Пока, заяц

      

XII

Поколение СТС

                           Волны разжигали морскую гладь пенистым белым огнём. Холодными языками облизывали корпус нашей маленькой яхты и качали её в разные стороны. Китайского туриста рядом с нами чуть не стошнило, совсем весь позеленел, жалко так его стало. А Тёмке хорошо, Тёмка радостный и весёлый сидел в рыжем спасательном жилете, в фотоаппарат свой вцепился намертво тонкими пальцами и дельфина высматривал в шипящей морской пучине.       — Никого пока не видел? — громко спросил он меня, пытаясь перекричать шумный ветер.       — Никого нет, — я ответил ему, руку приложил ко лбу и глянул в сверкающую лазурную даль.       Одни волны, сплошная вода: ни берега, ни судов не видно, а дельфинов тем более. А позади зелёный пушистый берег, белые башни сочинских домов, гостиниц и пансионатов. Холодное солнце хлестало эти здания блеклыми лучами далеко-далеко от нашей лодки, там, где соль и солнце нежно касались друг друга.       — Подальше зайдём, там, может, кто покажется, — капитан ответил нам и опять в телефон уткнулся.       На автопилоте вёл яхту, к штурвалу даже не подходил. Кроме него и китайца на лодке никого не было, день какой-то неэкскурсионный выдался из-за погоды, мало кто горел желанием вот так по волнам кувыркаться.       — Ты жилет не хочешь надеть? — Тёмка спросил меня и пощупал мою олимпийку. — В жилете хоть потеплее будет. Ветрище какой, смотри.       — Не замёрзну, сиди знай, — ответил я ему.       Хотел машинально потянуться за сигаретой, но не стал, совсем ещё не одурел, не буду китайцу, Тёмке и капитану морской свежий воздух портить. Мы сначала думали в другой день на яхте поплавать, а не сегодня, в лютый шторм. Нет же, Тёмка всё хотел дельфинов посмотреть, в энциклопедии какой-то, говорит, в детстве вычитал, что дельфины, наоборот, любят на поверхность людям показываться, когда штормит, когда море крутит серой болтанкой. И я даже сопротивляться не стал, сразу же на эту затею и согласился, когда он на набережной мужика увидел с объявлением о прогулках на яхте. За рукав меня стал дёргать, как маленький, и начал клянчить. Разве откажешь ему? Нет уж, как откажешься, для него ведь всю эту поездку в Сочи и затевал. Я-то что, я перебьюсь, мне ни дельфинов, ни моря не нужно, и без них хорошо живётся в его ушастом тепле среди верхнекамских родных метелей.       — Флиппер, пусть на земле грохочет гром, — Тёмка вдруг замычал под нос. — Флиппер, пусть всё несётся кувырком.       Песней своей сладкие детские воспоминания разжёг, я засмеялся тихонько и стал ему подпевать:       — Флиппер приплывёт и всех спасёт…       И замолчал, забыл, как там дальше.       — Давай вместе, — сказал он мне.       — Давай.       И вместе с ним допели:       — Флиппер — герой!       Засмеялись, как два дурака, и пятюню хлопнули друг другу, а китаец на нас покосился и странно заулыбался. Не то от качки весь зелёный и хмурый сидел, не то от нашего с Тёмкой пения. И то, и другое, наверно.       — Мне дед подарил плюшевого дельфина, когда мне пять лет исполнилось, — сказал Тёмка. — Большого такого, он ростом с меня был. Я его Флиппером назвал. Спал с ним в обнимку. Он бы у меня до сих пор остался, если бы Джимми его не погрыз. Ну, сначала измывался над ним, а потом уже грыз.       — Флиппер имя такое странное, — сказал я и крепко схватился за перила, когда лодку резко качнуло.       — Это «перевёртыш» по-английски, — объяснил Тёмка. — Он же дельфин. Прыгает, кувыркается.       — А-а-а… — протянул я в довольном озарении, и ещё одной тайной детства в моей жизни стало меньше. — Ну тогда понятно.       — Я после этого мультика как раз наткнулся на игру «Дельфин Экко» для сеги. Помнишь, я её купил, когда первый раз с тобой на блошиный рынок ходили? Ты ещё тогда себе ножик искал.       Помню, конечно, хотелось ответить ему. Я — и не запомню такое? Всю жизнь помнить буду. Всю жизнь эта прогулка в ноябрьской холодной слякоти будет приятным огоньком в сердце пылать до самой старости.       На миг яхту так круто потянуло к воде, что даже капитан перепугался, к штурвалу убежал. Тёмка за перила схватился, а второй рукой вцепился в мою олимпийку, глянул на меня испуганными глазами, а когда лодка выровнялась, радостно заулыбался. Опять головой в разные стороны завертел, всё не мог успокоиться, всё дельфинов высматривал. А море всё жадничало, кроме холодных шипящих волн ничем нас не радовало.       — А ты дельфинов-то раньше видел? — я спросил его. — Не в дельфинарии, а так, вживую?       — Видел, — ответил Тёмка и фотоаппарат в сумку на плече засунул от греха подальше, чтоб в воду не уронить. — Мы с Марком ездили в город Монтерей, в трёх часах от нашего Лэйквью. Город прямо на берегу Тихого океана, такой красивый, прохладный, туманный.       — Как Сочи?       Тёмка пожал плечами:       — Ты уж не опошляй, Вить. Красивый, говорю, город, туманный. Там одна из достопримечательностей — это киты и дельфины. Туристы в такие же яхты и лодки набиваются и уходят далеко в океан. Дельфинов смотрят, касаток, китов.       — Китов? — я переспросил удивлённо и недоверчиво нахмурился. — Прям уж китов?       — Да, прям китов. Горбатые киты. Если повезёт, если верно подгадаешь, то увидишь, как они брюхом кверху из воды выпрыгивают. Мне вот не повезло, я только дельфинов с касатками видел.       — Страшно, наверно. Сожрёт ещё тебя вместе с лодкой и не подавится ведь.       Яхту опять спружинило буйной волной, я на миг даже в воздух подскочил, а потом задницей об железное сиденье стукнулся. И головы наши накрыло холодными брызгами, солёный привкус тут же вонзился в язык, и Тёмкины кудряшки тут же повисли облезлыми мокрыми водорослями.       — М-м-м, свежесть какая морская, да, Тёмка? — я произнёс с издёвкой и рукой провёл по мокрой башке. — Денёк-другой потерпеть не могли, да? Надо было в шторм соваться?       — В жару плавать скучно, — ответил он. — Солнце жарит, ветра нет. Сгореть можно.       — Прям морской эксперт, посмотри-ка, что ты, — дразнился я. — В детстве «Флиппера и Лопаку» посмотрел и всё, больше всех знает.       — Мгм, — Тёмка ответил и хитро засмеялся. — Ты сам ведь смотрел. Сам ведь только что песню со мной напевал.       — Смотрел, смотрел.       Море за бортом опять громко развылось, зарычало в ушах холодным криком и забрызгало солёными крохотными кинжалами. Город вдалеке уже таким маленьким стал, совсем затерялся на бархатной зелёной туше туманной горной гряды. Берега уже совсем не видать, только изумрудные пушистые верхушки остались где-то на уровне горизонта, а из этих верхушек белые пыльные башни робко выглядывали. Крыши домов и гостиниц, вот и весь город, будто утонул.       — Я на днях «Чокнутого» по телику поймал, — сказал я Тёмке. — И в заставке увидел, что по-английски он называется… — я замялся на секунду, задумался, как правильно слово произнести. — Бонкерс?       — Да. Чокнутый, так и переводится, — объяснил он мне. — Сумасшедший. Безумный. Крыша поехала.       — Слово просто такое странное. И ты его тоже знаешь?       — Знаю, куда деваться, — Тёмка пожал плечами.       — Для быдла ты что-то слишком умный, да? — я засмеялся и крепче схватился за перила. — Да и я с тобой уже умнеть начинаю.       — Умные мы с тобой, да. А на пианино играть не умеем.       Я ткнул его локтем в плечо и задорно ответил:       — Не-а. Не умеем.       Тёмка продолжил:       — И в шахматы мы с тобой не играем.       — Ой, не играем, да, Тём, — проворчал я и страдальчески тяжело вздохнул.       Турист-китаец всё-таки не выдержал, кое-как пролез на другой конец палубы, пакетик достал из рюкзака и в сторонку отвернулся. Мы с Тёмкой тоже отвернулись, не хотели мужика смущать. А яхту так качало, что самим скоро пакетик понадобится. Ладно хоть не ели ничего перед этим.       — Поколение СТС мы с тобой, — сказал Тёмка и радостно закивал.       — Чего?       — Мультики после школы нашей мифологией стали. Странно так. И смешно, и грустно. Ничего лучше как будто и не знали.       Я вдруг замолчал, с головой провалился в громкие морские раскаты и растворился в холодном солёном ветре.       — Нормальные же выросли, — тихо сказал я. — Ну, мы с тобой. Про других не знаю.       — У американского драматурга Джозефа Кэмпбелла есть книга. «Герой с тысячей лиц» называется. Знаешь, там про что? Про то, какие все персонажи в мифах, легендах, книгах и фильмах по сути одинаковые. Какие шаблонные и стереотипные. Архетипные, точнее, как он их называет. У каждого свой архетип есть.       — Ой, опять закрутил, а, — разнылся я. — Как это, архетипные?       — Это когда у каждого человека есть как бы собирательный прообраз, что ли. Ну вот Геракл, Люк Скайуокер и Сара Коннор — это типичные самые герои. Воины. Такой у них архетип. Но это всё не только к персонажам относится, как мне кажется. К людям в реальной жизни тоже относится.       — Это как? — спросил я, и мой вопрос проглотила шумная волна за бортом.       — У всех тоже свои архетипы есть, как мне кажется. Может, я и не прав, конечно, кто знает. Я вот, например, шут какой-нибудь для всех по жизни. Это мой архетип.       — А у меня в твоей жизни тогда какой архетип?       Тёмка пожал плечами и задумался, пальцами забарабанил по белому сверкающему корпусу яхты.       — Мудрый волшебник, наверно, — он выдал мне.       — Чего?       — В моей жизни ты мудрый волшебник. Повёл меня за собой в путешествие. И я не про нашу поездку в Сочи говорю, если что. Я более метафорически имею в виду. Мудростью со мной всякой делишься. Разве не мудрый волшебник? Самый настоящий.       Солнце ненадолго высунулось из-за облаков, слабыми лучами нас подразнило и снова исчезло. Оставило нас на растерзание бешеным волнам и шипящей пучине. Море понемножку стихать начало, яхта уже не так сильно прыгала по волнам, а слабо качалась, как в солёной колыбельной на сверкающей шёлковой глади.       — А я в твоей жизни какой архетип, Вить? — Тёмка вдруг спросил меня и хитро заулыбался, щурясь от солнца в серых тугих облаках.       Я пожал плечами и ответил ему:       — Тём, я же эти архетипы не знаю.       — А ты опиши, и я тебе подскажу.       — Ха, хитрый какой, я не могу, — засмеялся я и похлопал его по спине, мол, ну ты даёшь. — Любишь, когда тебя хвалят?       — Ну почему уж сразу… — он замялся и смущённый взгляд в сторонку увёл. — Да, люблю. Чего уж там, врать не буду. Редко же хвалят. Особо-то не за что.       Тёмка вдруг вскочил со своего места, схватился за мачту и ткнул пальцем в бушующую морскую гладь.       — Дельфин, Вить, смотри скорей! — он закричал, как сумасшедший, и ярко заулыбался.       Я прищурился и взглядом вцепился в рычащие тяжёлые волны. Какие-то чёрненькие блестящие точки разглядел в неспокойной воде: то одна всплывала, то вторая, а потом обе вместе разом. Видно, что не водоросли, что не волны, видно, что дельфины. Плохо видно, туманно даже как-то, но всё равно всё понятно. Приплыли вдвоём на Артёмкину песню про Флиппера, наверно.       Дождался всё-таки. Даже тут своего не упустил.       — Ты рад? — спросил Тёмка и по плечу меня потрепал. — Рад, Вить?       — Рад, рад, — ворчливо ответил я и, сам того не желая, заулыбался. — Уверен, что дельфин? Вдруг лохнесское чудовище. Ты ведь его в детстве тоже любил, да?       Он вдруг застыл в испуганном молчании, рот свой удивлённо разинул и сел со мной рядышком.       — Откуда ты знаешь? — Тёмка спросил осторожно. — Я же тебе не говорил никогда.       — Мне Женька твой на балконе под Новый год рассказал. Как ты его сестру заставлял тебе по десять раз одну и ту же заметку про лохнесское чудовище читать в энциклопедии. Всё надеялся, что динозавр там живёт, да?       Он стыдливо опустил голову, поскрёб ногами по блестящему белому корпусу яхты, вздохнул тяжело и тихо ответил:       — Ну да. Надеялся.       — Вот видишь, как бывает, — сказал я и тихонько приобнял его по-дружески, чтоб капитан с китайцем лишнего не подумали. — Вот, считай, и увидел своё чудовище. Да? Со мной ведь увидел, а не с кем-то. В пять лет и мечтать, наверно, не мог о таком, да?       — Не-а. Не мог.       

***

      

      На следующий день, когда уже потеплело и море и ветер успокоились, отправились с ним на экскурсию в Медвежий угол, леса, горы и водопады посмотреть. Два часа тухли в душном автобусе по серпантину, вывалились с оравой туристов в зелёном каньоне и двинулись в путь, гулять пошли по пыльным извивающимся горным тропинкам.       Водопад Девичьи слёзы шёлковой серебряной нитью змеился по холодным крутым скалам медного цвета, обрушивался на камни нескончаемым потоком ледяной воды и развлекал туристов своей красотой. Вокруг пушистая зелень сверкала на солнце мокрыми листьями, деревья по самой горе тянулись от подножия и до вершины и кудряшками зелёными шелестели, воздух наполняли стрёкотом разных насекомых и пряным дыханием влажного леса.       Я затянулся разок и ткнул пальцем в сторону гор:       — Ну а горы? — я спросил его. — Горы там есть такие красивые?       Тёмка пощурился от лучей яркого солнца, что назойливо пробивались сквозь древесный зелёный купол, и ответил:       — Стукнешь меня сейчас.       — Есть, что ли?       — Есть, есть, — сказал он и насыпал в ладошку орешков из яркого хрустящего пакета. — Будешь?       — Давай, — ответил я и взял несколько штучек.       Жарища стояла знатная: воздух скручивался душной парилкой и нещадно терзался пылью из-под колёс туристического автобуса. Белая туша под китайским сверкающим пластиком проехала мимо нас, плюнула вонючим дымом напоследок и исчезла в изгибах серпантина среди гор.       — Мне в детстве горы казались такой фантастикой, — сказал я и аппетитно захрустел орехами. — У нас-то их нет. Одни равнины, максимум, холмы, и то не везде. Скучно.       — Это да. Я тоже в детстве, когда к морю подъезжал, из окна поезда видел такие, знаешь, высоченные чёрные насыпи угля в полях. Когда в Краснодарский край уже заезжали. И маму всё время спрашивал: «Мам, а это горы? Это уже горы?»       — А она? — я тихонько посмеялся над ним.       — Сказала, как есть. Нет уж, какие там горы.       — Дикий заяц, — я произнёс негромко и хлопнул его по плечу. — Гор в жизни не видал.       Мы с Тёмкой добрели до здоровенной бетонной туши какого-то обрушившегося старого ограждения, протёрли рукой холодную поверхность и уселись на неё. Внизу, на самом дне оврага, бурлила речка Чвижепсе, так громко и ярко бурлила, радугой переливалась у самого берега и наполняла воздух освежающей прохладой. Я даже курить перестал, надоело воздух такой шикарный портить. Об подошву старых грязных кроссовок сигарету затушил и окурок в карман засунул. Не буду при Тёмке здесь мусорить, разноется ещё, скажет, что природу обижаю.       Тёмка кивнул в сторону гор, в сторону железных зубочисток радиовышек в зелёном бархатном ковре, и сказал:       — Потом-то уже гор насмотрелся. Там знаешь, какие горы красивые, в Калифорнии? Обалдеешь. Горный хребет Сьерра-Невада.       — Почему Невада? — удивился я. — Там же Калифорния?       — Невада рядышком. Там этот хребет и до неё тоже идёт. Через весь штат почти извивается. Там и такие горы есть, зелёные, с лесом, с соснами, с секвойями. А есть и скалы под снегом, как тут, на Красной Поляне.       Я негромко посмеялся и стал потешно болтать ногами, чтобы грязь немножко стряхнуть с пыльных кроссовок после долгой прогулки по лесу.       — Чего смеёшься? — спросил он меня и вытер пот со лба.       — Да ничего. Ты про Красную Поляну сказал, и мне кое-что вспомнилось. Олег туда как-то ездил в прошлом году. На экскурсию катался, прямо туда, в горы, на самую вершину. Две тыщи метров или больше. Роза Пик вроде называется.       — Да, знаю, — кивнул Тёмка, подобрал камушек с пыльной сухой земли и швырнул прямо в овраг.       — Им экскурсоводша затирала, что, типа, мировая общественность увидела, что Россия может проводить большие масштабные мероприятия, вроде Олимпиады, и после этого Запад решил нас обложить санкциями.       Тёмка удивлённо вскинул брови и засмеялся:       — Серьёзно? Прям так сказала?       — Мгм. Именно из-за этого и обложили, как же. Больше-то не из-за чего.       Он громко хлопнул себя по шее и прибил надоедливого комара, глянул на ладонь с малюсенькой капелькой крови, об шорты свои вытер и спросил:       — И что Олег?       — Поржал, говорю же. Они у меня, конечно, тупенькие, но не настолько уж. Мы этим тупорылым вяличием никогда не болели, если что. Хоть и в кадетской школе учились и всего этого патриотического экстаза нам с головой хватило.       — Я, кстати, этому всегда удивлялся, — признался Тёмка. — Ну, что вы учились семь лет в школе с военным и патриотическим уклоном, а такие адекватные вроде в этом вопросе выросли. С пеной у рта про колорадские ленты не орёте. А у нас в обычной школе ребята есть, которые всей этой дрянью после четырнадцатого года заболели. Отупели, что ли? Хрен их знает.       Я потянулся в карман за сигаретами и вдруг резко себя одёрнул. Потерплю ещё, не стану лесную прохладу и приятную сладкую влажность для нас убивать тугим синим дымом.       — Мы как-то всегда от этого абстрагировались, что ли, — сказал я и нервно заёрзал руками, курить так сильно хотелось, жуть прям. — Я к этому всегда относился, как к школе с каким-то военно-спортивным уклоном. А домой приходил, и всё, сразу другой человек. Как-то эту всю камуфляжную мишуру за дверью умудрялся оставлять.       Тёмка молча закивал и с улыбкой посмотрел в зелёную бархатную даль, взглядом проводил ленивое туманное облачко над оврагом.       — Правильно делал, — сказал он и пожал плечами. — Все бы так.       — Знаешь, что я заметил, Тём?       Он посмотрел на меня, прищурив один глаз от яркого солнца, и с улыбкой кивнул, мол, чего ты заметил?       — Заметил, что чем дальше человек, простой, обычный самый человек, гражданский человек, от всей этой военной тематики, тем больше он к ней тянется.       — Правда, что ли? — удивился Тёмка.       — Да, да. Точно тебе говорю. Больше всех воевалка чесалась у учителей, которые приходили в гражданском, без формы. Вечерние новости нам пересказывали, на какие-то политические темы с нами пытались рассуждать. А нам, ну, большинству пацанов во взводе, вот вообще побоку это всё было. У всех только одно на уме.       — Что на уме?       — Быстрей домой приехать, помыться нормально, отдохнуть. В компьютер залипнуть. По городу погулять, пожрать куда-нибудь сходить. Кто-то бухал, а кто-то по бабам.       — А ты? — он хитро спросил меня.       — А я что? — я так же хитро ответил ему и заулыбался. — Я особо не гулял, даже не успел. Сразу тебя повстречал.       Тёмка замолчал. Только шелест речки внизу оврага слыхать и шёпот листвы над головой, птичьи далёкие распевы в глубине пушистого леса и радостные голоса туристов на другом конце неглубокого каньона.       — Не нагулялся ты, значит? — он спросил осторожно, на меня даже не посмотрел, ещё сильней ногами только заболтал, от нервов как будто.       — Да ну чего ты такое говоришь? — я посмеялся над ним. — Глупости. Всё нормально, Тём. Я тебе, может, никогда не рассказывал, но меня вот это блядство никогда не интересовало.       — Правда, что ли? — он спросил с недоверием в голосе и осторожно глянул на меня.       — Правда. Я хотел вот так, как у нас, — я сказал и смущённо пожал плечами, вдруг разнервничался немножко и потянулся в карман за пачкой сигарет. — Чтоб так тихо, спокойно и по-домашнему. Меня Олег со Стасом никогда особо в этом плане не понимали. Говорили: «Да ну чего ты, ты ж молодой, успеешь ещё». А я как-то, знаешь…       И опять я заёрзал на неровном холодном бетоне, сигарету достал и закурил, вмиг уничтожил влажный лесной запах вокруг нас.       — Как-то всё по-домашнему хотел, — сказал я ему и пожал плечами. — Повторяться уже начинаю. Ты ведь понял, да?       — Понял, — Тёмка ответил и радостно заулыбался.       — Уж не знаю, откуда это во мне.       — Я знаю, откуда, Вить.       Я вопросительно глянул на него, в его хитрые глазки и на его довольную лисью улыбку. Сидел и задорно болтал ногами, мысль свою на полуслове обрезал.       — И откуда? — я спросил его.       — От мамы твоей. От воспитания. Чего уж ты, сам, что ли, не понимаешь?       Я тихо хмыкнул и выдул в сторону сигаретный дым. Никогда об этом даже не думал. А Тёмка, кажись, догадался. То ли солнце, то ли море с горами, а может, всё сразу на него так интересно действует? Правда ему какая-то показывается, светлые мысли суются в ушастую кудрявую голову?       Я глянул в сторонку, на галдящую толпу туристов, затянулся ещё разок и сказал ему:       — Пошли давай, Тём. Идут вон. Посидеть нам спокойно не дадут.              

***

      Я погладил рукой сухую гладкую поверхность деревянной статуи медведицы и взглядом замер перед объективом Тёмкиного фотоаппарата.       — Ты хочешь, чтобы надпись «Медвежий угол» тоже в кадр вошла? — он спросил меня.       — Да, можно, — ответил я. — Щёлкай давай.       Щёлкнул и мир вокруг на секунду озарил яркой вспышкой, любопытных людей заставил на нас обернуться. Я в Медвежьем углу один раз всего был, тогда, в десять лет, с мамой. Не помню, был ли тогда уже этот домик двухэтажный с красной крышей и гостевым двориком, или его только недавно построили. Водопад Девичьи слёзы неподалёку всегда был, и речка Чвижепсе тоже была, всю жизнь здесь шумела, ещё до меня и нашего с мамой визита, и после меня ещё шуметь будет.       Я забрал у Тёмки фотоаппарат и встал на его место, а он к статуям двух медвежат подошёл и уселся на них. Одного мишку за гладкие уши схватил и ярко заулыбался, прямо в камеру мне посмотрел довольными радостными глазами.       — Не треснет подо мной? — он спросил меня осторожно.       — Сиди знай, — ответил я и сфотографировал его верхом на зверушке.       Уже не так жарко стало, прохладно даже немножко сделалось. Над горами будто тучи зависли, всё небо заволокли серым тугим покрывалом и прогнали тёплое южное солнце. Лес в горах вокруг зашелестел лёгким ветром, весь каньон будто ожил и зашевелился, листьями громко стал перешёптываться и шебуршать верхушками пышных деревьев. Через каменную арку с красной крышей мы вошли в уютный гостевой дворик и зашагали в сторону столиков на веранде рядом с домом.       — Медовухи лизнёшь маленько? — я хитро спросил Тёмку.       — Не знаю, — ответил он и плечами пожал. — Если только маленько. Маленько можно, да. Ты же будешь, я же знаю.       — Не против?       — Да ну, чего нам, пять лет, что ли? Пошли, накидаемся.       Я с него посмеялся:       — Ну ты даёшь. Весь со мной испортился, ты посмотри-ка. Паинька-мальчик был. Маме всё твоей расскажу.       Мы сели на веранде за длинным деревянным столом в вонючей клеёнчатой скатерти, к группе наших туристов из автобуса присоединились. На столе уже стояли подносы с разноцветными бутылками. Бутылки будто замерли и пёстро переливались прохладным забродившим пойлом в тусклом дневном свете. Рядом с нами сидела тётка в широкой шляпе и в солнцезащитных очках: она схватила одну бутылку, очки на минутку приспустила и с умным видом прочитала надпись на этикетке. Потом на свою подружку глянула и губы скривила, мол, да, вот это вещь, ты посмотри-ка.       — Ты хоть в этом разбираешься? — тихо спросил меня Тёмка.       — Да ну прям, — усмехнулся я. — Щас вон тебе тётенька всё расскажет. Пробуй знай, и всё.       Толстый мужик в поношенной матросской тельняшке громко захохотал на другом конце стола, посмотрел на поднос и широко заулыбался красной блестящей мордой. Весело ему сегодня будет, хорошо, сладко и вкусно.       Стройная молоденькая дамочка в белой строгой рубашке с жилеткой вышла в самый центр веранды и начала презентацию. Про медовуху рассказывала: про светлую, тёмную, про сбитень, про целебные свойства рассказывала. Другая девушка в такой же рубашке и в жилетке поднос вынесла, а на подносе банки с разным мёдом, с ярким прозрачным, янтарным даже, серым и густым, с коричневым и тугим. Всяких полно.       — Смотри не обляпайся, — сказал я Тёмке и кончиком деревянной палочки подцепил густую сладкую массу.       Вкусно так, пряно, только рот немножко связало, будто хурмы навернул. Тёмка другого мёда попробовал, жидкого и прозрачного. Палочку ко рту потащил и растянул над столом янтарную длинную ниточку.       — Вкусно, — сказал он и моську салфеткой вытер. — Смотри осу не слопай. Вон, сидит.       Я подул на кончик палочки, и оса с неё улетела.       — А этот мёд от чего? — спросила женщина рядом с нами, держа в руках коричневую банку.       — Этот от давления, — ответила девушка в рубашке с жилеткой и мило заулыбалась.       — Да они все от давления, господи, — тихо проворчал Тёмка и на меня покосился. — От чего тебе нужно, от того и будет, лишь бы продать.       Я ничего ему не ответил, молча лишь согласился и едва заметно кивнул. А нам на стол уже подали пластиковые стаканы и прям перед носом в один ровный ряд расставили зелёные бутылки с вином. Какого вина только не было: и тёмное, и светлое, и сухое, и сладкое, и этикетки самые разные, пёстрые такие. Наш стол с туристами громко и важно зачмокал, зашелестел вином и затрещал пластиковыми стаканами. Женщина рядом с нами вместе со своей подругой с важным одухотворённым видом покрутила стакан в руках, глаз один прищурила и глянула на самое донышко. Вкусно ей, похоже, нравится.       — А почём одна бутылка? — она спросила девушку.       — Это сухое, двести рублей за бутылку, — ответила ей дама в жилетке. — Желающие приобрести после дегустации и ужина, пожалуйста, обращайтесь к нашему менеджеру.       Я сделал глоток красного сухого вина, рот им прополоскал, вкус повертел на кончике языка и сплюнул красное месиво в пластиковый стакан. Брезгливый взгляд тётки в шляпе на себе словил.       — Бодяга-то какая, офонареть можно, — я тихо сказал Тёмке.       — Почему? — он спросил и громко зачмокал, всё хотел вкус распробовать.       — Не может вино двести рублей за бутылку стоить, ты чего уж.       — Так оно же своё, местное, — Тёмка пожал плечами. — Сколько ему ещё стоить?       Я усмехнулся:       — Вино — это дорогое производство, Тёмыч. Даже если тут свои виноградники. Этот виноград собирают, настоящее, нормальное вино делают и его уже продают. Но не здесь, не дуракам всяким за двести рублей, чтоб они могли его к себе в Нижневартовск отвезти на поезде. Нет. На экспорт его продают, в другие страны. Ага, будут они тут виноградники херачить на каждом шагу, чтоб потом бутылки по двести рублей толкать. Ха, ну ты чего уж, мозги маленько включай.       Я поднёс к его лицу стакан, провёл пальцем по самому краешку и показал ему остатки сухой порошковой смеси на самом кончике:       — Вон, гляди. Бодяга это, никакое не вино.       — Охренеть, — тихо сказал Тёмка и носом уткнулся в стакан. — И чего делать? А медовуха? Медовуха-то настоящая?       Я схватил бутылку светлой медовухи, в руках её повертел, глаз один прищурил с видом важного знатока и ответил:       — Медовуха — да. Медовуха настоящая должна быть. Это ж самогонка, по сути, её чего, её гнать не дорого. Тут можно и по двести рублей продавать. Так что её возьмём, понял?       Тёмка кивнул, на бутылку глянул украдкой и едва заметно облизнулся. Я взял два чистых стакана и налил нам немножко. Один стакан Тёмке пододвинул, а другой оставил себе.       — А это… бодяга, понял, да? — сказал я, глянул на бутылку с вином и скорчился. — Отрава. Не пей. Дурят народ, как лохов, а они и рады. Ты ещё удивляешься, как так у нас этот плешивый чертёныш столько лет всё сидит и сидит.       — Молодые люди! — тётка в очках и в шляпе буркнула в нашу сторону скрипучим противным голосом: — Вы здесь не одни. Если вам что-то не нравится, подождите в автобусе, хорошо?       Я засмеялся и посмотрел на неё.       — Мы-то подождём, если надо будет, — ответил я тётке. — Качество вина от этого только не поменяется. Вы неужто не видите, ну?       Я кивнул в сторону её пластикового стакана с красными разводами от помады по краям.       — Вино как вино, — отрезала она и сделала очередной глоток.       Под самый конец экскурсии мы с Тёмкой остались на ужин, устроились уютно в уголке под крышей веранды, за широким деревянным столом. Две порции форели по-царски с ним заказали, сидели и смотрели в тарелки с розовыми рыбными тушками в пёстрой компании поджаренных овощей в аппетитных масляных переливах.       — Здесь вроде форелевые хозяйства неподалёку есть, — сказал Тёмка и аккуратно отрезал мягкий кусочек ножом в дрожащей руке. — То ли на Красной Поляне, то ли ещё где. Поэтому рыба точно своя. Не бодяга.       Я острым ножом прикоснулся к розовому мякишу, совсем легонечко надавил и отрезал аккуратный кусочек. Подцепил его кончиком вилки и в рот положил: тут же у меня во рту и растаял, нежный такой, невесомый. Со вкусом пресного озера и летней свежести.       — Блин, — тихо вырвалось у меня. — Вкусно, да. Это вот настоящая рыба, местная. С этим не обманули.       Девушка в жилетке нам счёт принесла, на краешке стола оставила длиннющий чек и ушла дальше дурачков-туристов обрабатывать с винной бормотухой. Тёмка дрожащей рукой схватил бумажку, глянул, и глаза у него тут же сделались квадратными. Ещё сильнее будто затрясся.       — Две тыщи четыреста рублей! — произнёс он шёпотом, но так громко, будто пытался прокричать. — Едрить твою за ногу!       — Тогда не торопись, — сказал я, тихонечко посмеялся и ещё один нежный кусок положил в рот. — Ешь медленно, наслаждайся. Кредит ещё долго будем выплачивать.       

***

      Голова после медовухи дуростью и пьяными мыслями захмелела, на части раскалывалась и заставляла лыбиться по-дурацки, глядя на Тёмку. Я зашуршал ногами в пыльных кроссовках по скользкому полу коридора и всей тушей рухнул на дверь нашего номера, в ручку вцепился и кое-как на ногах удержался.       — Вить, аккуратней! — зашептал Тёмка и помог мне подняться, за подмышку меня схватил. — Разбудишь тут всех!       — Тихо. Ладно, — вырвалось у меня.       Дверь в номер открылась, и мы с ним провалились в наш домашний уют. Я рухнул на четвереньки и чуть носом в ковролин не впечатался, тело всё сотрясло от сильного грохота. Тёмка недовольно цокнул и дверь закрыл, свет в номере включил и побежал к кровати, чтоб поскорее мне расстелить.       — Щас, щас, — повторял Тёмка, захлопотал на всю комнату постельным бельём и пыль поднял в прохладный вечерний воздух.       Я поднял дрожащую голову и вытер морду рукавом своей олимпийки. На ковёр густыми тёмными пятнами своими слюнями накапал, попробовал вытереть — только ещё хуже сделалось, ещё сильнее всё размазал по синему пушистому ворсу. Глаза заволокло мутной пеленой, и я пьяным взглядом случайно зацепился за янтарную бутылку медовухи на прикроватной тумбочке. Рядом со светильником стояла и переливалась бордовым пожаром, своим пряным и терпким вкусом манила меня к себе.       Нет, не буду больше сегодня, уже нализался. Так нализался, что Тёмка со своими кудряшками сливался в одно мутное пятно вместе с широкой двухместной кроватью. Глаза невыносимо слепило ярким светом люстры, я проморгался немножко, и морда вдруг вся заслезилась, чем-то в носу вдруг будто защекотало, словно аллергией всего скрутило. Ушастый ко мне подбежал, весь засуетился надо мной, рукава своей джинсовой куртки деловито задрал, запыхтел, закряхтел громко и меня попытался поднять.       — Вить, ну встань, ну пожалуйста! — Тёмка разнылся и чуть не захныкал, как маленький.       — Ты откуда такой ушастый у меня взялся, а? — я спросил его еле разборчиво и улыбнулся во всю свою тупорылую морду. — Ну скажи мне, откуда, а?       Тёмка опять чуть не надорвался, за подмышки меня попытался схватить, громко выдохнул и вытер пот со лба. Я замахал ему рукой и кое-как поднялся на ноги, зашуршал грязными кроссовками по чистому ковру, до кровати доковылял и рухнул лицом на мягкий матрас под красным тонким покрывалом. Лежу, забыв, как дышать, понимаю, что надо бы перевернуться, хотя бы на бок, и чувствую, как Тёмка с меня потные кроссовки стягивает.       — Вить, ты как? — он тихо спросил меня, на краешек кровати сел и по спине меня аккуратно погладил.       Я перевернулся на спину, слюни густые с подбородка вытер и большой палец ему показал. Хорошо всё, пойдёт. На кровати — уже хорошо.       — Ты хоть олимпийку сними, спать жарко будет, — беспокоился Тёмка.       — Не надо, — я ответил ему и похлопал рукой по дивану. — Ложись лучше со мной, а?       Он мне ничего не ответил, молча и осторожно пополз по скрипучему матрасу и аккуратно прилёг справа от меня, кудряшками своими пушистыми моей шеи коснулся. Съёжился весь, на руку свою лёг и на меня посмотрел с блеском в глазах.       — Чего щекочешься? — сказал я ему и дёрнулся в приятных мурашках. — Волосами тут своими.       Тёмка в сторонку чуть-чуть отодвинулся, а я вцепился рукой в краешек его футболки и никуда не отпускал. Пускай тут лежит, пускай дальше щекочет, лишь бы рядом, лишь бы теплом своим согревал. Я повернулся к нему лицом, опять расплылся в дебильной улыбке и пьяной рукой по гладкой щеке его погладил, за ушко его аккуратно схватил и ошпарил его забродившим дыханием.       — Прости, — я прошептал и рукой своей замер на его светлом личике.       — Ты весь красный лежишь, Вить, — Тёмка сказал так же, шёпотом. — У тебя давления нет? Нормально себя чувствуешь?       Я легонько кивнул и ответил ему:       — Чувствую прекрасно. Давление — не знаю. Есть или нет. Потом увидим.       — Когда потом?       — Не знаю. Не сейчас точно.       Тёмка аккуратно вытер остатки слюны с воротника моей олимпийки, я в его руку резко вцепился и ладошку его крепко сжал. Поднёс её к лицу и каждый палец его громко расцеловал, несколько раз то в один, то в другой чмокнул. Тёмка рассмеялся, щекотно ему стало, мурашками весь покрылся, задёргался в приятном хохоте.       — Ну Вить, — кое-как выдавил он и опять захихикал. — Спать давай, ну хватит, чего ты делаешь?       В голову вдруг прохладой и свежестью какой-то ударило, будто засвербело всё приливом энергии в каждой клеточке. Я вскочил на четвереньки и над Тёмкой завис, голову опустил к его лицу и пьяными глазами на него посмотрел. Он каштанами на меня своими глядел, замер в неведомом страхе и тяжело дышал. Даже не моргал, в непонятном ужасе с головой растворился.       Губы сами, будто не слушаясь, скользнули по его бархатной шее, жгучим пьяным теплом его мягкую кожу ошпарили. Тёмка глаза закрыл и громко вздохнул в сладких мурашках, трясущейся ручонкой в постельное бельё вцепился и ноги слегка в коленках согнул. Я замер над его дрожащими губами, сам закрыл глаза на секунду и шустро скользнул языком по его подбородку. Своими губами в его губы вцепился, затянул его в хмельном водовороте и разжёг изнутри пьяным пожаром.       — Заяц мой, — прошептал я над его испуганным лицом. — Вкусный какой ты у меня, да?       — Да, — Тёмка ответил и засмущался.       Я приложился своим горячим лбом к его холодному лбу и тихо сказал:       — Я орать сейчас буду. Хочешь? Хочешь, на весь дом заору, что ты мой заяц?       — Не надо, — обеспокоенно прошептал он и сам меня в губы лизнул.       Опять весь засмущался и рассмеялся, как дурачок.       — Ты только не обижайся, ладно, что я напился? — сказал я негромко.       Тёмка головой помотал, не буду, мол, обижаться, ладно.       — Мне ведь можно сегодня, Тём.       — Почему можно?       — Ну как, почему? — ответил я ему и захохотал. — Вчера на том самом месте с тобой побывали. И… Ты никуда не уезжаешь. Да ведь?       Я запустил руку в его пушистые волосы, в макушку его поцеловал и тихо добавил:       — Со мной останешься. И не надо будет к твоей маме переезжать.       Руки под тяжестью пьяного тела вдруг задрожали. Я на спину опять плюхнулся, растянулся весь на кровати, свисая ногами в тонких носках с самого краешка. Глаза на секунду закрыл и с головой растворился в сладкой пучине, в пряность небытия безвозвратно обрушился. Тёмкин облегчённый выдох над ухом послышался. Он вскочил с кровати, постельным бельём громко зашелестел и меня тёплым одеялом накрыл, даже ноги, торчащие на краю, мне окутал.       — Спи, Вить, отдыхай, — прошептал Тёмка и по животу меня приятно погладил.       Я вдруг вскочил с кровати, одеяло скинул на синий ковёр и громко потянулся, стоя на двух ногах. Комната вокруг завертелась в мутной реке, и я чуть на пол прямо не рухнул.       — Вить, ложись, куда собрался опять? — забеспокоился он, подбежал ко мне сзади и руки заботливо на плечи мне положил.       Я зашуршал ногами по мягкому пушистому ковру, замер возле прикроватной тумбочки и бутылку с медовухой схватил. На всю комнату громко чпокнул пробкой и понюхал пряный хмельной аромат, носом втянул сладкие нотки забродившего компота.       — Куда тебе, совсем с ума сошёл? — сказал Тёмка строго.       Ко мне подскочил, за бутылку схватился тонкими пальцами и в глаза мне посмотрел. Так страшно-сердито нахмурился, бровками своими светлыми и пушистыми заиграл на гладком лице, серьёзный заячий взгляд забавно корчил.       — Отдай, Вить, — прошептал он.       — Тём, — ответил я ему и ещё крепче вцепился в бутылку, громко ей булькнул на всю комнату. — Выпьешь со мной, Тём? За маму мою выпьешь, ладно?       Опять он застыл в непонятном испуге, и следа не осталось от его грузной сердитой мины. Расплылся весь в сладком непонимании и тихо замотал головой.       — Давай, родной, — прошептал я. — Пожалуйста. Прошу тебя.       — Хорошо, — ответил Тёмка и отцепился от бутылки. — Полстакана только выпью. И только потому, что за маму твою.       Я прикусил губу, и глаза вдруг в секунду намокли, Тёмку к себе ближе прижал и в самый лобик его чмокнул.       — Молодец какой, — сказал я и громко шмыгнул. — Давай, давай, родной.       Он достал два белых пластиковых стакана из своей спортивной сумки и аккуратно разлил нам медовухи. Себе только половинку налил, как и обещал. Мне тоже много не налил, чуть больше половинки, знал ведь, что буду ещё просить, что не успокоюсь. Я выключил люстру, и мы с ним остались в бархатном полумраке прикроватной лампы. Тёмка сел по-турецки на краешек кровати, стакан с медовухой держал трясущейся ладошкой, а я напротив него сел, тоже по-турецки развалился. Громко так заскрипел старым матрасом, и в комнате вдруг всё стихло. Лишь янтарная гладь безмолвно переливалась в наших стаканах, светом прикроватной тумбочки молча искрилась, и пальцы будто сами негромко пластиком захрустели.       — Я с ней один раз в жизни всего лишь пил, — тихо сказал я, глядя Тёмке в глаза. —Знаешь, когда пил? С полевых сборов как-то вернулся. Домой пришёл, а там толпень гостей такая набилась, у-у-у… Пёрнуть негде. Потом все ушли, мы с ней сидели вдвоём. Там немножко ещё совсем оставалось. Она на меня посмотрела и сказала: «Взрослый уже, чё на меня смотришь?».       — И как? — он спросил меня шёпотом. — Ты выпил?       — Выпил, мгм, — ответил я и закивал, слегка дёрнулся и немножко медовухи расплескал на наше с ним покрывало.       — Пьём, что ли? — спросил Тёмка и напряжённо замер.       Я махнул рукой и запрокинул голову, одним глотком весь стакан осушил. Громко смял его в кулаке и прям на ковёр швырнул, алыми каплями тихо брызнул и морду вытер рукавом олимпийки. Ушастый тоже всё выпил: два глотка сделал, в один не осилил. Весь скрючился, морду скривил солёной помидориной и язык смешно вытащил, как глупая псина. Рот раскрыл и руками замахал, обжёгся весь медовушным пламенем.       — Щас, погоди, — я сказал ему и засмеялся.       Щёки надул и громко подул на него пьяным дыханием, прямо ему в рот подул, на язык прямо. Тёмка медведем зарычал на всю комнату и шумно взъерошился, весь раскраснелся вмиг, проморгался и на меня посмотрел. Румяными щёчками засиял в бархатном полумраке.       — Спасибо, заяц, — я сказал шёпотом и схватил его за руку.       А рука его уже стала тёплая, горячая даже, вмиг разогрелась хмельным пожаром в крови.       — Доволен? — спросил он меня. — Всё, спать давай.       — Тём? А ты ведь со мной не из жалости, да?       И опять он уставился на меня своими блестящими глазками, непониманием и удивлением сверкал в них, в самую душу мне будто заглядывал и ответа искал.       — Нет, — прошептал Тёмка. — Ты чего такое говоришь, Вить? Какая ещё жалость?       — Точно? Не врёшь мне?       — Не вру.       Я крепко схватил его за руку, изо всех сил ладошку его сжал, к губам поднёс и тихонько поцеловал.       — Поклянись, — попросил я. — Памятью моей мамы поклянись, что не из жалости со мной. Сможешь?       Шея у него ещё сильней задрожала, ещё заметнее, чем обычно. И взгляд его задрожал, и глаза испуганно забегали в разные стороны, будто места себе не находили под тяжестью моих вопросов.       — Клянусь, — он ответил мне. — Вить, ты же… Ну ты же пьяный, ты же понимаешь?       Я засмеялся тихонько и сказал ему:       — Понимаю. Поговорить-то всё равно охота, да? Пьяный или какой. Неважно.       И я опять полез к нему целоваться, на спину его повалил, чуть ли не всей тушей своей придавил и в губы его вцепился. Сладкий привкус медовухи слизал с них, чмокнул хмельной пряностью и ещё крепче в них впился. Тёмка не сопротивлялся совсем, плечи вольно расслабил, не дышал даже как будто и жалобно задрожал под моей наглостью.       — Смотри, заяц, — я сказал ему и показал свою ладонь с двумя кольцами. — Вот тут у меня ты.       Я ткнул пальцем в кольцо, которое он мне два года назад на Новый год подарил, и продолжил:       — А это мама у меня.       И на другое кольцо ему показал, которое на соседнем пальце сидело.       — Оба всегда со мной, рядышком, — объяснил я. — Понял, да?       Я прижался вплотную к его горячему лбу и прошептал:       — Понял, да, заяц?       — Понял, — он ответил и ещё сильнее весь задрожал.       Сижу и прижимаюсь к нему крепко, а у самого пьяная мозолистая лапа к резинке на спортивных штанах тянется. И Тёмка тоже не отстаёт, будто за мной всё торопится не поспеть, джинсами своими зашебуршал и задрожал лихорадочно в сладостном сбивчивом дыхании.       — Тём, — прошептал я ему и весь растаял в золоте нашего единения. — Она мне не кольцо подарила. Она мне тебя подарила. Тебя мне подарила. Сама не знала, а подарила.       И резко вонзился в колечко и его любовью приятно ошпарился.       Тёмка захлебнулся сладостным вздохом и будто всем телом на мгновенье погиб. В спину мне впился дрожащими пальцами и зашелестел воздухом невесомо. Нежностью и теплом содрогался моими, раскочегарился буйным желанием и талой снежинкой сверкнул в измученных глазах.       — Подарок мой ушастый, — я прошептал ему тихо и мочку его уха легонько куснул. —Сладкий. Тёплый. Самый-самый тёплый.       Невесомый треск лампы у кровати был мне ответом. Тёмка томился терпением в моих прочных объятиях, чуть олимпийку мне на спине не изодрал, горлом напрягся на миг и заскулил еле слышно.       — Больно?       — Нет, — он ответил с придыханием.       — Прости.       Жилы забурлили хмельным бульоном, сердце бенгальским огнём заискрилось. Сладостным бархатом, нежностью и теплом всё тело скрутило. Каждым ударом сердца я весь содрогался, и Тёмка будто сам всей моей сутью пульсировал и в моих мозолистых ладонях летним пухом в секунду сгорал.       — Спасибо, что остался, заяц, — я прошептал ему и ещё крепче прижал к себе.       Весь на части в его единении разорвался.       Сластью и золотом в сердце своём заискрился, душу на волю будто освободил в неукротимом тяжёлом вздохе. Дрожь его ощущал в радостной невесомости и сам на мгновение весь задрожал.       — Всё хорошо? — я спросил его шёпотом.       Тёмка мне ничего не ответил, молча мне в шею моськой уткнулся и тихонечко закивал.       — Прости, если больно сделал, — я тихо сказал ему.       — Больно один раз только было, — он прошептал мне в самое ухо.       Я посмотрел ему прямо в глаза и встревоженно спросил:       — Когда?       — Когда от меня на год ушёл.       — Господи боже… — я ответил ему и опять к себе крепко всем телом прижал. — Заяц ты мой глупый.              

***

             Волны страшно рычали и пенистыми языками взрывались об старый плесневелый пирс. Штормит уже третий день, купаться опасно, даже на море страшно смотреть. Жарко хотя бы, позагорать можно немножко. Тёмка рубашку на поясе завязал. Шёл рядом со мной, с кроссовками в руках, по тёплой гальке. Весь морщился, когда на камни поострее наступал, за краешек моей олимпийки на поясе цеплялся, громко шипел и всё просил где-нибудь остановиться.       — Всё, всё, не мучайся, — сказал я, и мы с ним присели на большой плоский камень рядом с кучкой тухлых водорослей.       Тёмка согнулся и стал самые мелкие камни от ступни отдирать, ноги растирал и массировал. Над головой вдруг чайка пролетела, заорала, как ненормальная, и исчезла в ясном холодном небе. Волна ярко взорвалась белыми искрами у самого кончика пирса, бедного рыбака всего намочила, даже отбежать не успел. Я снял со спины тяжёлый рюкзак и поставил его на землю, две красные чурчхелы из него достал и одну Тёмке протянул.       — Будешь, что ли? — я спросил его.       — О, давай, — ответил он и забрал у меня полиэтиленовый пакетик со сладостью.       Он и не будет, ещё бы, нашёл, чего спрашивать. Тёмка так смешно зубками своими вгрызся в желатиновый мякиш, так аппетитно орехами захрустел. Только хруст его и слыхать, хруст и рокот моря под ясным небом.       Поезд громко загудел и железной зелёной змеёй пробежал по железной дороге на высоком холме, в туманной горной дали исчез, в паутинке чёрных проводов затерялся навеки. Скоро и мы с Тёмкой так же затеряемся, на нашем поезде до Верхнекамска родного отправимся, бархатное лето оставим у подножия гор и в холоде и слякоти опять очутимся. Снова не солнцем, а друг дружкой будем греться, взглядами тихими и безмолвными, прикосновениями неловкими в сладостных мурашках, в тепле и уюте нашей квартиры, под пыльным ковром на стене у кровати.       Высоко над нашими головами самолёт пролетел, рассёк дугу своей белой железной тушей и исчез среди облаков. Только гулом и воем небо наполнил, песню бушующих волн уничтожил шумом своим. Тёмка глазами в небо вцепился, любопытным взглядом самолёт провожал, пока тот совсем не растворился вдали.       — В следующем году, Вить, обязательно на самолёте куда-нибудь полетим, да? — он спросил меня с задорной улыбкой и кусок чурчхелы зубами оттяпал. — Накатались уже на поездах.       — А тебе что, на поезде разве не нравится? — я спросил его удивлённо.       — Нравится, нравится. С тобой всё нравится. Просто для разнообразия немножко. Пусть даже в Москву, пусть в Екатеринбург, всё равно. На самолёте давай.       Я положил шебуршащий комок полиэтиленового пакетика в карман спортивных штанов, замком звонко щёлкнул и тихо произнёс:       — Я на самолёте даже никогда не летал.       — Я тоже, если бы тот конкурс не выиграл, так бы и не съездил никуда. Ни в Америке, ни в Мексике не побывал бы.       И опять замолчал, опять растворился в приятных воспоминаниях. Сверлил задумчивым взглядом бушующую морскую пучину.       — Мы, когда всей группой в Вашингтон прилетели, стали чемоданы разгружать в аэропорту, — сказал Тёмка. — Ну, мальчиков всех попросили, куда уж без этого. Я один чемодан схватил, в автобус его хотел затолкать и не выдержал. Выронил, короче.       — И что, раскрылся?       — Нет. Они там все скотчем были перемотаны. Не раскрылся, просто на асфальт его уронил. Там тётка была в красной футболке и в чёрных очках, толстая такая, злющая. Американка. Так на меня посмотрела, как на говно, рукой махнула, типа, ой, всё, вали отсюда, убогий, не мешайся.       Тёмка глупо заулыбался и обречённо вздохнул, холодной галькой под ногой громко захрустел. Руки свои вперёд выставил, посмотрел на них хмуро, в кулаки крепко сжал, что аж костяшки побелели. А руки ещё сильнее задрожали, только хуже стало. И вся его печаль бесследно растворилась в раздосадованном вздохе.       — И это в Америке, Вить, — сказал он. — В Америке, где все такие типа добрые и вежливые. А здесь у нас, в России в нашей, с нашим хамством и менталитетом представляешь, что будет? С чем я буду сталкиваться каждый день? С чем всю жизнь сталкиваюсь…       Я тихонько погладил его дрожащую правую ладошку и сказал:       — У тебя же болезнь, Тём. Сосуды, шея, руки.       — Знаю, — ответил он и засмеялся. — Я знал, что ты так скажешь. Только вот кто у меня будет медкарту постоянно спрашивать и в справках моих копаться?       Опять правду сказал, опять вокруг весь смысл вещей убил, даже солёным брызгам с моря шанса не оставил никакого. Всё своей правдой уничтожил. И не поспоришь ведь.       — Кто хотя бы спросит, что у меня не так? — сказал Тёмка и так по-странному улыбнулся. — Всё ли в порядке? Никто не спросит. По инвалиду-колясочнику хотя бы сразу всё видно, сразу понятно. А на меня посмотрят, думают, руки, ноги целы, значит, здоров. Всё хорошо, значит. Врачи даже не все врубаются в мои проблемы.       Он опасливо оглянулся, никого вокруг не увидел, только двух тёток в белых шляпках вдали, что под ручку вдоль берега прогуливались и ракушки собирали. Тёмка ладонь мою схватил, дрожь свою чуть-чуть мне совсем передал и сжал меня посильнее своей рукой. Ещё сильней задрожал.       — Ты только единственный, кто сразу всё понял, — он сказал мне с улыбкой. — Не смеялся ни разу, вопросов дурацких не задавал, ничего мне даже не говорил. А мог бы. Такой, как ты, точно мог бы. Спортивный весь, красивый, подтянутый. Здоровый.       Он руку свою резко отдёрнул, головой замотал и стал что-то искать. Высохшую корягу у нашего камня подобрал, постучал по ней три раза и поплевался.       — Тьфу-тьфу-тьфу. Господи. Прости, пожалуйста. Совсем дурак, а. Надо ведь додуматься.       Я посмеялся над ним и похлопал его по холодной спине. А он всё с корягой сидел, как дурачок, вцепился в неё дрожащими ручонками крепко-крепко.       Море опять солёным взрывом бабахнуло, две волны столкнулись у пирса и сожрали друг друга в пенистом танце. Ненадолго всё стихло, а потом опять с новой силой завыло, ветром закружилось над водной гладью. Похолодало немножко, но солнце ещё пекло, лучами своими отчаянно согревать нас пыталось, сушило дохлые водоросли на камнях и выброшенных на берег несчастных медуз.       Я достал из рюкзака жёлтую пачку сигарет и закурил, в который раз уже свежий морской воздух разрушил синим туманным ядом. Тёмка на кармашек рюкзака покосился и усмехнулся тихонько, тонкими пальцами аккуратно книжку свою достал. Захрустел аппетитно обложкой и пробежался по страницам из ароматной газетной бумаги, буквами на мгновение замелькало перед глазами. Потом опять книжку закрыл и на коленках у себя оставил, опять на море отвлёкся задумчиво. А на обложке красным цветом мерцало и переливалось в лучах солнца название книжки на фоне снежного пейзажа.       «Когда навоется метель.»       Я зажал сигарету губами и взял в руки книжку, открыл её где-то ближе к концу. Сколько раз её уже видел, сколько читал, сколько перечитывал даже, всё никак не мог осознать, когда он всё успевал своими лапками весь этот текст набирать? Я ведь всё время с ним, всё время на виду друг у друга, а он всё равно в тайне от меня умудрился такой талмуд накатать.       Я зацепился взглядом за строчки на самых последних страницах и прочитал про себя:              »… наблюдал с детским каким-то интересом за янтарным пением гирлянд на заборе, лай собак сквозь толстенное стекло слушал, метельный фейерверк из снежинок разглядывал. Меня одного в полумраке моей комнаты оставил мёрзнуть на этом скрипучем холодном полу. И так подойти к нему и обнять его захотелось, сжать покрепче, что есть сил, чтоб запищал весь и просил отпустить, а потом защекотать его и на диван свой старый повалить, зацеловать всего, чтоб глупости больше всякие не спрашивал, чтобы сам всё понял уже наконец…»              Тёмка посмотрел на меня с любопытством и спросил:       — Чего? Читать тебе резко приспичило, да?       Книгу у меня из рук выхватил и обратно сложил, карман рюкзака закрыл на замок, чтоб я не залез.       Я затушил сигарету о камень и сказал:       — Просто не понимаю иногда, а зачем это всё? Для чего? Про что? Для кого?       — Ты о чём?       Я молча кивнул в сторону рюкзака. Про книгу, мол, вот о чём.       — Я думал, ты поймёшь, — Тёмка ответил и пожал плечами. — Ты же сам говоришь, что не любишь, когда всё дотошно объясняют, когда всё разжёвывают.       — Всё равно не понимаю. И знаю ведь, что ты не ответишь, да? Ушастый? Хитрый ушастый графоман кудрявый. Да?       Я посмеялся и по голове его потрепал, Тёмка весь засмущался и взгляд в сторонку увёл. В карман своих джинсов залез и три одинаковые монетки достал, сверкнул пятаками в лучах яркого солнца и мне протянул в дрожащей ладошке.       — Чего? — спросил я его удивлённо. — Чего ты мне монетки суёшь?       — Спроси, — сказал он. — Если не знаешь, если не уверен, если есть вопросы — спроси.       — А у тебя что, с собой?       Он достал из рюкзака Книгу перемен в чёрной обложке и положил себе на колени. Я засмеялся над ним и покачал головой. И ведь таскает её в рюкзаке, и в поездку с собой даже взял!       Он опять протянул мне монетки и кивнул, глядя мне прямо в глаза. На, мол, держи. Держи и спрашивай. Он высыпал монетки мне в ладошку, я крепко сжал их и задумчивым взглядом потерялся в бушующем море.       — Хорошо, — сказал я. — Я спрошу. О чём книга Артёма?       Пятаки серебряными снежинками засияли и рухнули на кусочек песчаного пляжа прямо у нас под ногами. Три орла разом выпали.       — Зачем ты про это спросил, ты чего? — засуетился Тёмка и потянулся к монеткам.       Я схватил его за руку и сказал:       — Ну-ка. Сам же сказал, что могу спрашивать.       — Не это спрашивать. Я думал ты что-то другое спросишь. Это-то зачем?       — Поздно, я уже спросил. Осталось ещё пять раз бросить. А чего ты весь засуетился?       Он вырвал руку из моего крепкого хвата и спиной ко мне повернулся. Обиделся на меня. А я ещё пять раз монетки подбросил и тоненькой веточкой нарисовал гексаграмму на мокром песке рядом с кучкой тухлых водорослей. Две сплошные линии, две разбитые и опять две сплошные. Я зашелестел Книгой перемен, почти в самом конце её открыл и ткнул пальцем на фигуру, которая у меня получилась.       Гексаграмма шестьдесят один.       Внутренняя правда.       Тёмка не мог своё любопытство сдержать, ко мне опять повернулся и книгу у меня из рук выхватил. На гексаграмму на песке глянул и сильно нахмурился. То на меня смотрел, то на рисунок под ногами.       — И что это значит? — я спросил его.       — Это значит, что правда, — он ответил негромко.       — В каком смысле ещё правда?       Он закрыл книгу и уложил её обратно в рюкзак. Застыл грузным взглядом над рисунком в песке, слушал далёкий рокот волн и крик чаек над головой.       — Объясни, Тём? В каком смысле правда?       — Это ты уже для себя сам решаешь.       Я над ним посмеялся и сказал:       — Опять какие-то загадки, заяц, ну? Нормально объясни, не мучай, пожалуйста. Это плохо? То, что такая гексаграмма вышла — это плохо?       — Ты ведь помнишь, что у меня в книге Егор никуда не уехал, да? — он спросил меня и усмехнулся.       — Помню. И что?       — Это я у Книги перемен спросил ответа. Про каждый сюжетный поворот спрашивал, как будет лучше, как интереснее. Как у Хотторна Абендсена.       — Погоди. Тебе книгу оракул, что ли, написал?       — Нет, — ответил он и пожал плечами. — Я сам написал. Оракул немножко подсказал, как сделать правильно. Как всё должно быть по-настоящему. Понимаешь?       — Нет.       — Внутренняя правда, — сказал Тёмка и кивнул на мой рисунок на песке. — Это был мне ответ на вопрос «Егор в моей книге должен остаться с Костей и никуда не ехать?».       Совсем он меня запутал, не мог мне конкретно по-человечески всё объяснить. Нет, загадками надо кидаться, мозги набекрень мне выворачивать.       — А ты бы сам как хотел, Тём? — я спросил его и в глаза ему посмотрел. — Чтобы Егор остался или чтобы поехал?       Он ничего мне не ответил, круглый ровный камушек подобрал и швырнул его подальше в самое море. Камень на секунду мелькнул в ясном холодном небе и исчез навсегда в пенистом шёпоте волн.       — Тём? — я сказал громко и рукой его потормошил. — Ты сам, говорю, как хотел? Или слепо оракулу своему доверяешь?       — Я не знаю. Я хотел, чтобы было так, как должно было быть. Чтобы правильно было.       Я встал и громко потянулся, олимпийку снял с пояса и на голое тело накинул, холодно уже. Ветер ледяными кинжалами прямо в кости беспощадно вцепился, ещё сильнее волнами заигрался в серой морской дали.       — Пошли, заяц, — сказал я ему и рюкзак через плечо перекинул. — Холодно только, одевайся давай.       Он молча встал, куртку накинул, застегнулся и на меня посмотрел. Так же глупо мне улыбался и шелестел своими кудряшками на ветру. Вслед за мной зашагал по холодным хрустящим камням, подальше от моря, подальше от волн, подальше от солёной свежести и водной суеты. Только шесть чёрточек остались после нас на песке. Ненадолго совсем. Скоро до них прилив доберётся, и они растают в пенистой мутной волне.       А вместе с ними и вся наша правда исчезнет.