Малыш и Карлсон смотрят на гниющие мясные стены

Встав на стол, Малыш стал читать стихотворение, словно он ребенок в новый год. Размахивает руками и меняет свою интонацию в рифму стиха, придавая ему свою особенную красочность. Восхождение к безумию Ох, как труден этот путь. Мы идем тропою узкой И с него нам не свернуть И мерцают миллиарды Ослепительных огней Восхождение к безумию - Это право королей С каждым шагом больше света, С каждым вздохом тише боль, В каждом слове больше смысла, В каждом жесте ты король На устах наших улыбка. Глаза рвутся из орбит, Ну еще одна попытка И душа воспламенит И карабкаясь по скалам Познав истину дошли До блаженного безумства Альпинисты - короли!» Карлсон стал аплодировать Малышу. Он очень громко хлопал в ладоши, не замечая то, какую боль он причиняет сам себе. Задумавшись, Карлсон спросил Малыша: - Вот тебе сейчас хорошо, кайфово, стихи читаешь всякие, так? А ты счастлив в этот момент? - Счастлив? Счастье! Неистово стал смеяться Малыш, но после бурного смеха, он продолжил говорить, но уже в истеричной интонации: - Счастья нет. Счастье - это априорно эйфория. Как известно эйфория долго не длиться. Это всего лишь маленький промежуток ощущения безмятежности. С момента эволюции сознания современного человека, когда оно только что достигло той самой вершины, которая установленная в наше время как самосознание и личность, то человек стал думать намного больше о том, как же заполучить все больше возможности растянуть эйфорию, именуемую в простонародье счастьем. Все это повторяется циклично. С каждым разом, на думы человечества приходили мысли "Что является постоянным блаженством и наслаждением?". Все, чего надо достичь для этого счастья - это много стараться, но как можно предположить: старание равно страдание. Все, что мы делаем, пытаясь найти счастья - это набор цикличных действий. От чего сразу же и идёт понимание о том, что жизнь - это страдание. Как известно, ты больше чего-то ждёшь, чем наслаждаешься моментом. Ожидание - это тоже страдание. Оно длиться намного дольше, чем наслаждение желаемым. Сглотнув комок в горле и вдохнув в грудь побольше воздуха, он продолжил: - Остаётся лишь только вопрос. Является ли бытие иллюзией? Осознание того, что бытие бессмысленно уже понятно давным давно… - Почему наш мир – это иллюзия? - недоуменно задал вопрос Карлсон. После чего ответ стал вырисовываться сам. Квартира – уже не была квартирой как таковой. Она походила на мясокомбинат. Даже не на него. Она стала всей красной. Кровь льется из стен. Из потолка капает кровь с ошмётками мяса. Пол заполняют куски мяса, лужи крови, мяса гнилого. Вонь. Жуткая вонь. Гниль. Разложение. Невозможно. Словно, заперт в теле умирающего оленя. Углы комнаты не углы в привычном понимании. Вместо углов рёбра. Человечьи ребра или ребра какого-то животного – не имеет значения. Прикоснувшись к стене, пальцы Карлсона повязли в некой слизи, что очень напоминала какие-то сопли человека. Малыш лизнул стену. Вкус её был похож на смесь вкуса слёз, гнилья и крови. Тягучей железный вкус, на тот который походила кровь. Его смесь со вкусом гнилья уже была похожа на вкус менструальной крови. Когда кровь не свежая капиллярная, венозная или артериальная. Тягучая кровь, с запахом и вкусом железа, но скорее, как экзотическое блюдо. Если хорошо распробовать вкус крови, то можно полюбить кровь как изысканное блюдо, или даже как алкоголь. Менструальная же кровь идёт более узкому кругу гурманов крови. Это как элитный сыр, которому нужно хорошо сгнить, дабы его можно было есть. На вкус менструальная кровь напоминает всё то же железо, только теперь гнилое железо. Иногда попадаются сгустки крови, маленький ошмётки, что размером могут достигать обычно половину размера ногтя на мизинце. Жидкость похожая на сопли, как соответственно ей и полагалось имела вкус соплей. Иногда прозрачная, а иногда была жёлтая. Тягучие. Их нет смысла жевать. Их остаётся только проглотить, что и сделал Малыш. Проглотить их даётся с большим на то трудом. «Мерзость, это реально мерзость» - подумал Малыш. - Так почему если это мерзость, то ты пробуешь это на вкус? Задался вопросом Карлсон. - Жизнь тоже является мерзостью. Не лучше, чем эти субстанции. Однако, мы пытаемся найти в ней некий вкус. Пристраститься к ней. Пробуем-пробуем, надеемся-надеемся, быть может она будет вкусная. Но нет, вкуснее она не становится. Наш разум рисует лишь иллюзию того, что субстанция…ненавижу. Эта мерзость, это дрань несёт в себе какой-то смысл. И вообще, как ты узнал о том, что я мыслю? - Эх, Малыш, Малыш, хотел бы, и я знать, почему вышел такой феномен нашей ментальной связи. После этих слов, Карлсон заглянул в окно. Он видел совершенно обычные вещи. Не было никакого мяса на улицах. Дождь шел обычный. Это была вода, а не кровь. Обкатанный асфальт. Обычные люди. Однако, он видел то, что не могут видеть другие. Некий голос из тьмы его разума шептал ему: «Видишь того человека? Подошел к автобусу, дабы поехать в постоянное пространство нахождения. Место, которое он ненавидит, выворачивает наружу присутствие там этих декоративных червяков. Но суть такова, что это словно смертная кара, не пойдешь, так сожрут, иль ты сам съешь от голода самого себя. Вот подумай, если ты вскроешь себе живот, а после чего будешь жрать свои собственные кишки? Наешься ли ты? А куда потом выходить то все будет? Да нет, это уже не важно. Главное, то, что сел он на свой автобус. Чувствует запах бензина. Чувствует всю гниль, которая пробирает от этих пассажиров. За обсыпанным грязью окном пожелтевших лучей нет. Автобус вывозит в мертвые улицы ужасного места. Все больше людей забиваются внутрь, как ошметки безумия, пугающих мыслей. В чудовищных лицах серость мраморной жизни. Вот мужик, ковыряет пакет, словно полоумная крыса, ищет выход с тонущего корабля. Из задних стен лезут черви проводов, опутывая весь мир собой. Вот дама, жует свои губы, в ее глазах муть застывает. Кажется, она обрезанной трубкой с пережеванной рожей. А там, где дорога бездушна. Это где? Где коряво блестят мотыльки ожиданий. Бетонные домики там мигают просветом, а на сереющих окнах застыли физиономии. Нет, этого не может быть. Чувствует и задает вопрос, а был ли он кем-то? А почему ему суждено стать человеком? Как ощущаться у других ему подобных? Вот будь он в теле водителя? Что бы я ощущал? Ужасную, вонь от себя или радость? Нормальное чувство сознанья в мозгах? А что будь он подобие птицы? Не родился бы человеком? Ведь паскуд вас всех видит, да мало что видеть. До единого вас всех ненавидит. Нет, это не он, а они ебанутые!» Карлсон отвёл свои глаза вправо. Что видит? Маленький мальчик бежит лет пяти от роду, с палкой бежит. Радуется. Счастливый. Весёлый. Бежит за собакой. Та, высунув язык светится от счастья. Радуется. Ликует. Светится, как ясное солнышко. Присев на коленки, мальчик обнимает собаку. Смеется. Улыбается. Сияет. Та, облизывает лицо его, выражая любовь преданную, счастье животное, радость инстинктивную. Поворачивает мальчик собаку эту задом к своему лицу. Засовывает руку в анус ей. Скулит собачка. Потеряла то инстинктивное счастье, что было у неё. Боль. Страдание. Забвение. Поковырявшись внутри собаки, достаёт мальчик прямую кишку собачью. Плачет собачка. Смотрит взглядом на него своим. Глаза мокрые. Глаза разочарования. Глаза с болью от предательства. Губами своими детскими мальчик касается ануса собаки, что выпал по его желанию. Вдувает пары воздуха внутрь. Собака надувается, с каждым разом всё больше и больше походит на шарик. Мальчик сделал себя счастливым, за счёт страданий другого. Собака походила уже на шар. Поднялась ввысь. Он держал её как шарик. Её выпадший анус, был как верёвочка. Сама собачка была как воздушный шарик. Смеялся. Веселился. Был радостным. В припрыжку он шел по улице. Кровавые слёзы собаки падали на асфальт и на мальчика. Ему было всё равно. Всмотревшись в небо, глаза Карлсона увидела вдали космос. Непроглядный. Планеты, звёзды и пустота, что была словно бесконечной. Может быть объединяет всё космос? Небо? Звёзды? Вечность? Грёзы? Радость? Слёзы?