твоя сука хочет снега будто кристал мейден

And we get lost in this moment Burning bright in the night skies If we could be lost in this moment Coming alive in the night time And I, cross your eyes Let it all go, let it ignite And come alive in the night time You and I come alive in the dark skies

Ночь только начинается. Перед глазами то и дело мелькают испуганные лица молодежи. По одним видно, что они чуть ли не нагадили в штаны, по другим - что у них сердце остановилось на пару секунд, а третьи настолько угашенные и надутые, что вообще либо никак не реагируют, либо смеются громко и безумно, еще сильнее пугая других. Все они просто хотели побухать, покурить, потанцевать и расслабиться, убегая от невыносимой яркости и насыщенности блевотно-серых будней. Всем им было насрать, каким трудом были заработаны эти деньги, которые они так бездумно тратят раз за разом, выпивая литры разбавленного алкоголя. Он проходит между них, даже в какой-то степени завидуя и от того становясь еще злее и нетерпимее. Трясущиеся, побледневшие, готовые упасть прямо здесь на грязный пол, они сменяются на слишком уж расслабленных и уверенных, у которых не то в заднем кармане, не то в обуви внезапно оказывается зиплок. "Это не мое, я друзьям только." "Мне подкинули, вы не имеете права." "Может договоримся?" Весь этот Содом сменяется на Гоморру. На еще один похожий гадюшник. Она валяется обблеванная, с закатившимися глазами и остановившимся сердцем. Ее выжженые волосы, которые спутанными прядями валялись на темном кафеле клуба, образовывали ореол. Только вот нихуя святого тут не было. Кашин с раздражением пинает ее по раздвинутым ногам, борясь с желанием еще и харкнуть сверху. Мерзость. Откуда-то сбоку доносится несколько возмущенных и недовольных голосов. Он грубо рявкает, чуть ли не рыча, чтобы позакрывали свои ебальники, если не хотят пойти на личный досмотр. Голоса сразу же пропадают, словно их никогда и не было. Данила присаживается на корточки и хватает стальной хваткой за лицо, поворачивая к себе, после убирая руку и меряя пульс. Но все это было ни к чему. Намётанный глаз почти сразу же увидел передоз. Остановка сердца. Ничего нового. Сам однажды чуть так не отъехал. "Даня, пожалуйста, посмотри на меня, не отключайся." "Очнись, блять, рыжий уебок." И снова все меняется. Перед глазами стоит картина, состоящая из выбитой двери и ее составляющих, дула автомата, которое равнодушно упирается в целующихся на полу девушку и парня - слишком молодых для таких тусовок. Их разлепляют под недовольные и истерические крики обоих. Можно было бы с легкостью поверить им, что они просто парочка со своими предпочтениями в том, где сосаться, если бы не одно "но" - если бы в чужих зрачках можно было бы утонуть, то их бы всех засосало в чужие бездонные омуты. Еще одни, считающие, что уже стали достаточно взрослыми, чтобы показывать свою "взрослость" и "протест" вот так: ничего на самом деле не понимая, живя только между дозой, между мимолетным удовольствием от таблеток. Но оказывается, что марок. По две пропитанные бумажки под язык и уже не чувствуешь мира. "— На тебя брать? — Че за тупой вопрос?. — Понял." На квартиру, с изрисованными стенами, на которых уродливо красовалась надпись "МЕФ" и еще какая-то непонятная расплывчатая хрень среди рисунков. По ним бы тест Роршаха проводить. И все с изрезанными запястьями и ляжками, с фиолетово-красными сгибами локтей, с закатившимися глазами, лежащими неестественно, с набитыми криво партаками: где-то машинкой, где-то обычной иглой. С непонятно откуда взявшимся младенцем в ванной, который являлся маленькой, но уже мертвой копией своих родителей. Когда он услышал невнятное, мол, они и малыша приучали к стаффу, чтобы с детства познал кайф, то сначала не поверил своим ушам, а очнулся лишь тогда, когда сильные руки оттаскивали его с бешеными глазами и разбитыми костяшками, выталкивая на улицу и пихая в рот его же сигарету. Хлопок по плечу, пожимание рук и пожелание доброй ночи. Таксист старается не смотреть на кровь на руках. Успевает перекурить и успокоиться, но было бы чему успокаиваться. Таких обдолбанных тысячи. Понаделают детей под кайфом, которые рождаются уже с инвалидность и толером в придачу. Так что, скорее всего, хорошо, что этот ублюдок подох. Подох, не вкусив всех прелестей и страданий существования в этом мире. А если бы выжил, то все равно пошел бы по стопам своих родителей. Или попал бы в детский дом, а потом закончил жизнь, выпав из окна в бреду или переборщив с дозой. Потому что руки дрожат, руки не слушаются, руки тянутся к шприцу или к лезвию, а мозг требует еще и еще, все больше и больше, так как того количества уже слишком мало. У самого тремор до сих пор просыпается от этого. Да и сейчас руки дрожат периодически, рассыпая кофе или не давая нормально затянуться. Пиликает домофон, и Данила залетает в подъезд, в котором однотипный пошарпанный лестничный проем сменяется абсолютно таким же, заходит в квартиру Руса, но перед собой не замечает ничего кроме него, позволяя обнять, стянуть куртку и усадить на диван. - ты как будто из ада - буквально Тот не просто пахнет, а смердит усталостью и отвратительно-сладкой вонью, остающейся неприятным привкусом под языком. Он не выглядит побитой собакой, скулящей от любого дуновения ветерка. Нет, он больше похож на уставшего волка, которому из всех радостей жизни нужно только одно - отдохнуть. Так, чтобы его никто не трогал и не тюкал попусту. Но Даня сам не может сидеть на месте дольше определенного времени. Может быть, он бы с превеликой радостью пролежал бы ближайшие дня три-пять-десять, а то и целый месяц, бездумно залипая в невероятно красивый бежево-серый потолок с парочкой больших ржавых пятен на нем, но не может себе позволить. Не может остановиться думать. И только усталость и желание упасть лицом в подушку, чтобы задохнуться и сдохнуть, помогают на время забыть о тяжелой тщетности бытия и о бессмысленности жизни. После смерти он точно наконец-то и выспится и отдохнет. Они все. Даня прикрывает уставшие глаза, ложась головой на чужие колени. Руслан зарывает пальцы в чужие уже чуть засаленные волосы, монотонно перебирая, пропуская короткие пряди меж пальцев, зажимая и чуть оттягивая, словно расчесывая. У него тоже болела жизнь в какой-то степени, но он научился забивать хуй. Таблетки в этом плане тоже помогали, давали возможность без каких-либо загонов с собственными тупорылыми баранами в голове заниматься повседневностью, без всяких зазрений совести провести не один час в рассматривании стены, пока мысли своевольно улетают не просто в далекие края, а уж в совсем немыслимые. Но уже больше месяца эти самые волшебные пилюли плавают где-то в сточных водах города, а Руслан каждый день выходит сам с собой на ножах, но с каждым днем становится все проще и проще. Для него Даня уже являлся будто бы членом семьи. Они из всех сил, которые у них остаются, стараются поддерживать друг друга, помогают преодолеть все, что другие бы назвали тупиком или кончиной, помогают справиться с демонами из прошлого, нападавшими на них и по сей день. У каждого из них свое тяжело прошлое. Они стараются не заходить дальше позволенного, не рыться в чужом грязном белье. Если кто-то из них внезапно захочет излить свою душу другому - пожалуйста, но не более. В какой-то степени прошлое для них уже растворилось, стало совсем прозрачным, незначимым. Осталось только будущее. Каким бы оно ни было. Он слышит снизу мерное посапывание, но пальцы продолжают жить своей жизнью. Давно, слишком давно Даня так не засыпал на коленях, да и вообще рядом с ним. За окном идет дождь и громко бьется каплями по железному карнизу. Приятная темнота, разбавляемая только мягким оранжево-желтым светом уличного фонаря, царит в квартире. Руслан, откинув несильно голову, спит. Его рука все также, но уже недвижимо, покоится в чужих волосах.