куртейкой? — Не задубею. Ты вроде есть хотел? Мне тоже что-то захотелось. — Пошли поищем чего-нибудь. Пока до центра набережной с ним дошли, стемнело уже, в ярких неоновых огнях всё кругом утонуло, затерялось в пёстрых сверкающих вывесках кафешек и аттракционов, воздух свежим попкорном и сладкой ватой зашебуршал. Уши на части разрывало коктейлем из самых разных мелодий. — Молодые люди, меткость проверяем, в тир заходим, ружьё вам бесплатно заряжу! — С обезьянкой не хотите сфотографироваться? И я ответил мужику со зверушкой на плече: — Не надо. А потом на Тёмку посмотрел и тихо добавил: — У меня своя обезьянка есть. Да? И громко захохотал на всю улицу, Тёмка тоже улыбнулся и по животу мне легонько врезал. — Совсем обалдел, — сказал он мне и засмеялся. — Ты тогда лошадёнок будешь. Большой, высокий. И ржёшь. Понял? — Понял, — ответил я и остановился у тележки со сладкой ватой. Вечер. Красота, неоновые взрывы света кругом, свежесть морская и прохлада. Воздух весь шашлычным дымком заискрился, будто в самую душу треском углей на мангале пробрался. Колесо обозрения загоралось разными цветами на фоне чёрного неба и будто всю набережную для нас освещало. Набережную, по которой мы с Тёмкой гуляли. По Бродвею гуляли, как мама моя любила говорить. Так же с ней терялись в толпах людей, в ночных вывесках и вереницах цветастых развлечений для отдыхающих, а она отцу по телефону потом рассказывала: «По Бродвею с Витюшкой гуляли». По Бродвею. — А ты на Бродвее был когда-нибудь? — я спросил его с любопытством. Он откусил сладкую вату и ответил: — Не-а. Бродвей же в Нью-Йорке, а я туда не ездил. В Калифорнии только был, ну и в Вашингтоне, округе Колумбия, проездом, когда из Франкфурта прилетел. А что? — Да ничего. А что там вообще, на Бродвее, есть? Тёмка пожал плечами: — Даже не знаю. Вроде цветастая пёстрая улица, где все гуляют. Там мюзиклы всякие ставят, Таймс-сквер, вроде бы, рядом. Но я не уверен. А что? — Да ничего, просто спрашиваю. На вот это похоже? Тёмка внимательно осмотрелся, головой в разные стороны повертел и одобрительно закивал. — Да, наверно, — ответил он. — Я, когда слово «Бродвей» слышу, что-то примерно вот такое и представляю. Вывески всякие мерцают, музыка орёт, народу полно, все радуются, веселятся. А чего ты? — Да ничего, — я засмеялся и по плечу его треснул, чтоб отстал со своими вопросами. — В Нью-Йорк, что ли, хочешь? Ну съездим, может, дай бог, как-нибудь. Когда-нибудь. — Да ну, скажешь тоже. — А чего? Визу, главное, получить, по деньгам не прям уж дорого выйдет. У некоторых сраная Турция дороже выходит. Или Бали у Вадима. Полмиллиона иногда в это всё всаживает. Так что… Он хитро мне подмигнул и добавил: — Если надо будет, съездим. — Не надо. Мне и такого Бродвея с тобой хватает. Мы с ним остановились в уличной кафешке, где поменьше народу было, сели за пластиковый столик из летней пивнушки и зубищами вгрызлись в шашлык. Совсем оголодал ушастый, быстрее меня лопал, как поросёнок, весь вымазался. Ромка и то аккуратнее ест. Сидел и на фоне разноцветных аттракционов мясо ел, кудряшками своими радостно переливался, то зелёным, то красным, то жёлтым светился. Иногда синий туман с мангала между нами проплывал, вкусный такой и ядрёный, аж глаза заслезились. Кругом дети орали и радостно кричали что-то родителям, игрушки у них клянчили, в тире просили пострелять. — М, — я дёрнулся, прожевал кусок и вытер морду салфеткой. — В тир сходить не хочешь? Тёмка сделал глоток лимонада в изумрудной бутылке и сказал: — Можно. Я в детстве нормально стрелял. Один раз выбил девять из десяти. — Ну вот и похвастаешься. — Ты, наверно, вообще классно стреляешь, да? М? Солдафон. — Когда как. Попробую и увидим. Попробовали и увидели. Семь из десяти банок я вышиб. Ружьё какое-то непонятное, холодное, тяжёлое, держать неудобно. Ещё эта цепочка сраная. Девушка мне брелок с красной звездой вручила и своей вежливой улыбкой меня утешила. Тёмка пятёрку выбил, молодец какой. Второй брелок в руке держал и на меня смотрел с глупой улыбкой. — Ещё будешь? — он спросил меня и засмеялся. — Да пофиг. Пошли Ромке что-нибудь купим. Я просто ему хотел какую-нибудь игрушку выиграть. — А-а-а, — протянул Тёмка и закивал. — Так пошли бы и сразу купили, ещё в этом тире деньги спускать. — А ты не против? Он вдруг застыл в искреннем удивлении и непонимающе вскинул бровь. — А почему я должен быть против? — спросил Тёмка. — Это же племяннику твоему. По плечу меня треснул и добавил: — Пошли. Вместе что-нибудь выберем. Отошёл от меня на пару шагов, потом вдруг остановился и спросил: — А кстати, он в сегу-то ещё играет? — Играет, — ответил я и заулыбался. — Черепашек Ниндзя твоих уже раз десять прошёл. А что? — Да я слышал, что у них тут в Сочи где-то магазин старых игр и приставок есть. Думал, может, зайдём, посмотрим чего-нибудь. Толпа, такая плотная и вездесущая, прямо навстречу неслась, с обеих сторон нас зажала. Я даже девочке какой-то случайно на ногу наступил, извинился сто раз и внимательнее зашагал. Ладно хоть не заплакала, ладно хоть родителям жаловаться не стала. Нос разрывало разными вкусными запахами: вишней свежей с викторией пахло, чурчхелой на облезлых нитках, шашлыком и попкорном, разливным пивом и пряностью лимонада пахло, и морем совсем чуть-чуть, будто сверху всю эту палитру кто-то солью маленько присыпал. Тёмка нам по стаканчику ягод купил — один мне отдал, а другой сам слопал. — Ты же деревенский у нас, больше разбираешься, — он нарочно сказал мне с издёвкой. — Это своя виктория или тепличная какая-нибудь? Насколько вообще натуральная? Или всё химоза какая-то? Я пожевал одну ягодку с задумчивым видом и ответил ему: — Вроде своя. Чувствуется, что недалеко где-то собирали, а не везли откуда-то неделями, не замораживали. Прям сегодня сорвали и на продажу. У нас отец тоже в огороде иногда высаживает. Помнишь ведь, тебя угощал? — Помню, да. Вкусно было, но здесь как будто вкус немножко насыщеннее. — Ну ещё бы. Такое солнце и климат. Тёмка вдруг засмеялся: — Блин, Вить. Мы опять с тобой идём и, как в той серии «Ворониных», про жратву разговариваем. Они там в ресторане целую сцену минут пять говорили про вкусный хлеб и масло, сидели его и хомячили. А мы тут про ягоды. Он вдруг посмотрел на меня вопросительным взглядом и поинтересовался: — Тебе точно со мной не скучно? — Не скучно. Опять своей ерундой голову забиваешь? — Боюсь иногда просто, — пробубнил Тёмка и свесил нос. Я ничего ему не ответил. В землю врос посреди текущей мимо толпы и замер в холодных воспоминаниях. Глазами уставился на облупленный квадратный фонтан посреди маленького скверика, выложенного брусчаткой. Старый фонтан с двумя позолоченными львами. Один воду лил из своей пасти, а второй уже давно не работал. Как в детстве прямо, в детстве будто тоже не работал, всю жизнь как будто такой был. А рядышком пальма росла, не очень высокая, но всё равно выше, чем была, когда я с ней фотографировался. Когда пальцами мальчишескими вцепился в её облезлую пожелтевшую ветку и улыбался, взглядом теряясь в объективе чёрной мыльницы «Fujifilm» в маминых руках. — Ну стой смирно, Вить! — кричала она мне, один глаз зажимала и через объектив на меня с любовью смотрела. — Улыбнись хотя бы, батюшки! Папе потом чего покажем? — Всё? — я спрашивал её нетерпеливо своим писклявым голоском. — Ну-ка, застынь, — сказала она и нажала на кнопку, весь мир на миг окрасила белой молнией. Она колёсико на фотоаппарате покрутила и ответила мне: — Всё, да. Пошли давай. Даже вот улыбнуться на фотографии не можешь, а? Тяжело, что ли? И опять за руку меня хватала, чтоб не потерялся, чтоб в шумном океане прохожих никто её сокровище в футболке с кроликом не утащил. Крепко сжимала сухой ладонью в мягких морщинках и вела за собой в аромат шашлыков, попкорна и сладкой ваты, к музыке весёлой и громкой, к шёпоту моря в вечерних огнях Бродвея. — Мам? — жалобно пропищал я. — Чего тебе? — С рыбкой хочу поиграть, — сказал я и показал пальчиком на цветастый киоск в жёлтых сверкающих огоньках. — Там игрушку можно выиграть. Можно, мам? — Ой, — мама тяжело выдохнула и головой покачала с улыбкой. — Витюшка, двести рублей ведь, а? На ерунду ведь какую-то. — Ну мам, — сказал я и громко шмыгнул. — Пошли, господи. Где там? — Вон там. Я вдруг обернулся и взглядом затерялся в шумной толпе. Пусто уже, и нет ничего. Лишь ярких огней вереницы, люди всякие в разноцветных футболках, галдёж стеной стоит, фонтан этот несчастный со львами водой еле плещет, пальма на ветру ветками своими обгрызенными качается. И Тёмка стоит. Ждёт меня и взглядом своим обнимает. Вон там. — Вить, всё хорошо? — он спросил меня осторожно, близко-близко ко мне подошёл и схватился за краешек олимпийки дрожащими пальцами. — М? — я вдруг дёрнулся и удивлённо посмотрел на него. — Да, нормально всё. А достань фотоаппарат, пожалуйста. Сфотографируешь меня? Тёмка глянул на меня в искреннем недоумении, осмотрелся и аккуратно спросил: — Здесь, что ли, хочешь сфотографироваться? — Да. Здесь. Я подошёл к старой пальме, провёл рукой по колючему стволу и двумя пальцами схватился за краешек пожелтевшего листа. А рядом фонтан: водой родной звенел и булькал в самое сердце из обшарпанной звериной пасти позолоченного льва. — С этой пальмой, что ли? — Тёмка опять спросил меня непонимающе. — Да, Тём, — ответил я. — Пожалуйста, ну? — Давай хотя бы вон с той, — он ткнул пальцем в сторонку, где пальма стояла — и пышнее, и красивее, и листья у неё были не жёлтые, а сочные, свежие и зелёные. — Заяц, — я ответил ему негромко, и он вдруг испуганно огляделся, не услышал ли кто. — С этой хочу. Пожалуйста, ну? Он обреченно вздохнул, плечами пожал и уткнулся в фотоаппарат. Глаз один свой прищурил и нажал на кнопку. Воспоминание выхватил из пучины времени одним быстрым движением. Тёмка ко мне подошёл и протянул мне снимок. Время этот снимок прямо передо мной проявило. Пальма всё та же, морда другая, взрослее чуть-чуть, глаза такие же, вроде, и фонтан тоже на месте. Футболки только нет, олимпийка чёрная вместо неё. — Спасибо, — я сказал Тёмке шёпотом. — У меня на той фотке футболка была с каким-то кроликом. Я глянул на него и застыл на секунду. — С зайцем была футболка, — добавил я. — А сейчас уже сюда с настоящим зайцем приехал. Да? Тёмка на меня непонимающе уставился, глазами хлопал и плечами тихо пожимал. — Ты про что, Вить? — он негромко спросил меня. — Какая фотка-то? Я же не знаю. Я посмеялся над ним и по голове его потрепал. Рядом вдруг машинка пронеслась с каким-то шкетом за рулём. Чуть на ногу мне своим пластмассовым джипом не наехал. — Какая фотография-то, Вить? — Тёмка всё не мог успокоиться. — Потом посмотришь, — ответил я и треснул его по плечу. — На машинке не хочешь прокатиться?***
Пансионат «Аквамарин» уснул в вечерней летней прохладе. Солёным морским воздухом сморился, умаялся от сегодняшних колючих ветров и захрапел под тяжестью пасмурного неба. С балкончика на четвёртом этаже берег хорошо видно. Море уже успокоилось немного в остатках рыжего заката. Не громыхало волнами, а пенным шелестом нежно перешёптывалось с могучими горами в сочном зелёном бархате. Перед глазами проплыла тугая синяя паутинка сигаретного дыма. Приятно дым выдыхать в морскую свежесть, а не в наш студёный зимний воздух. Между грядками сонных домов и морской гладью тянулась автострада, оранжевой артерией через всю Хосту пульсировала, светилась и переливалась ночными огнями и терялась где-то за горным хребтом. Тихо так и спокойно, вроде машины туда-сюда носятся, но не шумно совсем, не грохочут, как у нас в Верхнекамске, а тихонько так шелестят по дороге вдоль пышных рядов высокой туи. Мужик с голым пузом на соседнем балконе сигарету свою докурил, мне помахал, сверкнул пьяной мордой и обратно в свой номер вернулся. Совсем никого не осталось: только я, тлеющий огонёк на кончике сигареты и нежный шелест вечерней Хосты в далёких раскатах морских волн. Тёмка в сером вязаном свитере вышел ко мне на балкон, от холода весь взъерошился, на перилах со мной рядышком развалился и спросил: — Всё куришь? — Мгм, — я ответил ему и швырнул бычок в окно. — Вить? — Да? — А ты на пианино играть умеешь? Своим странным вопросом всего меня взбудоражил, за уши будто вытащил из спокойной вечерней тиши. — Нет, не умею, — ответил я. — А в шахматы играешь? Я тихо засмеялся и непонимающе нахмурился: — Не играю я в шахматы, Тём. Никогда не играл. Что за вопросы ещё? — Да ну просто, — он ответил мне и задумчиво вздохнул. — Я просто главу перечитывал. Ну, из книжки своей. И понял, что как-то у Кости с Егором всё неправильно. — Как это неправильно? — Они какие-то неправильные у меня. Такие самые обычные. Никакие не особенные, неинтересные. Под окнами внизу вдруг заиграла музыка, колонки в пивнушке у дороги песню завопили: — А за тобою Арарат, Армения моя! Здравствуй, мама, мама, Армения, ты ждёшь меня! Гости громко загудели, в ладоши захлопали, и нас с Тёмкой залило разными яркими цветами с их весёлого застолья. — Ну вот, — проворчал Тёмка и засмеялся. — Теперь всю ночь не уснём. — А как ты хотел? Мы на курорте с тобой, тут каждый день так, каждую ночь. Он тихонько закивал и потерялся взглядом в тёмно-синем вечернем небе, утонул в грохоте музыки на первом этаже и в солёном ветерке с моря. — Так что там про Костю с Егором? — я спросил его. — Да я ими просто как-то недоволен. У всех историй про таких, как они. Про таких, как мы с тобой… Тёмка вдруг замолчал и неловко посмотрел в сторону, взглядом вцепился в высокую пальму среди пышной зелени через дорогу. — У всех таких историй есть определённый набор правил, что ли, — закончил он мысль и страдальчески вздохнул. — Каких это правил? — Обязательно все такие душевно утончённые в этих книжках и фильмах, где двое любят друг друга. Такие все умные герои-паиньки с шахматами, с музыкой. Сидят там, с умным видом затирают про Баха, про Моцарта, про древнегреческие трагедии. Обязательно как-то искусственно нагнетают драму своим необычным происхождением, что вот они, оказывается, не просто особенные, потому что двое мужиков и любят друг друга, а у них ещё и происхождение какое-то необычное. Вдвойне особенные получается. Я достал новую сигарету и опять закурил, дым выпустил в сторонку, чтоб на него не попасть, и спросил озадаченно: — Я тебя не понимаю, Тём. Не совсем понимаю, чем ты недоволен. Ты ведь уже книжку-то написал? — Написал. — В интернет куда-то выкладывал? — Выкладывал. — И что? — Ничего, — сказал он и пожал плечами. — Мне сказали, что мои герои быдло. Что Костя с Егором быдло, понимаешь? Я чуть дымом не подавился, засмеялся на весь балкон и переспросил: — Быдло? А почему быдло-то? — Да ну, потому что, Вить. Ни Моцарта, ни Баха они не знают, на пианино не играет никто. — Костя у тебя, вроде, на гитаре играл всю книгу? Разве нет? — Да, играл, — сказал Тёмка. — Но это так уж, гитара. В ней одухотворённого мало. Душевной утончённости почти нет. На гитаре всякие босяки играют, зэки, солдафоны тупые. Это не я так сказал, если что. Это мне так написали. Опять замолчал, опять исчез поникшим взглядом в вечернем полумраке, почти что слился с тёмным дрыхнущим небом. Только ветер тихонько игрался его кудряшками, светлым пухом его волос шелестел и мне в самые кости впивался холодным дыханием. — А эти их прогулки, — сказал он с усмешкой. — Какие прогулки? — Они всю книгу у меня ходят, гуляют. По городу, по подворотням всяким, на завод зайдут, в подъезд или ещё куда. И эти их мультики с фильмами… Я думал, все поймут, что это предел их культурного развития. Что у них не Бах, не Моцарт, не трагедии эти несчастные греческие, которые никто не читал, а сраные мультики по СТС, которые они в детстве смотрели. Вот вся их мифология. — Мгм, — ответил я и закивал. — Быдло они, короче. — А что там такого быдлячьего они у меня за всю книгу сделали, а? Ну, гуляют по городу, ну, никто из них на пианино, видите ли, не играет, и в шахматы тоже не играет. Быдло-то они в чём? В том, что самые обычные? И совсем-совсем не особенные? — Как это, в чём быдло? Костя у тебя в книге курит, — сказал я и опять шумно затянулся. — А Егор от всего этого тащится. Быдло же, ну? Тёмка засмеялся надо мной, рукой махнул и сказал: — Ай, ладно, пофиг. Пусть думают, что хотят. Быдло, значит, быдло. Пошли, может, в шахматы сыграем? — Тём, я же не умею. Ты шахматы с собой, что ли, привёз? — Нет, — Тёмка ответил и ещё сильнее захохотал. — Просто так тебя спросил. Я тоже, кстати, в них играть не умею. Думал, посмотрю за тобой, как ты играешь, и научусь. Я даже не знаю, кто там первый ходит. Он радостно и ярко заливался смехом, весь раскраснелся и засветился родным добром в вечернем полумраке. На меня плюхнулся и к себе покрепче прижал, спину мне сильно сдавил и в олимпийку вцепился тонкими холодными пальцами. Чмокнул меня губами куда-то в живот и моську свою не высовывал, тихонько мне в брюхо смеялся, как ненормальный. — Вить? А кто там всё-таки первый в шахматах ходит, знаешь, нет? Я выкинул бычок в окно и сквозь смех ответил ему: — Кто-кто? Рыба какая-нибудь, наверно. — Это из домино вроде. — А ты тоже молодец, нашёл, о чём быдло спросить! Он опять засмеялся и сказал: — Может, дамка первая ходит? — Дамка это же из шашек вроде? — Вот именно. В шашках всё просто, там вроде совсем для тупых, да? Совсем мы тупые с тобой? — Ага, — я ответил и покрепче его к себе прижал, морду его прижал к себе и потрепал кулаком по мягким кудряшкам. — Быдло самое настоящее. Ещё и «Фактор-2» слушаем, а не Моцарта. Или Чайковского. — Ага, или Достоевского, — пробубнил Тёмка, пытаясь вырваться из моих объятий. — Ну ладно уж тебе, перегнул со своей тупостью, — я ответил ему. И я на миг замолчал, задумчивым взглядом потерялся в пышной листве под окнами и ничего, кроме шелеста дороги, не слышал. — Достоевский, — сказал я. — Знакомая фамилия, а чё он поёт? — Ну Вить. — Да шучу я, шучу… — Охренеть мы быдло, конечно, — сказал Тёмка и опять на перилах повис. — Да вообще, заяц. — Смотри, смотри, как умею! И он вдруг как рыгнёт во всю свою львиную глотку! Аж стены задрожали, будто в каждом листочке, в каждой веточке туи его отрыжка прогремела. Всех, наверно, в нашем пансионате на уши поднял. Тёмка моську вытер и засмеялся опять, как дурачок. Стоял и от хохота задыхался. — Фу! — вырвалось у меня, и я шлёпнул Тёмку по плечу. — Совсем, что ли? Ну ты даёшь. — Не, не, это я не по-настоящему, это я специально. Я ещё раз могу! Вот, смотри. И опять изобразил, будто рыгает. Громко так, ещё громче, чем в первый раз, эхом его отрыжка пронеслась по спящим хостинским улицам. — А ты можешь? — он спросил меня. — Самому интересно. Ну-ка, дай попробую. Попробовал, сам весь разрыгался, утробным рыком ночную тишину убил, чуть глотку не сорвал. Засмеялся громко вместе с Тёмкой, аж на слёзы обоих пробило, стояли с ним оба красные, за перила хватались и кое-как воздуха в лёгкие набирали, чтоб не помереть тут совсем. С соседнего балкона голос мужика послышался: — Чё, отдыхаем, да, мужики? Мы с Тёмкой вдруг замерли, глянули вправо на мужика без футболки, на его волосатую обгоревшую тушу в сигаретном дыму, на сувенирную моряцкую фуражку на голове, и неловко замолчали. — Ага, — тихо сказал я. — Да. Отдыхаем. — Дай бог, — пьяно сказал мужик и опять на перилах развалился с дымящейся сигаретой в руках. — Дай бог…
