Глава 13. "Наша с тобой мифология"
26 февраля 2023 г., 16:05
XIII
Наша с тобой мифология
Ростов-на-Дону, Август, 2017 год Поезд застыл холодными колёсами на раскалённой южным солнцем земле. Посреди шумного вокзала замер в свете ярких софитов, заревел недовольно утробным рыком и стих. В ночной гладкой тишине утонул, в женском голосе из громкоговорителя, в пронзительном скрипе колёс, в сладостном аромате вокзальной химии. Пахло так вкусно: воздух креозотом искрился, гарью пластиковой шелестел и совсем редко нос баловал солёным ароматом вяленой рыбы. Глаза, не слушаясь, по перрону вдруг побежали, продавца рыбы стали искать. Ростов нас встречал полночными огнями. Последний рубеж. Ворота на Юг. Мелодия короткая прозвенела, и приятный голос эхом объявил на весь вокзал: — Скорый поезд номер двадцать девять с сообщением «Новороссийск — Москва» отправляется с третьего пути. Нумерация вагонов с хвоста поезда. И опять музыка заиграла. Ненадолго — секунду прозвенела, и опять всё затихло. Опять прохожие чемоданами по асфальту захрустели, голосами перекидывались друг с дружкой, кто громко, кто не очень. Людей будить не хотели, на наши окошки косились осторожными взглядами. Спите, мол, мы шуметь не будем. И снова чемоданами загрохотали, опять перешёптывались друг с другом и сердцами замирали в ожидании предстоящей дороги. — Лёш, Лёш, иди скорее, ну, не успеем! Стоянка пять минут! — Откуда отсчёт, с хвоста или с головы? — Тут санитарная зона, ссать нельзя! Своими разговорами улыбку на моём лице разжигали. Я приложился мордой к тёплому стеклу и в окно посмотрел. Жара, духотища, потные пальцы в мокрущее постельное бельё вцепились. Бельё к телу прилипло, с кожей будто срослось, противно и гадко. Воздух будто огнём тихо пылал, лёгкие обжигал южным дыханием и не давал мне уснуть. Тёмка тихонько зачавкал и на бочок повернулся, под тонким белым покрывалом с серийным номером дрых. Сладко сопел и руку держал на весу, капельками пота на шее переливался в изумрудном бархате вокзальных огней. Душный воздух будто с издёвкой дошираком и туалетным бризом завонял, соевой пряностью запестрил и заставил тихонько поморщиться. Весь вагон этой вонью в секунду протух, она будто в железную обшивку впиталась и никогда не выветрится уже. Навсегда в ней останется, станет её историей и умрёт только вместе с вагоном, когда его на металлолом отправят. Составы на улице задорными свистами перекрикивались, словно киты в океане пели друг другу, зелёными тушами скрипели на весь вокзал. Иногда проплывали мимо нашего вагона, презрительно фыркали вонючим паром и исчезали в железной дали, среди шёлковых нитей, в бархатном зелёном тумане, под сверкающими скелетами столбов с проводами. — А сколько стоянка, не знаете? — голос за дверью послышался. — У-у-у, долго, два часа, — шёпотом ответил проводник. — Ничего себе. Спасибо. Два часа стоять будем, душным воздухом все без кондиционера прожаримся и будем мечтать о холодном душе, как о глоточке воды в раскалённой пустыне. Рука скользнула по липкой шее и холодный пот об штанину обтёрла. Жарко, душно и склизко, противно уже, туша вся вспрела и начала тухнуть в деревянном купе. В зеркале на двери глаза сонные блестели, переливались вокзальными огнями и душной усталостью. На воздух надо выйти, погулять хоть немножко, за два часа весь Ростов-на-Дону при желании с ним оббегаем. А вокзал-то подавно. Покурю хотя бы, дымом ядовитым лёгкие раззадорю, с летней прохладой дым этот смешаю и на минутку забудусь, от духоты отвлекусь. — Тём? — прошептал я и по руке его тихонько похлопал. — Просыпайся давай, Тём. — М? Чего? — он отозвался, глаза заспанные раскрыл и на меня голову поднял, каплями пота на шее сверкнул. — Два часа стоянка. Пошли воздухом подышим? Погуляем? — А мы где? — он спросил и к окошку прилип. — Ростов. Пошли, а? Мы с ним надели шлёпанцы прямо поверх носков и вышли из вагона, мимо пылающего титана прошли и носы обожгли парами кипятка. Тёмка на перроне громко потянулся и руки в карманы своих шорт засунул, ссутулился весь и плечи высоко поднял. Холодно ему после тёплого вагона, ветер прохладным дыханием потную шею облизывал. — Не замёрзнешь? — спросил я и по спине его пощупал. — Ба, весь мокрый как мышь. — Не замёрзну, — ответил мне Тёмка и глянул в сторону здания со светящейся надписью «Ростов-Главный». Посмеялся тихонько и взгляд смущённо в пол уронил. — Чего ты? — я спросил его. — Ничего. Главный. Как будто ещё какой-то вокзал есть. — Есть вообще-то, — сказал я и пожал плечами. — У них тут штуки три, если не больше. Это тебе не Верхнекамск. Умничаешь, да? Где-то вдали за паутинами проводов высокая труба высилась над горизонтом, паром плевалась в вечернее небо и тёмно-синие облака белым пухом подкрашивала. Ни одного свободного пути нет вокруг, всё шелестит составами, ржавыми товарняками, зелёными пассажирскими поездами и междугородними электричками. Стоят на холодных путях в вонючей химозной духоте и окошками янтарно светят в ночи, людскими силуэтами в окнах переливаются, манят к себе кусочком родного уюта. — Есть не хочешь? — спросил я и на Тёмку хитро посмотрел. — Хочешь, наверно, да? — Мгм. Хочу. — Пошли по перрону прогуляемся. Пирожков поищем, котлет. Рыбу какую-нибудь. Блин, мы когда остановились, так рыбой вкусно пахнуло. Вяленой. Скажи, если увидишь, ладно? Он непонимающе улыбнулся и спросил: — Не ты разве мне тогда велел ничего на станциях не покупать, а? — Ты тогда один был, без меня. А сейчас я рядом. Если отравимся, то вместе. Я хоть за тобой прослежу. Понял, да? В глазах зарябило от каменной плитки под ногами. Ветерок свежий подул, совсем уже не жарко стало, и пот на лбу и на шее высох уже, и гулять так было спокойно и сладко, в поезд обратно совсем не хотелось. Люди с нашего вагона вокруг газетного киоска столпились, сканворды и журналы покупали в дорогу. Тапочками громко шаркали и кошельками светили в переливах вокзальных софитов. Тёмка оглянулся и глазами вцепился в проходящий мимо состав. До самого горизонта взглядом его проводил, остановился, засунув руки в карманы, и тихо задрожал на ветру. Светился глупой улыбкой и каштановыми глазками мерцал. — Чего ты? — я спросил его тихо и взъерошился от лёгкого ветра. — Сколько с этими поездами жизни умчалось, — он мне ответил, и голос его растворился в далёком свисте состава. — Почему этот вокзал такой какой-то особенный? — я спросил его. Тёмка посмеялся негромко. — Ростов потому что, — объяснил он. — Юг. Тепло, красиво, дорога к морю. Самая долгая стоянка в предвкушении приключений. Последний рубеж. Таким он в сердце и западает. У всех так, наверно. — Точно, — я ответил и закивал. — Я как-то даже об этом не думал. Я замер в громком скрежете пассажирского поезда и на здание посмотрел, взглядом по надписи на самой его крыше пробежался. «Ростов-Главный». Образ вдруг засветился перед глазами: невесомый, прозрачный, едва ли заметный — моргнёшь и исчезнет. Родной и знакомый, в каждом вздохе теплотой поселился во мне. Вон там она стояла. Десять лет назад. На фоне всё того же здания стояла, замирала на краю перрона в тапочках и в халате с цветочками, пятисотрублёвую купюру истрёпанную сжимала в руке. Искала, чего мне покушать купить, Витюшке своему. В окошко на меня поглядывала, а я на неё с верхней полки глазел. Мордой выглядывал через форточку. Боялся, что поезд без неё умчится. Сам через форточку был готов выпрыгнуть, если вдруг тронемся и без неё поедем. А кругом тётки с бабульками суетились, рыбу солёную продавали, раков варёных, картошку горячую и пирожки. И люди вокруг всё ходят и носятся, чемоданами своими перед глазами сверкают. Куда спешат? Зачем? Замереть бы, остановиться. Жизнь носом глотнуть. — Вить, чего завис? — Тёмка спросил и по руке меня шлёпнул. — Пошли? Еду ищем или уже нет? — Ищем, да, — сказал я и в глаза его голодные посмотрел. — Пошли. Странная жизнь на этом вокзале. Жизнью он странно пульсирует. То шумит, грохочет, поездами свистит в самое сердце, то замирает, молчит и шёпотом пара из-под колёс шелестит. И сейчас шелестел, тихо дымом и паром перешёптывался. Поезда фонарями светили в самую душу, будто наизнанку меня всего выворачивали, воспоминания разжигали в глубинах памяти своими холодными огнями. Люди муравьиными стайками по надземным переходам мотались, пылью раздували душный ночной воздух и чемоданами на колёсиках стрекотали по сухому асфальту. Аппетитно и громко им хрустели, будто не колёса крутились, а вокзал песню пел отбывающим путникам. Странно так, глупо, но романтично. Самому захотелось чемоданом по перрону проехаться. — Я иногда думаю, — сказал мне Тёмка. — А вот мы всю жизнь вот так сможем? Вот так постоянно, всё время? И чтоб не надоело? Понимаешь? И на меня посмотрел любопытными глазками. Я зажёг сигарету и затянулся, облако синего дыма выпустил в зелёный бархат вокзальных огней. — Понимаю, да, — я ответил ему. — Сможем, что ли? — Будем стараться. Да ведь? Я глянул на Тёмку и подмигнул. — Стараться будешь? — я хитро спросил его. — Ничего себе. Ловко ты на меня стрелки перевёл. — А ты как хотел? — я усмехнулся и пепел с кончика сигареты стряхнул. — Не всё же только тебе ушастым бандитизмом заниматься. Воздух опять приятной мелодией зазвенел, и голос в колонках громко раздался: — Уважаемые пассажиры, продолжается посадка на скорый поезд номер сто девяносто семь с сообщением «Казань — Адлер». Нумерация вагонов с головы поезда. Вокзальная пустыня застыла в железном великолепии. Химией лёгкие нам с Тёмкой отравляла, огнями разными переливалась. Жизни никакой не давала зацвести, ни травинке, ни цветочку. Только вдалеке где-то, за забором, где уже город начинался, пышное дерево показалось. Листьями шелестело в ночной духоте. Кругом так сухо и холодно, глаза мёрзли от железных и каменных видов. Ни софиты, ни огни изумрудные над головами не грели, толку от них никакого. Просто так сияли, чтобы не заблудиться, чтобы совсем с ума не сойти и случайно не заплутать в шёлковых линиях. Мы с Тёмкой сели на лавочку около киоска с шаурмой, на здание вокзала с интересом уставились. Каждый вход, каждую дверцу разглядывали. — Там, вон, кафешка какая-то есть, — сказал я и кивнул в сторону здания. — Докурю и сходим, ладно? — Ладно. Сигарета улетела в облезлую мусорку. Я весь распрямился, спиной и плечами захрустел громко, покрутился в разные стороны, костями заскрипел. И кольцо на руке вдруг так ярко сверкнуло в вокзальных огнях. А Тёмка это заметил, на руку мою с интересом покосился. — Вить, я всё хотел тебя про кольцо спросить, — сказал он негромко. — Ты мне тогда, в номере, сказал, что мама тебе не кольцо, а меня подарила. Я в тот момент не совсем понял, не до этого было. И смущённо взгляд свой в сторонку увёл, зашаркал шлёпками по каменной плитке. — Объяснишь? — Я просто цепочку событий выстроил, — я ответил ему и плечами пожал. — Как ты учил. Она мне кольцо тогда подарила, и я через день с Лёхой Кежиным подрался. Носяру ему в кровищу рассёк, прям уголком кольца хрящик задел. Я сжал руку в кулак и сверкнул золотой печаткой. — Если б крови не было, замяли бы всё, — я продолжил рассказывать. — А тут истерика поднялась, у нас тогда новый офицер-воспитатель появился, надо было ему выслужиться. Бросился нас разнимать, родителей в школу вызвал. Мать с отцом потом дома меня отчихвостили. — Ругали? — Тёмка спросил осторожно и на кольцо моё покосился. — Ругали. Что я тупой, что на боксе башку мне отбили и сам ещё весь непонятно кто. Ну ты понял. После тех моих переписок, которые в ноутбуке нашли. Понял ведь? Тёмка закивал. — Понял, — сказал он тихо. — А связь-то между мной и кольцом какая? — Как это какая? — усмехнулся я. — Не врубаешься? — Нет, — он ответил и глазами захлопал. — Во что врубаться-то? — Точно. Ты же не знаешь. Вот смотри… Из-за кольца я Лёху до крови избил. Без кольца бы крови не было. Офицер-воспитатель бы даже ничего не заметил. А так я ему кольцом чуть хрящ весь не раздробил. Из-за этого вызвали родителей в школу. Из-за этого они на меня дома потом наорали. Мы с ними разлаялись, как собаки, всё, что только можно, друг другу припомнили. Они в истерику. Я в слёзы. В комнату к себе пошёл, психовал весь вечер. — И? Я ещё одну сигаретку достал и закурил. Была б бутылка водки под рукой, рюмашку бы налил и себе, и ему, а то без поллитры в моём этом рассказе, похоже, не разберётся. — И решил написать письмо в «Дети-404», — я сказал и затянулся. — Всё рассказал, что на душе лежало. Ну, ты и сам письмо моё читал. Как-то выговорился, и так вдруг полегчало. А потом уже Стасян с Олегом письмо это увидели. Не знаю как, даже не спрашивай. Сказали типа: «А чё ты так палишься?». Потом пошёл с ними гулять, поплакался им в плечо, поныл, что вот так и так, как всё херово, как задрали меня уже с таким скотским отношением и… Я застыл на секунду в грустном осознании. Далёкий свист поезда уши противно царапнул, ещё хуже только сделал, ещё больше грусти в душу нагнал. — Всё хорошо? — Тёмка спросил осторожно. А сигарета между пальцами уже белая стала, в пепел превратилась, горячим пухом чуть кожу мне не обожгла. — Дальше-то что? — он спросил меня. — Ничего. Проговорился им, что мне грустно, что никого в жизни нет. Что они с девками своими ходят, а я нет. Олег мне сказал: «Ну отвлекись, ну поработай, вон, Вадим на студии гаффера ищет». Иди, говорит, почумари немножко, со светом на площадке побегай. И я пошёл. Врубаешься потихоньку? — Почти, — ответил Тёмка и плечами пожал. — А на студии уже тебя встретил, — радостно сказал я и на ушастого посмотрел. — И морду твою вспомнил, которую на этих сайтах увидел, когда ты фотографии свои присылал. — Ой, не начинай только, — он проворчал смущённо и схватился за лоб. — Лучше забудем. — Да там лицо только было, господи. Ты ж у нас весь такой… правильный, скромный. Да? — Да. — Теперь понимаешь? — Понимаю, — Тёмка ответил и закивал. — Без маминого кольца мы бы с тобой не встретились? — Правильно. Никогда бы не встретились. Ты же сам рассказывал, как в жизни всё тонко, как хрупко. Эффект бабочки, или как там его? Одно малюсенькое движение в прошлом, и мы бы с тобой сейчас тут не сидели, домой бы после моря не ехали и вместе бы не жили. Я посмотрел на его кудрявую моську, плечом его тихонько пихнул и засмеялся. Тёмка чуть со скамейки не свалился. — Это всё мама моя, заяц. Она нас вместе свела. Врубился теперь? — Врубился, — он ответил и задумчиво вдаль посмотрел, носом шумно вдохнул вечернюю прохладу, в креозотном аромате растворился. — А я ведь ей даже спасибо не сказал. — Скажешь ещё. Тёмка вдруг испуганно на меня посмотрел, брови свои удивлённо приподнял и замер. — В смысле, на могилку когда к ней ещё раз сходим, тогда и скажешь, — добавил я и засмеялся. — Господи, ты чего подумал-то? Дурачок ушастый.***
В вокзальной кафешке тихо и спокойно, всё беспечно и без суеты. Телевизор висел в углу и надрывно скрипел помехами, клипами гостей развлекать пытался. Гостей только два человека: мужик с женой сидели в уголке и картошку с котлетой ели, чавкали тихонько и молчали, зажав сумки между ногами. От вокзала здесь только звук остался, только голос холодный из динамиков и звон короткой мелодии. И химией уже не пахло, а пахло топлёным жиром, мясом варёным, выпечкой и пивом разбавленным. Полы все грязнющие, песок под ногами громко хрустел, а сквозняк клочки каких-то волос гонял от одного столика к другому. Мы с Тёмкой у самой стенки устроились, сели за деревянный стол из летней пивнушки. Я глянул на наши с ним пластиковые тарелки с пупырышками, на золотистую картошку под слоем укропа, на масляные жирные котлеты, и тихо посмеялся. — Чего? — спросил он меня и свою котлету вилкой проткнул. — Ничего. На СВ денег хватило, а на еду нормальную нет. — Да тут и нет нормальной, — Тёмка пробубнил с набитым ртом и плечами пожал. — Хотя бы не доширак, уже хорошо. — Точно. Я ткнул вилкой в золотистую половинку картофелины, и она развалилась в ту же секунду. Горячая, мягкая, маслом вся переливалась и домашняя-домашняя, особенно здесь, особенно на вокзале, когда до Верхнекамска ещё ехать две ночи. — Когда с ней домой ехали с моря, я весь разболелся, — сказал я Тёмке и краешек мягкой котлеты откусил. — М, вкусно как. Разболелся я, да. В соплях лежал, температурил. Холодно так было, охренеть, а на улице градусов сорок. Даже теплей, чем сейчас. И всё равно под одеялами лежал, под этими, под колючими. Которые в клеточку. — Ух, — произнёс Тёмка и съёжился. — Я под покрывалом-то весь взмок. — Мгм. Она всё к проводнику бегала, ещё у него одеяла мне брала, всего меня кутала, чай мне из титана постоянно таскала. Сидела на боковушке, по голове меня гладила. Говорила… В горле вдруг что-то так неприятно задёргалось, не то кусок котлеты застрял, не то дуростью опять какой-то накрыло. — Говорила мне: «Витюшка, чего ты весь разболелся у меня?». И так грустно было, знаешь. Не то потому, что болел, не то потому, что домой ехали с моря и из-за этого грусть какая-то пожирала. Хер его знает. Я покрутил тарелкой, бестолково котлету пластиковой вилкой потыкал и плечами пожал. — Сейчас думаю, может, я тогда что-то уже чувствовал? — Что чувствовал? — Тёмка спросил меня. — Что в последний раз с ней вот так. На поезде. В жаре на станции стоим. Картошку мне пошла горячую покупать. Я немножко поклевал, больше не стал. Вообще никакой лежал. Сейчас просто понимаю, что… Сколько по железной дороге ни катайся, сколько на поездах ни езди, всё равно больше никогда не догоню. К ней не приеду. Я громко шмыгнул и безразлично махнул рукой. Тёмка всё котлету жевал и на телевизор в углу за моей спиной косился. — Ты вот всё вырасти поскорей хочешь, взрослым стать, — сказал я. — А я бы ещё тупым ребёнком побыл. Быстро всё так. Неправильно. По-идиотски как-то. Ничего даже не успел, ничего не понял. — Что не понял? — он спросил меня осторожно. — Совсем ничего не понял, Тём. Совсем ничего. — Ты очень много переживаешь, Вить. Прям съедаешь себя постоянно, грузишься чем-то. Правда. В «Счастливы вместе» одна серия была… Я громко цокнул и постарался сдержать улыбку. Тёмка вдруг замер и весь нахмурился. — Продолжай, продолжай, — сказал я и опять смешинкой подавился. — Там Светка искала своё жизненное предназначение. Ну или жизненное «презрение», как она сказала. И сам тихонечко засмеялся, чуть котлетой не подавился. — Это серия, где она резиновую утку хлебом кормила? — я уточнил у него. — Да, точно. — И чего? Нашла она своё презрение? — Нашла, — ответил Тёмка и последний кусок котлеты засунул в рот. — Официанткой стала. — Молодец какая. Я только не знаю, когда своё презрение жизненное найду. Найду ли вообще. А что она там сделала, чтоб его найти? — На работу устроилась, — он ответил и плечами пожал. — В кафе пошла официанткой работать. Мы же с тобой в кафе, поэтому я и вспомнил эту серию. Как на работу устроилась, так сразу и нашла. — Ясно, — сказал я и тяжело вздохнул. — Я тоже вообще-то работаю, только презрением никаким и не пахнет даже. — Да найдёшь ещё. Все находят. Она, тупая, разобралась, а ты что, не справишься, что ли? Состав на улице громко засвистел, прямо в кафешку нашу пробрался своим пронзительным визгом. Весь ростовский вокзал сотряс ночным воем и смолк. Люди за окном опять засуетились, понеслись с чемоданами по перрону, детей на руки хватали, громко перекрикивались и махали руками. — А давай в следующем году поедем в Иран? — сказал я и засмеялся. — Ты откуда эту шутку знаешь? — переспросил меня Тёмка удивлённо. — Это же из той серии, когда они в Старую Чушку отдыхать поехали. Да ведь? — Оттуда, да. Ты тогда в номере уснул, а мне скучно было, жарко, я телик включил, там повторы показывали. И запомнил. Помнишь, в письме тебе перед армией писал, что сам буду ходить и этот твой сериал цитировать? Тёмка молча кивнул и заулыбался. — Ну вот, — сказал я и плечами пожал. — Так в итоге и получилось. Он вытер моську салфеткой, пустую пластиковую тарелку в сторонку отодвинул и на спинку стула откинулся. Сидел и глядел на меня в вокзальной ночной тишине. А в окошке у него за спиной зелёная металлическая змеища пассажирского состава проплывала, паром взрывалась в разные стороны, гудела громко и скрипела, что аж земля содрогалась. — Наелся? — я спросил Тёмку. — Наелся, — ответил он. — Пошли покурим. Ещё немножко погуляем и в поезд. Из прохладного кафе мы с Тёмкой вышли на улицу. Ветер погиб, одна жара живая осталась, в каждом глотке воздуха поселилась и лёгкие сухостью обжигала вместе с вокзальной химией. Мы шустро перебежали через пути и поднялись наверх по облезлому железному переходу. На самую вершину вокзала залезли, дошли прямо до середины и уселись на холодные острые камни, ноги свесили между перилами и пальцы на ногах крепко сжимали, чтоб шлёпки не уронить на пути. — Как тут красиво, — Тёмка проговорил тихо. — Мгм, — я ответил ему и дымное облако в полёт выпустил над вокзалом. Прямо под нами состав проплывал, о шпалы скрёбся железной тушей, рогами искрил в проводах и жалобно надрывался в утробных скрипучих распевах. Фейерверком нас своим радовал, искрами нас подсвечивал и светом игрался на Тёмкином лице. Далеко-далеко уползал по железной дороге, в море металла и проводов навечно терялся, среди огней далёкой промзоны исчезал навсегда. Хоть мы и не очень высоко с Тёмкой сидели, всё равно кусочек Ростова отсюда видели. Монолитные башни в туманной летней дали, пыльные бетонные замки на фоне тёмно-синего неба с рыжими разводами у самого горизонта. Неужто ещё закат так виднелся? Полночь ведь, солнце уснуло давно. Или у них тоже тепличный комбинат так пылает, как у нас в Верхнекамске? День или ночь — круглый год разжигает небо пульсирующей оранжевой акварелью. Глазам тепло и уютно становится. Тёмка вдруг громко шмыгнул и тихонько заулыбался. Думал, я не замечу, думал, вопросы не стану ему задавать. — Чего ты? — я спросил его аккуратно. Он сидел и ногами болтал, чуть тапок с правой ноги вниз на пути не уронил. — Ничего, — ответил он мне. — Просто хотел сказать спасибо. Спасибо, что меня в эту поездку вытащил, что билеты нам купил. За то, что меня с собой взял. — Скажешь тоже, — я посмеялся с него. — Куда я без тебя, ну? Тебе тоже спасибо, заяц. — А мне-то за что? — За то, что поехал со мной. Ведь мог бы и не ехать. Я бы тогда один никуда не поехал. — Ладно, — произнёс Тёмка и плечами пожал. — Пожалуйста. Опять в небо уставился, опять в тёмно-синей гуаши облаков потерялся со своими ушами. Яркий белёсый шар вокзального огонька вдалеке рассматривал. А под нами снова поезд проползал, товарняк старый и ржавый, чёрным углём переливался в свете софитов. Железные своды над путями вдруг засверкали разными цветами, изумрудами и рубинами будто засияли, вспыхивали праздничной гирляндой под радостный звон и свист локомотива. — Домой хочу, — Тёмка произнёс тихо. — С тобой домой, к нам туда, на Декабристов. Хочу с тобой всю ночь опять прогулять, в квартиру прийти, под одеяло чтоб вместе. Телевизор смотреть и… Он тихонько посмеялся и на меня глянул неловко. — И чтоб ты пельменей нам наварил и меня угостил. Да? — Опять у тебя всё про жратву, да? — сказал я и по спине его хлопнул. — Ты точно наелся? М? — Да, наелся. — Раков в дорогу не будем брать? Или рыбу? Бляха, рыбу с тобой так и не нашли. Перрон справа под нами опять зашумел, муравьишками с чемоданами засуетился. Поезд обступили голодной стаей, по путешествиям и по дороге изголодались. Проводница дверью заскрипела и билеты у всех начала проверять. — Рано это всё… — я тихо проговорил и бычок об асфальт затушил. — Что? — Рано. Не в восемнадцать лет точно. Не должно так. Неправильно. — Ты про армию? — Тёмка переспросил меня. — Что? — я вдруг опомнился и на него посмотрел. — Ты про армию, что ли, говоришь? Ну, что в восемнадцать лет рано? Совсем ещё глупый и совсем и не вырос. Я заулыбался и по голове его тихонечко потрепал. — Да, Тём, — сказал и тяжело вздохнул. — Про армию… Про неё, да. Воспоминания детские наружу полезли, так надоедливо картинками вспыхивали перед глазами — то одно, то другое ярко в уме засветится. Я уставился взглядом в ночную вокзальную даль и заговорил: — Ты знаешь, Тём, так иногда хочется написать в «Дети-404». У меня же, можно сказать, с этого письма всё и началось. Мне же там, по сути, помогли. И после этого письма уже всё как-то более-менее наладилось, что ли, и душу свою родную ушастую нашёл. Тёмка скромно заулыбался, ещё сильнее ногами заболтал и ответил: — Так напиши. — Да напишу. И твою книгу там упомяну. — Не надо. Про себя только напиши. Ты лучше и интересней любой книги, понял? Ещё двое суток придётся с Тёмкой в поезде трястись, а так уже поскорее хотелось домой, к нам туда, на Декабристов. По Моторострою опять ночами прогуливаться, на часы не смотреть и ориентироваться по звёздам, как путешественники тысячу лет назад. Давно уже Моторострой наш убогий великой долиной для меня стал. — Я вот всё думаю, — сказал я ему. — Мы с тобой какие-то неправильные, что ли. Не бывает же так. Нормальные люди книжками умнеют, а мы с тобой… Про мультики треплемся. — Я же тебе объяснил, что это наша с тобой мифология, — он ответил мне. — В этом ничего плохого нет. Поэтому плюй на всё и давай по нашей с тобой мифологии жить? — Это как? — По мультикам, которые мы смотрели в детстве. Будем так же поступать, как нас там учили через все эти незамысловатые сюжеты и жизненные уроки. Как в мультиках про «Эй, Арнольда», про «Чокнутого» твоего любимого, как в «Приключениях Джеки Чана». Да господи, даже в «Дятле Вуди» столько всего было поучительного. Я немножко нахмурился и хитро его переспросил: — И чему ты у дятла Вуди научился? Башкой об дерево биться? — Нет. Он же всё равно был хороший, добрый. Всяких негодяев туда-сюда гонял, помнишь ведь? Вот мы с тобой в детстве сидели, смотрели эти мультики и на ус это всё наматывали. Понимали, как в жизни может выглядеть негодяй, какие у него будут мысли, слова и поступки. И теперь, когда мы уже взрослые, если негодяя вдруг встретим, то сразу всё поймём. Это такой уж пример, глупый, наивный, но всё равно ведь пример. Я с него посмеялся и сказал: — Да, Тёмка, пример. Какой ты умный у меня, я не могу. — Ну так что? — он вдруг спросил и посмотрел на меня с яркой улыбкой. — Пообещаешь мне? — Чего? — Пообещаешь мне, что мы с тобой будем жить по нашей с тобой мифологии? — Обещаю, — ответил я и руку его громко пожал, на весь вокзал хлопнул его дрожащей ладошкой. — Вот у нас с тобой такая, как ты говоришь, мифология была классная в детстве. Я просто иногда думаю: а после нас, у наших детей, у Ромки моего, например, какая мифология будет? Хорошая или плохая? Они ведь уже всех этих мультиков и не смотрят. Вот ты когда по телику последний раз видел «Эй, Арнольда» или «Приключения Джеки Чана»? — Нет, нет, это типичная ошибка всех поколений, — Тёмка ответил с умным видом, носил бы очки, точно бы их показушно поправил. — Думать, что, мол, вот, нынешняя молодёжь хуже той, которая была раньше. Нет, это неправильно. У Ромки и у ребят из его поколения тоже будет хорошая мифология. — Думаешь? — я спросил недоверчиво. — Думаю, — Тёмка усмехнулся. — Знаю, Вить. У всех есть и будет своя мифология. У него немножко другая, но всё равно хорошая. У него там свои мифы и легенды будут, свои «Эй, Арнольды», свои «Чокнутые», понимаешь? Вот потом вырастет и расскажет тебе. А ты ему про свою мифологию расскажешь. Будете сидеть и сравнивать, а потом придёте к выводу, что всё такое же, одинаковое. Я вдруг про любимый свой мультик из детства вспомнил, про «Землю до начала времён», перед глазами будто бы динозавры на миг замельтешили. — А это вообще нормально, ну, что я с детскими глупыми мультфильмами провожу какие-то параллели, пытаюсь чего-то там в философию ударяться, уроки какие-то извлекать? Это ведь всё с книжками надо делать, с Достоевским каким-нибудь или с этим, ну, который ещё в поле смеялся, — я вдруг защёлкал пальцами в беспомощных попытках вспомнить название книги. — Ну подскажи, Тём. Про мужика, который в поле смеялся, ну? Он на меня так недоверчиво посмотрел и осторожно спросил: — «Над пропастью во ржи»? —Да, да, — обрадовался я. — Точно, во ржи, да. Блин, он же типа во ржи, ну, среди поля, получается. Твою ж мать, а я думал, что он там смеётся, типа, ржёт. Тёмка вдруг сам надо мной заржал, громко и звонко, на весь вокзал. По сторонам опасливо огляделся, а потом на меня хитро покосился. — Совсем я у тебя тупой, да? — спросил я. — Да всё нормально. Я сам-то эту книжку никогда не читал. — Ты хоть название знаешь. — А толку-то? А насчёт твоего вопроса я тебе уже сказал. Нет ничего зазорного в том, что ты черпаешь мудрость в таких, казалось бы, заурядных источниках. Некоторые, вон, и про рожь, и про пропасть всю жизнь книжки дрючат, а так посмотришь на них — уроды уродами. — Тёмка вдруг прокашлялся и себя поправил: — Я имею в виду не внешне, а люди плохие. — Я понял. — Не живут так, как авторы в этих книжках учат своих читателей. Это даже какое-то лицемерие. — Помнишь, я год назад тебе говорил, что всё ещё свою великую долину не нашёл? — спросил я и посмотрел Тёмке в глаза. — Когда у нас на кухне утром готовили завтрак? — Помню, конечно. — Короче, походу, теперь я её нашёл. Он вдруг так ярко заулыбался и без софитов от счастья весь засветился, чуть-чуть поближе ко мне придвинулся и осторожно шёпотом спросил: — Правда? — Правда. — И где же она? Я усмехнулся и покачал головой, ведь так и знал, что ничего не поймёт и заставит ему всё разжёвывать. — В Моторострое, — сказал я. — Там у нас, на Декабристов. С тобой. Да и не только на Декабристов, а вообще, где бы мы с тобой ни жили. Переедем куда-нибудь в другую квартиру, так и великая долина туда же переберётся. Да ведь? — Тебе виднее, — Тёмка ответил и засмущался. — А какая она, Вить? Твоя великая долина? Хорошая? Я громко вздохнул и сказал: — Очень. Очень хорошая. Слов нет описать. — А у Литтлфута ещё листик был. Ну, который путеводная звезда. Помнишь? Компас его. А у тебя такой был? Я сжал кулак, кольцами сверкнул в свете вокзальных софитов и ответил: — Вот. Чем тебе не путеводная звезда? Да ведь? У него листик, у меня кольца. — В метафорическом смысле, да, — Тёмка закивал с умным видом. — Немножко наивно, клишированно, но почему бы и нет? В жизни много чего клишированно и наивно. Сам иногда задумываюсь и понимаю, что как в ситкоме живу. — А ты помнишь, как в разных версиях перевода звали Литтлфута? — спросил я и хитро заулыбался. — Там, по-моему, было три варианта. — Помню, конечно. Литтлфут, ну, как в оригинале. Потом Крошки-Ножки. И самое дурацкое — Мелколапка. Я посмеялся: — Да, Мелколапка. Самое дурацкое и самое милое. — я достал сигарету, по сторонам огляделся и тихонечко закурил, надеясь, что вокзальные шакалы в погонах ничего не заметят и до меня не докопаются. — Ты вот говоришь, что жизнь у тебя как ситком. А у меня как будто этот мультик. Ну, как «Земля до начала времён». Даже герои такие же. Олег — это Спайк. Тупой и жрать любит. Стас — это Питри. Такой же дурачок. А я Литтлфут, получается. — А я кто, Вить? Я посмотрел на Тёмку, сигарету губами зажал и потрепал его по голове. — Ты? А ты у меня заяц. — Зайца ведь в мультике не было, — он сказал расстроенно. — Зато в моём мультике есть. Всегда будет. — А Острозуб кто? — Кто-кто? — я пожал плечами. — Джимми твой. Знаешь, как меня в тот раз цапнул, когда я у твоей мамы ночевал? Зубищи-то у него какие, обалдеть можно. Тётка по громкоговорителю опять о посадке на скорый поезд объявила, снова вокзал пронзительным писком наполнился. Зелёные железные туши побежали по рельсам под нами и исчезли далеко-далеко, где вокзал как будто ещё не заканчивался, но зато город уже начинался. — Мне сегодня мама приснилась, — сказал я тихо и выдохнул дым. — Первый раз, представляешь? Никогда раньше не снилась. Сколько ни просил. — И что она? Что-то говорила? — Нет, ничего. Красивая такая сидела. Как будто на море с ней собирались ехать. А в шкафу форма висит. Вроде каникулы, а как будто в школу идти надо. Так ещё идти не хотелось, знаешь, прям кошмар. Совсем ничего не понял, — я посмотрел на Тёмку и тяжело вздохнул. — И почему ты такой спокойный после этого своего проигрыша тоже никогда не пойму. Извини, что напомнил. — Да ладно уж, — он ответил и ещё больше стал ногами болтать. — Я даже научился этому радоваться, какие-то положительные моменты находить. — Это как? — Да не знаю, как объяснить. Ладно, попробую. Помнишь, в «Земле до начала времён» сцена была, когда… — он вдруг немножко замялся, с силами весь собрался и продолжил: — Когда у Литтлфута мама умерла. Он ходит, грустит. «И остался он в этом мире один-одинёшенек», как сказали в моём любимом переводе. Я посмотрел на Тёмку, на его сверкающие родные глазки в переливах холодного света, парочку мокрых кристалликов поймал в его задумчивом взгляде и шёпотом ему ответил: — Помню. А Тёмка продолжил: — Он потом ещё к тени подбегает, думает, что это его мама. А это его тень. А потом он лежит рядом с гнёздышком маленьких летающих птерозавриков, которые вишню едят. И один птерозаврик к нему подходит и… видит, как он грустит, и вишню ему даёт. На, мол, покушай, не грусти. А Литтлфут не ест. Помнишь ведь? Сижу, слушаю его и чувствую, как сигарета уже до самого корня сгорела, надо хотя бы пепел стряхнуть, а рука будто боится шелохнуться. — Помню, — сказал я. — И вот даже эта сцена, Вить, маленькая такая, глупая немножко, очень-очень простая. А она меня столькому научила. Я же раз двести этот мультик смотрел, когда мне было шесть лет. Так всё и запомнил. Что нужно помогать, если кому-то помощь нужна. Если видишь, что кто-то грустит, если видишь, что кому-то плохо. Как Литтлфуту. Понимаешь, да? Вишенку протягивать всегда нужно. Этому и научился. И пусть жизнь меня крутит-вертит как хочет, а я всё равно так буду поступать. Понял? Тёмка вдруг рукой махнул и сам над собой посмеялся: — Ладно, чушь какую-то опять сморозил. — Нет, Тём. Не чушь. — я накрыл его руку краешком олимпийки, свою ладонь под неё просунул и аккуратно и незаметно для проходящих мимо людей его погладил. — Ты у меня, значит, тот птерозаврик? Да? — Не знаю, — он засмущался. — Тебе виднее. — А я Литтлфут? — Нет, — сказал Тёмка и резко дёрнулся. — Прости, я не это хотел сказать. — А кто я? — Нет, нет, точно не он, Вить. У него же… мама… я не хотел, прости. — Да. Мама у него умерла. Правильно. А у меня нет, что ли? Он голову опустил и тихо шмыгнул: — Просто нехорошо так сравнивать. Прости, я правда не хотел. — Нет. Ты всё правильно говоришь. Свою правду ушастую рубишь. Так только ты можешь, и никто больше. Он под олимпийкой ещё крепче мою ладошку сжал, дрожью своей поделился и сказал: — Это те самые поучительные моменты, которые лекций тебе не читают. Которые учат и с нами по-своему разговаривают. Которые на всю жизнь в сердце прописываются. — Вот про это в своей книге и напишешь. Ты ведь будешь вторую писать? — Не знаю. Может быть. А про что? Про себя-то уже всё, что можно, написал. Про тебя было бы интересно, но… — он немножко прокашлялся. — Про тебя только ты сможешь хорошо написать. Подумай об этом, ладно, Вить? Ты мне всё накидай, расскажи, мысли там свои, идеи, истории. А я тебе помогу оформить. Я засмеялся: — Правда, что ли? И что, тоже будешь там от моего имени, от моего первого лица петь оды панелькам и нашему району? Будешь писать, как там заря расплескалась в отражении скелетов скамеек? — Ну Вить, — Тёмка разнылся, а сам всё равно засмеялся. — И как ведь загнул, а. «Скелеты скамеек». Я, когда прочитал, чуть со стула не упал. Подумал, чего? Это как так вообще? — Я просто пытался всё это романтизировать. — А то я не понял. — Все эти наши подворотни, в которых мы выросли. Про красивое-то скучно писать, про красивое любой дурак сможет. Про лазурные берега Франции, про Альпы, про итальянскую Ривьеру, и как там двое познакомились. Господи, да там во всех этих местах такая романтическая атмосфера, что хочешь не хочешь, а влюбишься. В обоссанный столб даже влюбишься. Я мог бы и про Америку написать, я же там жил. Тоже будет красиво и пафосно. Написал бы, как там герой прогуливался по пляжам Санта-Моники с бокалом вина и с претенциозным видом размышлял о том, как он во Франции познакомился с тем молодым человеком, а потом они с ним ели круассаны и разговаривали про Баха, Бетховена, Моцарта. Потом пошли к нему в шикарный номер в отеле, который называется как-нибудь типа «Лё Жульен Де Пари», и там читали древнегреческие трагедии в оригинале. Я посмеялся над ним и сказал: — Тём, тебя куда понесло-то, а? А он и не думал останавливаться, специально дурацкий смешной голос сделал и начал кривляться: — Жю-жю-жю, мон пуа. А помните, мюсьё, как мы с вами загорали на пляже в Ницце, когда я приехал на ту известную «ле конференсион» учёных-философов-лингвистов и аналитиков субатомных частиц? Ну, ту самую, мюсьё, где я ещё хвастался, что разговариваю на пяти языках и занимаюсь редким и экзотическим видом спорта, который показывают в три часа ночи на двухсотом кабельном канале? Сам от себя такого не ожидал и стал ему подыгрывать, тоже голосом начал кривляться: — Конечно помню, мон шэр. Это ведь там я вам рассказал о своём шикарном отпуске в Швейцарии, где мы проводили раскопки древних статуй с маленькими пиписьками. Тёмка неловко захихикал в кулак: — Вить, в Швейцарии вроде таких статуй не находили. Это в Италии или в Греции. — Да пофиг мне, — ответил я и выкинул бычок. — Чего ты ещё от быдла ожидал? Никакой душевной утончённости у нас с тобой нет. Ты только это, рыгать тут не вздумай, ладно? — Не буду, — застеснялся Тёмка и тихонько хихикнул. Над вокзалом опять мелодия зазвенела, и приятный женский голос объявил: — Уважаемые пассажиры, продолжается посадка на поезд номер двести девяносто три «Анапа — Верхнекамск». Нумерация вагонов с головы поезда. Я хрустнул коленями и поднялся, штаны сзади отряхнул и Тёмке протянул руку. — Уже уходим? — он спросил, глядя на меня снизу. — Минут сорок ещё ведь будем стоять. — В поезде лучше посидим, — я ответил ему. — Готов, что ли? — К чему? — К тому, что поедем домой. Он уронил задумчивый взгляд и замолчал. Сгорбился весь и не шевелился, ногами тихонько болтал над железной дорогой. — А мы в следующем году так катнём куда-нибудь? — Тёмка спросил меня осторожно. — В Иран? — съязвил я. — Ну Вить. — Когда захочешь, тогда и катнём, — я ответил ему и плечами пожал. — В любое время можем катнуть. — Мы же… Мы же так не в последний раз, да? Мы же ещё так будем? Будем ведь? Смешной и глупый. А такие вещи правильные говорит, самые точные струны души задевает, ни одной ноты фальшивой, всё строго и чётко. Как у солдата. У солдата глупого и ушастого. Я руку ему протянул и сказал: — Будем. Будем, конечно. Вставай давай. Пошли. Он схватил меня за руку и поднялся. Ногой вдруг случайно застрял между перилами и тапочку одну уронил прямо на крышу товарняка. Она прямо на угли приземлилась и в ту же секунду исчезла в их чёрном море, чёрной резиной слилась с чёрным месивом. — Так, пошли-ка отсюда, — сказал я, придерживая Тёмку за одну руку. — Пока нас менты не забрали. — За что? — Сидим тут с тобой, тапочками на пути сыпем. На-ка. Я отдал ему свой правый тапок, он в него ногу засунул и через переход вместе со мной зашагал. А я одним носком ступал по холодной земле, каждый камешек кожей ощущал. — Извини, — Тёмка сказал негромко и посмеялся, глядя мне под ноги. — Хочешь, я тебе отдам, а сам в носках пойду? — Иди уже, господи. А то ещё и эти уронишь.***
Дверь купе громко треснула и опять заточила нас в духоте, в соевых ароматах лапши и запахе биотуалета через стенку. Я похлопал по пыльной решётке кондиционера над самым окошком и рукой провёл по наклейке со снежинкой рядом со знаком с перечёркнутой сигаретой. — Не-а. Не пашет, — сказал я Тёмке. — Когда поедем, тогда и заработает. — Да ладно тебе, — он сказал мне и вжался в подушку. — Садись пока. Отдыхай. Тётка за окном совсем не смолкала, трещала в динамиках почти что без умолку, голосом своим звенела после короткой мелодии. Люди после каждого её объявления будто ускорялись, будто быстрее двигаться начинали, колёсами чемоданов шустрей крутили. Тело колбасило от какой-то фантомной качки. Вроде лежишь, в потолок железный смотришь, а чувствуется, будто по волнам скачешь, будто поезд по рельсам плывёт. А за окошко посмотришь — на месте стоим, Ростов-на-Дону вдалеке где-то виднеется за забором и тётка без остановки всё трещит и о посадках и отбытиях поездов всем сообщает. Тёмка зашелестел конфетой в розовой упаковке и кофе две ложки насыпал из стеклянной банки. — Не уснёшь ведь, — сказал я ему и краешек футболки своей приподнял, чтоб обдуться немножко. — Два дня ещё трястись. Выспимся. — Всё равно здесь у нас лучше, чем когда я из армии ехал. — Это понятно, — усмехнулся Тёмка и откусил шоколадную конфету. — Там плацкарт, жара, куча народу. — Мгм, — я промычал и выключил настенный светильник над головой. — Едут, ржут, галдят и воняют на весь вагон. — Яйца, что ли, варёные едят? — Яйца, ага. Тушами своими воняют, чего уж ты прям. Лучше б едой воняли. — Я бы никогда не смог так, как ты. Я лёг на живот, руку под подушку засунул и на Тёмку хитро посмотрел. — Что не смог? — я спросил его. — Всю жизнь вот так. По кадеткам, по армиям. Точно бы не выдержал. — Выдержал бы. Если б меня мама тогда в кадетскую школу в пятом классе не отправила, я бы то же самое говорил. А если б тебя отправили, то и ты бы привык. Тут уж как случай подвернётся. Он схватил гранёный стакан в железной подставке, к двери подошёл и застыл, схватившись за ручку. В зеркало посмотрел на своё лицо в изумрудном полумраке вокзальных огней и недовольно нахмурился. Мордой тихонечко фыркнул и голову опустил, будто стыдился чего-то. Сам в себя будто тихо плевался, взглядом боялся встретиться с собственным отражением. — Мне вот случай не подвернулся, — Тёмка сказал тихо. — А тебе прям так хотелось? Чтоб подвернулся? — Не знаю, — он ответил и плечами пожал, на меня посмотрел исподлобья. — Хотелось бы попробовать, посмотреть, а… человека никогда рядом не было подходящего. Чтобы всё показал, чтобы пример какой-то подал. Ты тогда правильно сказал, Вить, я и вправду тепличным растением каким-то вырос. — Ну-ка прекрати, — я строго сказал ему. — Я никогда такого не говорил. — Ну, по-другому как-то сказал. Тогда на балконе. Перед самой армией. — Тём. Ты вроде кофе хотел себе заварить. Иди к титану, ладно? Приходи и… И я замолчал. В глаза его сверкающие посмотрел, в тихие и спокойные, в испуганные даже какие-то. А сам сидел и молчал, в подушку вжался потной спиной и громко вдохнул душный воздух. — Приходи, — сказал я. — И мультики будем смотреть. Понял? Он схватился за ржавую ручку, громко напрягся и открыл дверь. Меня одного в купе оставил: то ли обиделся, то ли просто за кипятком ушёл, вернётся сейчас и опять со мной заговорит и больше дуться не будет. Не будет мыслями дурацкими себя пожирать. Я достал из сумки портативный DVD-проигрыватель и поставил на стол рядом с полиэтиленовыми пакетами с печеньями. К лапшичной вони ещё и аромат дешёвого пластика присоединился. Душный воздух горелым запахом коробок из-под дисков весь заискрился. Горький, противный, а в мозгу всё равно приятно и сладко становилось, воспоминания наружу всплывали. Когда по рынку с ребятами шастали, мультики и фильмы всякие искали. Двадцать штук на одном диске. В шакальном качестве и со звуком как из толчка, а всё равно покупали, домой тащили, ещё и радоваться умудрялись. Тёмка ногой в дверь постучался. Я открыл ему и кружку с кипятком у него сразу выхватил, не дай бог ещё уронит, ошпарится. Руки и без того дрожат, а со стаканом ещё сильнее. Дешёвым кофе так сразу запахло, аромат туалета слегка перебился. А дисками всё равно воняло, Тёмка носом тихонечко дёрнул и на моё место уселся, стал коробки перебирать и обложки разглядывать. — «Смывайся», — он прочитал с улыбкой, держа в руках коробку с крысами на обложке. — Я раз тридцать этот мультик смотрел, когда мне лет десять было. Там Ургант с Чуриковой так классно Роди и Риту озвучили. Помнишь? Я сел напротив него, схватил шершавую надорванную коробку и плечами пожал. — Что-то помню, да, — ответил я. — Там поющие какие-то червяки вроде были? — Да, — сказал Тёмка и засмеялся. — Я года четыре назад с местной газетой для подростков ходил на пресс-конференцию в «Комсомольскую правду», в наше верхнекамское отделение. Туда Чурикова приезжала. Ей все вопросы задавали про журналистику, про какие-то её медийные проекты. А я знаешь, что спросил? Я посмотрел на него с довольной ухмылкой и ответил: — Ну догадываюсь. Что спросил? — Спросил её, будет ли она ещё какие-нибудь мультики озвучивать? — А она? — Не помню уже. Сказала, что ей понравилось, что было прикольно. Рассказывала, что как-то полетела куда-то на самолёте, а там сидит ребёнок и на планшете мультик смотрит. «Смывайся». А там её голос. И она тогда поняла, как же это всё-таки круто, что детям нравится, что её голос постоянно кто-то слушает. — А ещё она в одной серии «Счастливы вместе» снялась, — добавил я и с видом важного знатока скрестил руки на груди. — Саму себя играла. В серии, где Гена… И Тёмка меня перебил: — Где Гена стал продавать ретро-обувь из восьмидесятых. Да, да, я помню. А ты-то откуда… И замолчал. Замер с вонючей треснувшей коробкой в руках, на меня смотрел мерцающими глазками, бархатным зелёным вокзальным светом сиял. — Погоди, — сказал он шёпотом. — Ради меня, что ли, это всё смотришь? До сих пор? Учишь это всё? Все эти серии, шутки запоминаешь? — Нет, — сказал я и помотал головой. — Ну, то есть, да. Частично. Само как-то запоминается, понял? Это же ты, это же… Слова совсем потерялись, будто из башки выскочили и в кипяток с дошираком нырнули в соседнем купе. Я схватил Тёмку за руку, а ладонь у него такая холодная-холодная оказалась, прямо лёд. Хоть и жарища в поезде, хоть и кипяток в руках держал пять минут назад. Всё равно весь холодный, всё равно весь дрожал испуганно. — Это же всё часть тебя, — я ответил ему шёпотом. — И если уж никак эту дурость от тебя не отодрать, то придётся с ней как-то смириться, придётся потакать, лелеять придётся. Поддерживать. Вот я и… пытаюсь. Тёмка головой помотал и ярко заулыбался. Ещё крепче ладонь мою сжал и затрясся сильнее. Застеснялся как будто немножко своей дрожи и испуганный взгляд увёл в сторону. — Плохо выходит, да? — я осторожно спросил его. — Нет. Лучше, чем… Да никто так не делал, Вить. Чтоб ради меня и всю эту херотень смотреть из моего детства. Это только ты. Только ты так можешь. — Ты ведь знаешь, почему, да? — Да. Знаю. Я погладил его по щеке и тихо произнёс: — Или тебе сказать? Разжевать всё, как ты любишь? — Не надо. Я понял. Не глупый уже. Он бросил «Смывайся» в кучу к остальным дискам и опять замолчал. Дрожащей рукой взял стакан с кофе, подул тихонько и сделал глоток. — Мы два года уже вместе, — сказал Тёмка и кофе поставил на стол. — Больше даже. А всё равно какие-то неловкие откровения всё время проскальзывают. Откуда? Как это вообще возможно? — Не знаю, заяц, — ответил я и пожал плечами. — Я мало чего в жизни понимаю, но мне кажется, потому что это всё по-настоящему. Не вымученно и не придумано. Два года, пять, десять лет. Сколько ни пройдёт, а я тебя всю жизнь, как ушастую книгу, буду читать. И удивляться буду, и продолжения ждать. И страницы перелистывать с интересом. — И как? Занятное чтиво? — Да как тебе сказать? — ухмыльнулся я. Я прижался спиной к самой стенке, Тёмку приобнял и по мокрой шее его погладил. Потный весь, горячий, а шея холодная, липкая. Ко мне крепко-крепко прильнул и на грудь мне лёг, каждый удар моего сердца всем телом слушал. — Так уж, пойдёт, — я ответил ему. — Иногда повествование провисает, на месте топчется. Герой какой-то картонный местами. Глупый. А уж мужика-то себе нашёл, ой… И я тихонечко присвистнул и рукой махнул. — Твоя любимая книжка? — Тёмка спросил меня. — Мгм, — ответил я и ладошку его холодную поцеловал. — Любимая, да. Наше купе разожглось мягким белёсым сиянием. Портативный проигрыватель на столе был нам камином, сердцем домашнего уюта колотился в далёких чужих краях посреди лент железной дороги. Теплом заляпанных старых дисков нас согревал на казённых пыльных простынях. Я лёг у самой стенки, а Тёмка прямо передо мной устроился, плотно ко мне прижался, рукой моей тяжёлой окутался и в ладонь мою вцепился своими холодными пальцами. Тихо и спокойно дышал, потом, как я, обливался, а всё равно теплом моим грелся, а я — его теплом. Я подул ему тихонько на шею, и Тёмка вдруг плечами задёргал. — Ещё подуть? — я спросил его шёпотом. — Можно, — он тихо ответил мне. — Так жарко. — Скоро тронемся, полегче станет. Потерпи. Маленький экран DVD-проигрывателя запестрил родными красками в изумрудном полумраке вокзальных огней. Крохотным окошком в наше с ним детство открывался на холодном грязном столе. Коричневая псина забегала перед глазами в компании родных героев. — Снова Скуби-Ду мчится во всю прыть, тайны он спешит раскрыть… — пропел голос в заставке. Я прижал Тёмку покрепче и почувствовал, как он бесшумно заулыбался, нос почесал дрожащей рукой и схватил меня за ладонь. За окном громко зашипел пассажирский состав, облаком пара дыхнул в нашу сторону и неспешно уполз в ночную неведомую даль. — Знаешь, чему меня Скуби-Ду в детстве научил? — Тёмка спросил шёпотом и по руке меня погладил. — Что это люди на самом деле настоящие чудовища? — предположил я. — Нет, это и так понятно. Я про другое. — Про что же? Опять меня в руку поцеловал, всё так же крепко за ладонь мою держался и громко вздохнул. — Про что, Тём? — Я всё детство этот мультик смотрел. Каждый день после школы по СТС его ждал. И в летние каникулы тоже, когда не учился, когда целыми днями во дворе с Сёмой гуляли. Я просто в какой-то момент понял, что мы все, вот прямо каждый человек, каким бы ничтожным и бесполезным он ни был, всегда будет где-то чем-то кому-то полезен. Принесёт пользу в общее дело. Понимаешь, да? Как Скуби и Шэгги. Я тихонечко посмеялся у него над ухом и молча кивнул. — Не смейся, Вить, — ответил он мне. — Сам вот подумай — Скуби и Шэгги в каждой серии ничего совсем не делают, только жрут постоянно, по всяким местам без дела шатаются. Опять же, чтобы найти что пожрать. Абсолютно бесполезные персонажи. Согласен? Я пожал плечами. — Наверно, — ответил я. — Бесполезные, ещё какие. Но без их неуклюжести не поймаешь монстра. Без их желания пожрать они бы не становились наживкой для монстра, и опять же, никто бы этого монстра никогда бы и не поймал. Такой, знаешь, тупой, но правдивый и очень важный посыл. — В чём же? — Ну как это в чём? — усмехнулся Тёмка. — В том, что мы все нужные и полезные. В разумных пределах, конечно. Что каждый из нас в какой-то ответственный момент, так сказать, засияет, выручит всех и окажется нужным. Нужным окажется, Вить, понимаешь? Даже всякие бесполезные неуклюжие ребята. Как Шэгги и Скуби. И как я, например. — Замолчи, — я зашипел ему над ухом и руку его ещё крепче сжал. — Опять ты начинаешь, да? Сколько раз тебе уже говорил. — А чего, Вить? Что я не так сказал? Это ведь не только у нас в России так, это везде. Я вот когда в Мексике был, когда мы с Марком и его церковью в этот благотворительный лагерь в Мехикали ездили, там пастор выступал перед толпой с проповедью. И во время проповеди спросил, типа, вот есть в лодке пять человек. Один плотник, один военный, один рабочий, один автомеханик, другой повар, а пятый — режиссёр. Клипы там всякие делает, фильмы. — И чего? — Ничего, — он ответил и тяжело вздохнул. — Сказал, что лодка вдруг начинает тонуть. И велел нам посовещаться друг с дружкой и выбрать, кого на лодке оставить, кто полезный, кто сможет чем-то помочь, а от кого можно избавиться. Кто меньше всех нужен. От кого меньше пользы, кого выкинуть для общего блага? И знаешь, чего, Вить? Тёмка тихонечко шмыгнул и намокшие глаза протёр о потную наволочку. — Ты вот сейчас опять скажешь, что я ною, — он тихо сказал. — Но я тогда стоял там и подумал, что все всё поймут, что все догадаются, в чём прикол этого вопроса у пастора. Но нет. Люди стали отвечать, по одному человеку из каждой группы. И все, Вить, ну большинство точно, сказали, что надо избавиться от режиссёра. Что он обуза, что он ничем в тонущей лодке помочь не сможет. Он вдруг засмеялся и шмыгнул ещё разок. — Нет, я понимаю, конечно, согласен, — сказал Тёмка. — Режиссёр в тонущей лодке чем поможет? Ничем, конечно. И пастор потом сказал, что вот бог, он никого не выкинет. У него нет ненужных и неважных людей, нельзя людьми так размениваться. И я понимаю, эта его мудрость такая вся простая, банальная, слащавая и подана через призму его религиозного причинга. Да плевать, знаешь. Вообще наплевать, под каким углом и как она подана. Главное, что это правда. Все они, все эти люди, все эти светлые и добрые христиане сидели и думали, от кого же избавиться, чтобы возу было легче? От какой такой обузы. И кого этой самой обузой объявить. А я, как дурак, когда вопрос услышал, наивно подумал, что они всё сразу поймут, что догадаются, в чём подвох. Не поняли ни хрена. То ли я один такой умный, то ли они все какие-то сволочи тупые оказались. — Ну, Задорнов же предупреждал нас про американцев, — сказал я и посмеялся. — Помнишь, да? — Да перестань. Нормальные они, абсолютно такие же. Наши бы люди точно так же ответили. Ты же понимаешь. — Да, — ответил я и погладил его по плечу. — Понимаю. — А потом сидят и рассказывают про добро. А какое добро, если вы внутри такие сволочи? И вроде бы, знаешь, все уже давным-давно на одних и тех же мультиках растём, на сказках, на фильмах. А всё равно, как об стенку горох. Вот, допустим, мораль у мультика какая-нибудь простая и дурацкая, типа, «не суди книгу по обложке». Типа внутри человек может оказаться хорошим, когда ты его узнаешь. Да? — Допустим, — сказал я. — И чего? — А толку-то? В итоге мы вырастаем на этой морали. И судим по обложке. И ничего зазорного во всём этом не видим. И всё, чему нас эти мультики и сказки учили, уже позабыли. Детям своим потом какие-то житейские мудрости с претенциозным видом затираем, а сами по ним жить не умеем и не пытаемся даже. И не живём. Пиздабольство одно сплошное. Я тихонько треснул его по губам. — Не ругайся, — я сказал строго. — Нет, ну ты ведь согласен, да? Я ведь правильно говорю? — Наверно. Я просто с таким не сталкивался. Земля опять загромыхала за окном, треском и громом взорвалась. Ещё один поезд мимо нас проезжал, быстро и громко нёсся в ночной духоте, янтарными огнями своих вагонов наше купе освещал. Всё купе пушистым рыжим бархатом залило, шумно и ярко светом везде заискрилось. Тёмка негромко хихикнул и сказал мне: — Ты вот меня сегодня спрашивал, чем этот вокзал такой особенный? Этим и особенный. Атмосферой своей. Смотри, на какие откровения нас сегодня вывел. — Да уж, — ответил я и погладил его по ладошке. — Опять тебя на размышления прорвало. Любишь ты вот так поболтать, да? — Если только с тобой. С кем ещё-то мне так разговаривать? Слушать никто и не будет. — Я всегда буду, — сказал я и опять его холодную ладошку сжал крепко. — Понял, да? Всегда буду слушать. Болтай хоть весь день, слышишь меня? — Слышу, — он ответил и довольно заулыбался. — Знаю, что будешь слушать. И я тебя слушать буду. Только ты ведь особо не болтаешь. У тебя слова из зарплаты вычитают, что ли? — Не знаю. Просто не хочу показаться глупым. Нет, не так. Боюсь показаться глупым. А ты не боишься. Храбрый заяц-болтун. М? Ты заяц-болтун у меня? Я защекотал его, руками под футболку залез и пальцами пробежался по потной спине. Тёмка резко задёргался, громко взвизгнул от смеха на весь вагон, аж в ушах зазвенело от его голоса. — Всё, всё, Вить! — он взмолился сквозь смех. — Люди в вагоне спят, ночь уже, ну! Я успокоился и опять его крепко обнял, в мокрую солёную шею его тихо чмокнул. — Сам-то спать ещё не хочешь? — спросил я. — Нет. Скуби-Ду ведь ещё смотрим. И жарко. — Жарко, да. Сдохну щас. Я вскочил с нашего места и потянулся, костями громко захрустел на всё купе. — Я пойду в тамбуре быстренько курну, ладно? — я сказал Тёмке. — В тамбуре? Ещё же стоим, нельзя вроде курить? — Да там проводник додик какой-то очкастый, — ответил я и махнул рукой. — Будет выёживаться, я… — Чего? — спросил Тёмка и на меня посмотрел с любопытным прищуром. — Чего ему сделаешь? Погрозишься избить? Спросишь его, где служил? Нигде, наверно, он же додик. Да? Совсем меня засмущал. Руки сами за сигаретами потянулись в кармане олимпийки, а плечи, будто не слушаясь, сами съёжились в тихом оправдании. — Да нет, чего ты сразу? — ответил я. — Я имел в виду, что просто с ним нормально договоримся. Ой, да не будет там никого, никто не заметит. Я быстро. Тебе чаю налить? — Не надо. У меня ещё вон кофе стоит. В коридоре с проводником я всё-таки встретился, пересёкся с ним взглядом в сверкающих толстых очках, он подозрительно на пачку сигарет в моей руке покосился. Ничего мне не сказал и чёрными брюками зашуршал в другой конец вагона. В тамбуре чуть-чуть прохладней, едва ли заметно. Туалетом воняло, тухнущей мусоркой напротив и ржавым металлом. И так духота, а сигарета ещё больше всю мою тушу разжигала, и без того сухой жаркий воздух совсем раскалённым делала. Ветер только приятно в окошко уличную прохладу задувал, прям по потной шее скользил холодным языком. В тамбур вдруг женщина в домашнем халате зашла, дверью громко хлопнула, запах моих сигарет учуяла и поморщилась. — Молодой человек, — сказала она вежливо, но строго совсем немножко. — У нас грудной ребёнок в купе. Вы здесь курите. Поезд на месте стоит, весь дым туда к нам идёт. — Извините, — я тихо ответил ей и сигарету о железный подоконник затушил. — Я как-то не подумал, думал, что в вагон не доходит. — Ещё как доходит, — сказала она и тихо прокашлялась. — Вы хоть подождите, пока поедем, хоть на улицу всё будет выдувать. — Да. Извините, правда. Я больше не буду. — Вы докуда едете? — спросила она и меня с ног до головы осмотрела, по-странному улыбаясь. — До Верхнекамска. — У-у-у. Далеко. Мы утром уже в Воронеже выходим. Потом без нас покурите. Опять дверью скрипнула и ушла, одного меня оставила в прокуренном тонком тумане. Когда с мамой последний раз на море ездили, она так же, помню, к пацанам каким-то выходила и орала на них, что курят прям у нашего крайнего плацкарта, детей её травят. Меня травят и мальчика Сашку, который со своей мамой Настей до самого Верхнекамска из Анапы ехал. Сашке в санаторий какой-то путёвку давали, как ребёнку-инвалиду. Моего возраста был, тоже десять лет, а сам меня ниже почти на две головы. Будто не десять лет, а семь или восемь. Тоже тогда с долгой стоянкой застряли, здесь же, в Ростове-на-Дону, выходили воздухом подышать, с Сашкой побегать. А ему бегать нельзя, ноги были кривые. После аварии какой-то или, может, с рождения, не помню уже, мелкий тогда был, такие детали плохо запоминал. — А вон пошли до вон того киоска добежим, кто первее? — говорил я ему и пальцем показывал на киоск Горпечати. — Давай! — Сашка отвечал и кепку на голове по-странному поправлял неровными пальцами. Я с места срывался и нёсся вдоль по перрону, только вой ветра и слышал в ушах. Чуть ли не у самого конца поезда останавливался, оглядывался назад и видел вдалеке Сашку, как он неловко ковылял у нашего вагона и радостно улыбался. И я улыбался, смеялся даже, довольным смехом давился оттого, что обогнал, гордился, какой я крутой и быстрый. И опять нёсся сломя голову, обратно добегал до нашего вагона. На Сашку налетал как ненормальный, чуть с ног его не сшибал. — Я первей прибежал! — я хвастался перед ним. — Ты вот даже бегать так быстро не можешь! А я умею, у меня талисман кролика есть! Талисманы эти. Из нашего с Тёмкой любимого мультика «Приключения Джеки Чана». Герои в мультике собирали двенадцать талисманов, по одному на каждый знак китайского гороскопа, чтобы древнего злого дракона Шендю оживить, который в статую превратился, потому что эти свои талисманы все растерял. У каждого камешка своя особая сила была, способность волшебная. А талисман кролика своего обладателя наделял бешеной скоростью, даже галапагосская черепаха с ним быстрее звука забегала. — А где он у тебя? — Сашка меня спрашивал. — Талисман кролика? — Он дома у меня лежит, мне мама его брать сюда не разрешает. Я поэтому быстро бегать могу, видел, как я до вон туда вон добежал? — Видел. А дашь потом мне талисман кролика? — Не-а, — я отвечал ему и начинал громко смеяться. — Тебе талисман лошади надо будет. — А почему? Я кролика хочу. — Нет, талисман лошади тебе надо. Потому что мне мама сказала, что ты болеешь. Талисман лошади в мультике умел исцелять. От любой болезни, даже от самой страшной. Сколько раз потом в жизни хотелось этот талисман заиметь, сколько бы всякой боли с ним удалось избежать. Сашке бы точно дал, если бы только и вправду эти талисманы у меня были. Где он сейчас, Сашка этот? Кто ж его знает. Мама, может, и знала, фамилию хотя бы помнила. Так бы, может, хоть как-то его смог найти. А без неё не получится, каждого Санька в Верхнекамске бегать-проверять не смогу. С талисманом кролика только смог бы. — Ты зачем Сашу обижаешь, игрушки ему играть какие-то не даёшь? — мама спрашивала меня, когда стояли рядом с титаном и кипятком лапшу заваривали. — Я не обижаю! — я оправдывался перед ней. — Какие я ему игрушки не давал? Мы с ним даже не играли вообще-то в игрушки! — Не знаю, мне мама его сказала, камень ты ему какой-то не дал. М? Камней, что ли, зажмотил? Говна всякого на путях насобираешь, а потом тащишь. Там грязища одна, туда туалеты смывают, а ты камни собираешь. И даже Саше не мог камушек один подобрать, который он хотел? Тебе одному мало, что ли? И голову опускал виновато, стыдливым взглядом терялся в красной пыльной ковровой дорожке. И ведь не скажешь ей, не объяснишь, что это всё дурость была какая-то, дурость детская и тупая, что не было никаких камней, и талисманов никаких не было, и что просто так ему наврал, чтобы похвастаться. Потом спать с ней ложились в нашей боковушке у туалета, она одеялом меня накрывала на верхней полке, по голове гладила и успокаивала на ночь, что рядом будет и без меня на станции выходить не станет. Чтоб поезд, не дай бог, без неё не уехал. — Мам? — я спрашивал её шёпотом. — Чего? — Я тоже хочу, как Сашка, чтобы с тобой в санаторий поехать. Чтобы нам тоже в санаторий билет дали. — Тьфу ты, господи, по брылам щас как дам! — огрызалась она. — Замолчи ещё! — Почему? — Всё, спи давай. Даже не заикайся больше про это, понял? — У меня горло немножко царапает. — Ну, молодец, всё. Накликал, да? Языком натрепался? По перрону весь мокрый набегался? Лежи, градусник достану. Доставала градусник и температуру мне мерила. Потом уже к утру разболелся, всю дорогу до Верхнекамска сопливил и дрожал от холода под двумя тёплыми одеялами. Сейчас зато не холодно, жарко наоборот. Всё тело жарилось в железной бочке на колёсах, а прокуренная футболка прилипала к потной коже. Когда я вернулся в купе, Тёмка лежал на боку и дрых. Проигрыватель даже не выключил, прям так и уснул в ярких красках родного мультика. Весь мокрый лежал, тёплый и потный, воздух в купе ещё сильней, чем в коридоре, накалялся, совсем дышать было нечем. На миг мысль промелькнула всё выключить и к себе на место аккуратно лечь спать. Только я к столу подошёл и рукой потянулся к чёрной пластиковой кнопке на проигрывателе, как Тёмка тут же глаза открыл. — Я смотрю, — пробубнил он слюнявым ртом. — Ложись рядом. Покурил? — Да. Покурил. И опять за спиной у него лёг, к себе крепко прижал и своей мокрой футболкой с его сцепился на горячей пыльной простыни. — Когда уже поедем, а? — жалобно прохрипел я и лоб вытер мокрым вафельным полотенцем. Поезд в ту же минуту будто нытьё моё услышал, громко загрохотал металлической тушей и тронулся с места. Ростовский вокзал за окном тихо поплыл, люди с чемоданами быстрей побежали по перрону, и наше купе вспыхивало яркими огнями. Рубиновым, изумрудным и жёлтым бархатом светилось под мельтешащими за окном фонарными столбами. — Вон, пожалуйста, — сказал Тёмка и посмеялся. — Вот и поехали, прям как ты и хотел. Да, Витюшка? Повернулся ко мне и в нос меня быстро чмокнул. Я вдруг оцепенел в рокоте вагонной обшивки. Мир вокруг весь затрясся, куда-то вперёд побежал, а разум весь затопило одним его маленьким словом. — Как ты сказал? — я переспросил его тихо. — Я сказал, что мы поехали, прямо как ты и хотел. — Нет, нет. Назвал меня как? Тёмка на меня опять обернулся и ответил: — Витюшка. — Точно. А ты откуда знаешь? — Чего знаю? — Откуда знаешь, что меня мама так называла? Тёмка выбрался из-под моей руки и опять на меня посмотрел, весь нахмурился и заблестел глазами в свете вокзальных фонарей за окном. — Я вот только сейчас это от тебя впервые в жизни услышал, — ответил он монотонно. — Правда, что ли, называла? — Да, — тихо ответил я. — Витюшкой называла. Нет, ты точно не знал? — Не знал я, говорю же тебе. Чего ты? Хочешь, не буду больше так называть, всё. — Да нет, нет, — сказал я и опять покрепче Тёмку к себе прижал. — Это просто так странно. — А чего странно-то? Ласкательное имя. За столько времени можно уже было что-то и придумать, да? Ты же меня Тёмкой называешь? — Да, но Витюшкой меня никто больше никогда не называл. Мама только. Он ко мне плотнее прижался, весь прямо утонул в моём потном тепле и пробубнил еле слышно: — Меня зайцем до тебя тоже никто не называл. И даже мама не называла. Наконец-то прохлада слегка разгулялась, купе затопило холодным бризом из кондиционера. И дышать сразу легче стало, и шея потная обсыхать начала потихоньку. Тёмка будто мёрзнуть даже начал, тихонечко задрожал от холода и ещё крепче ко мне прижимался. Не прижимался даже, а пожар внутри меня разжигал. То ли нарочно так сильно об меня тёрся, то ли и вправду согреться пытался. — Посмотрим, кто скрывается под маской! — послышалось с экрана проигрывателя. — Мужик какой-нибудь, кто там ещё? — усмехнулся Тёмка. — Не угадал, — сказал я и довольно заулыбался. — Баба. — Ну баба, господи. Какая разница. А он только сильней ко мне прижимался, всё сильнее будто дрожал. И вроде не жарко уже, наоборот, холодно даже, а всё тело внутри распалилось июньским пухом. — В вагон-ресторан, может, сходим? — предложил я. — Вот ведь недавно ели. — А что ещё в поезде делать? — спросил я и громко зевнул. — Только жрать и спать. Ты спать хочешь? — Нет, — Тёмка ответил и со своего места вскочил. — Ну вот. Значит, жрать пошли. По дороге в вагон-ресторан я рассказал ему про последнюю поездку с мамой, про мальчика Сашку, про то, как мы с ним бегали по вокзалу. Времени было предостаточно, ресторан в другом конце поезда был. Мы с ним каких вагонов только не прошли: и плацкартных, и купейных, и СВ, как у нас, и какой-то даже служебный прошли, где совсем народу не было. В вагоне-ресторане пусто оказалось, никого, кроме нас. Столы в красных скатертях, сиденья в бордовой обивке и занавески тоже красные были. И скромный бар в самом конце вагона рядом с проходом на кухню, а у бара маленький телевизор висел у самого потолка, какие-то новости кое-как с помехами показывал. Женщина с кухни принесла нам две тарелки макарон со свиной отбивной и оставила нас совсем одних во всём вагоне. — Как, говоришь, мальчишку того звали? — Тёмка спросил меня и вилкой вцепился в отбивную на треснувшей тарелке. Мясо сухое оказалось, резиновое, ножу совсем не поддавалось. Приходилось на вилку нанизывать и варварски зубищами раздирать. — Восемьсот рублей, охренеть, а, — я проворчал недовольно и кусок мяса кое-как оттяпал. — Сашка его звали. Фамилию не помню. — М, интересно, это не тот, который Самаров? — Не помню, сказал же. Что за Самаров? Тёмка кое-как прожевал мясо и морду скривил. Достал изо рта кусок с тугими жилами и бросил на краешек тарелки. — Да Сашка Самаров, — сказал он и глотнул квасу из пластикового стакана. — Я когда в реабилитационный центр ходил, ну, к нам туда, в «Апрель», там мальчик один был. По описаниям на твоего похож. Какая-то у него врождённая травма была, да, ноги, руки. — Не авария, значит? — Нет. Точно нет, что-то врождённое. Мы с ним разговаривали иногда. Я, Дина, он. Когда в очереди на электрофорез сидели. Я украдкой покосился на его дрожащие руки с зажатой между пальцами вилкой и аккуратно поинтересовался: — Тебе хоть помогло? Ну, электрофорез? Все эти процедуры? — Не знаю, — Тёмка ответил и плечами пожал. — Я тоже всё время маму спрашивал, говорил, что не помогает же, всё равно руки трясутся, толк-то какой? А она говорила, что есть толк, что не ходил бы, ещё хуже было бы. Куда уж хуже-то? Он правую руку сжал крепко в кулак, потрясся секунду и стыдливо спрятал её под стол, к окошку отвернулся и взглядом растворился в ночной кромешной тьме. — Да по-любому это он был, — сказал Тёмка. — Не бывает таких совпадений. Чтобы имя и болезнь, как ты прям описал. У нас реабилитационных центров только два по всему городу, по-моему. «Апрель» и ещё какой-то, ближе к Северному посёлку. — Они с мамой тогда ехали из санатория, — сказал я и кое-как сухой кусок мяса протолкнул в глотку. — Мы с мамой по Бродвею гуляли… Тёмка меня перебил: — Где гуляли? — Ну, там, по набережной. Вечером. Как мы с тобой. Гуляли с ней, короче, и я выиграл набор с машинками. Как уж выиграл, просто удочкой рыбку поймал и… — Да, я понял, — сказал он и заулыбался. — Я тоже в такое играл. — Мы домой ехали, я ему одну машинку из набора достал и подарил. Я это запомнил, потому что она единственным джипом в наборе была. Такая, знаешь… И Тёмка вдруг опять меня перебил: — Погоди, погоди. Стой. Без крыши, да? А сзади ещё запасное колесо есть? — Точно, да. Я тебе разве рассказывал? — Ох ты ж, блин, а. Он отложил в сторону вилку с ножом и телефон из кармана достал. Стал экраном листать, как ошалелый, весь каким-то азартом вмиг разгорелся. — Я ищу просто в архиве детских альбомов, — сказал он. — Если найду… Погоди… Сидел и листал, минута прошла, две. Еда уже давно вся остыла, а он всё так же в телефон носом уткнулся. — Тём, ладно тебе, потом покажешь. — Во-во! Нашёл! И телефон мне протянул дрожащей рукой. На экране застыла фотография, где Тёмке лет двенадцать, не больше. Сидел в рубашечке за столом, уроки делал, а у настольной лампы аккуратно игрушки всякие расставлены в ряд: динозавры его, животные всякие, черепашки ниндзя и машинки. И одна машинка мне сразу знакомой показалась, своим красным поцарапанным корпусом отозвалась в самом сердце. — Да, точно! — обрадовался я. — Охренеть, ты так хорошо все свои фотографии запомнил? — У меня мало машинок было в детстве. В основном всякие рейнджеры, динозавры, звери. Машинок совсем немного. — Это та самая машинка, Тём, да. Такая же, как и у меня в наборе была. Тёмка надо мной засмеялся и телефон спрятал в карман. — Ты не понял ещё, что ли? — спросил он. — Это и есть твоя машинка из набора! — Да ну, чё выдумываешь? — Моя мама с его мамой, с тётей Настей, кажется, очень хорошо дружила, когда нам по двенадцать лет было. Мы к Сашке на день рождения пошли, я свою сегу притащил, мы с ним играли весь вечер. Потом его старые фишки достали, ну, которые с покемонами, и стали играть на всякие вещи. Он мне машинку проиграл. Твою. Я сам её выбрал. Он откинулся на спинку своего сиденья и за лоб схватился, ярко улыбался и головой удивлённо мотал. — Я не понимаю просто, Вить, — сказал Тёмка. — Ну как так, а? Как? Разве бывает так, скажи, а? Не бывает же. — Так всю жизнь и будет, — усмехнулся я. — Сколько лет ещё пройдёт, а мы, походу, так же всё будем удивляться таким тупым мелочам. Будем думать, как же всё вот так получилось, как всё связано и переплетено. — Слушай… — хитро сказал Тёмка и прищурился. — А у твоего отца был брат? — Был. — Погоди-ка. А у него фамилия случайно не… — Тём. И он вдруг на весь вагон так громко засмеялся и рукой по столу хлопнул. — Да шучу я, шучу, — Тёмка сказал и прокашлялся от смеха. — Не настолько уж всё и переплетено. Но с машинкой, это… не бывает такого. — Надо будет тоже свои старые фотки все в одном месте как-нибудь собрать, —сказал я. — Со школы всяких прикольных полно осталось, я тебе их даже не показывал. На одной стою и капусту жру посреди класса. В седьмом классе, вроде, фотографировали. — Капусту? — Тёмка переспросил удивлённо. — Варёную, что ли? — Нет. Прям сырой кочан жрал и зубами грыз. Прям в классе. — Как в «Унесённых ветром», что ли? Я задумался на секунду и ответил: — Она же там морковь вроде ела, разве нет? — Не помню. Ещё раз надо будет пересмотреть. За окном совсем ничего не видать. Чернющие стены деревьев проносились с бешеной скоростью, иногда одинокий огонёк какого-нибудь фонарного столба заглядывал на секунду в вагон и опять растворялся во тьме. Поезд изгибался на поворотах и светящейся железной змеёй тянулся по рельсам далеко-далеко. Будто до самого горизонта гармошкой вытягивался, где ещё пылал умирающий кусочек позднего летнего заката и очень раннего рассвета. — Раз уж мы сегодня с тобой опять разоткровенничались, — сказал Тёмка и громко вздохнул. — Давай ещё одну штуку обсудим. И всё. И недосказанностей никаких не останется. — Давай, — ответил и я немножко напрягся. — Чего там? — Ты ведь тогда, когда я на третий тур уезжал после Нового года, не спину в спортзале надорвал? Правильно? Наврал мне? У тебя паническая атака была? — Откуда ты… — я прошептал и испуганным взглядом засуетился. — Я бумажки видел. Выписки твои из больницы. И феназепам потом посчитал. Мне не жалко, нет, просто я тогда понял, что что-то не так. Бумажки твои нашёл, и всё сразу на место встало. Почему ты мне не рассказывал, Вить? — Не хотел, чтобы ты видел, какой я слабый, — тихо пробубнил я и голову стыдливо опустил. — Неужели так переживал, что я уеду? Что даже в приёмный покой прибежал с панической атакой? Думал, что сердце, наверно, да? Я ведь знаю, у меня тоже такие приступы были. — Потом ещё один раз туда ездил. В апреле. Незадолго перед твоими результатами. Я даже к Романихину записался на приём. Ну, к кардиологу, который меня мелкого на операцию направил. У него очередь огромная, он меня только зимой сможет принять. В Москве сейчас работает. Умный мужик. Спас меня тогда. Тёмка опасливо огляделся. Никого. Только мы с ним в вагоне трясёмся. Он достал руку из-под стола и вцепился в мою ладонь. Холодом меня ошпарил в ту же секунду и дрожью своей поделился. — Ты вот меня мелким и глупым называешь, — сказал он негромко и улыбнулся. — А сам-то, а? — Мгм… — ответил я и взгляд на него даже стыдился поднять. Тёмка отпустил мою руку и к окну приложился. Смотрел на огоньки в тёмной ночной дали. — Вон там, видишь? — спросил он меня и пальцем ткнул в холодное стекло. — Да. Город светится. Вижу. — Мгм. Ростов. Пока нам говорит. Огнями нам своими машет. Сколько душевной крови этой ночью пролил ростовский вокзал. Бесконечным рельсовым шёлком будто сердце рассёк. Летним горячим воздухом вместе с жаром и духотой принёс мысли и озарения всякие разные в наши глупые головы. На долгие годы запомнится мне своей безмолвной мудростью. И голос тётки в громкоговорителе, и её объявления сладкой песней всю жизнь будут звучать в недрах памяти. Ростов-Главный. Долго ещё в сердце будет перестукиваться звоном колёс. Последним рубежом перед солнечным югом застынет в памяти на всю жизнь. Уже застыл, и никогда не растворится, и никуда не исчезнет. Душной безветренной истиной закаменеет в юных глазах и в каждом далёком свисте поезда в родном Моторострое всякий раз оживёт.
