Ёлочный сок

***

В одном из неснятых фильмов Федерико Феллини На тоненькой льдине в бокале мартини Герой на героине героиня на героине И двойная сплошная пролегла между ними «Феллини» Сплин

      Концерт важный: его будут показывать по телевизору, возле которого собираются миллионы людей. Все они будут наблюдать за происходящим, поэтому необходимо правильно себя преподнести. Обе группы стараются, готовятся, не пьют лишнего, да и в целом держатся молодцом.       А что Саша?       А Сашу ведёт, как ненормального. Он стоит на сцене, поёт, а желание его ведёт прочь с концерта, к дозе.       У Саши ломка. Он не принимал, готовился со товарищами, а теперь страдает от желания и чувства, словно все его кости разом ломаются.       Саша не может успокоиться. Перед его глазами вспышки, в ушах звенит, а по телу бежит болезненная дрожь.       Саша поёт. Его язык прямо-таки заплетается, слюни летят на микрофон, а слова отказываются попадать в такт музыки.       Саша спотыкается о свои же ноги. В конце концов он падает, не убирает ото рта микрофон, продолжает петь, точнее, просто издавать нечленораздельные звуки, надеясь, что никто не заметит его состояния.       Саша ползает. У него нет сил, чтобы встать, он передвигается на четвереньках, стонет от боли и старается не реветь.       Саша слабо осознаёт происходящее. Кажется, к нему наклоняется Шура, спрашивает что-то, но различить слов не удаётся из-за противного протяжного звона в голове, по этой же причине нет и ответа.       Саша привлекает внимание всех. Лёва тоже подходит к нему, хмурит брови, касается и пытается обратить на себя внимание, но ничего не добивается и слышит лишь отчаянные стоны, тяжёлое дыхание и хлюпанье.       На Сашу смотрят все две группы и зрители. А он еле-еле фокусирует взгляд на Шуре и Лёве и думает, как бы поцеловать обоих одновременно, как они на это отреагируют, как сильно будет беситься общественность.       Сашу пытаются вразумить. А он продолжает ползать, стонать, «петь», игнорируя всё, что происходит вокруг него.       Сашу тошнит. Его вырывает прямо на сцене, а после падает лицом прямо в лужу рвоты, смеётся и не поднимается, не видит и не слышит ничего, дрожит и мечтает оказаться в крепких объятиях Шуры и Лёвы.       Сашу тащат со сцены. Кажется, его держит Шура, а может и Лёва, а может и Ян, а может кто-то ещё.       Сашу умывают. Его бросают на узкий диван в гримёрке, слабо бьют по щекам, с силой трясут за плечи, что-то спрашивают, а ответов не получают, ведь Саша даже не понимает, с кем он сейчас находится.       Саша рвётся на сцену. Его вдруг кусает совесть, вынуждая вырываться из крепкой хватки, сперва просить отпустить, потом требовать.       Саша не понимает, что творит. Он истерит, плюётся, пытается укусить сильные руки и лопочет что-то про концерт.       Саша вырывается. Он сейчас напоминает рыбу, которую кто-то держит в руках перед тем, как убить, только Сашу лишать жизни не собираются, его хотят спасти, а он этого не понимает, отрицает.       Саша плачет. Надрывно, по-детски, жалостливо, жалко и позорно, но не из желания реветь, а из бесконечной боли.       Саша смеётся. Ему внезапно становится до тошноты смешно с того, насколько он жалок, когда рыдает в чьё-то плечо от ломки.       Сашу трясёт. Наверное, это лихорадка или жар, или же эта безудержная энергия пытается вырваться наружу.       Саша не реагирует на слова. Человек, держащий его за плечи, пытается его расшевелить, а после в гримёрку вваливается ещё несколько человек, среди которых наверняка есть столь желанные Шура и Лёва.       Саша чудом различает голоса. Среди них затесались и те, что принадлежат Шуре и Лёве, которые обеспокоенно говорят что-то об отелях, о номерах, о ломке, о самом Саше, о том, что теперь с ним делать.       Саша кричит. Ему жутко больно, плохо, он готов орать во всю глотку, ведь так делается немного легче.       Саша требует, чтобы его отпустили. Но его крепко держат, а потом «передают» Лёве, которые непривычно грубо скручивает.       Сашу никто не держит. Оказывается, что его отпустили ещё пять минут назад, но тело уверенно в обратном.       Саша не понимает. Он не знает, кому сейчас можно и нужно верить: своим ощущениям или любимым людям.       Саша «горит». Его тело будто сперва облили тремя литрами керосина, а после кинули в него зажжённую спичку.       Сашин разум «плавится». Он чувствует, как что-то вытекает из его ушей, трясёт головой и воет от отчаяния.       Саше хочется бежать. Ему душно, тесно и больно в гримёрке, в своём теле, разрывающемуся от зависимости.       Сашу не держат ноги. Он не может встать, поэтому и вертится на тесном скрипучем диване, проклиная себя.       Саша старается игнорировать ломку. А она не собирается игнорировать Сашу и продолжает терзать его тело.       Саша дрожит, как заяц. Он напуган, потерян, разгорячён, полон ненависти к себе и ко всему белому свету.       У Саши не получается успокоиться. Его мышцы будто бы рвутся, а кости медленно-медленно, но упорно-упорно ломаются маленьким молоточком, а горло сдавливает длинная-длинная колючая проволока.       У Саши выходит только корчиться и кричать на диване. А остальные пытаются понять, что им делать, как им угомонить и облегчить состояние Саши, ещё не понимая, что ему буквально ничего не поможет.       Саша что-то бормочет о концерте. На эти слова ни Шура, ни Лёва не реагируют: они спорят, нужно ли везти Сашу в больницу, сколько придётся платить медицинскому персоналу за молчание, как скоро о произошедшем узнают журналисты «жёлтых газет», какие можно будет выдвинуть опровержения.       Саша не понимает, что устроил личный «концерт». Тот сильно повлияет на репутации сразу двух групп, подобного Саша, конечно, не хотел, он не знал, что ломка может настичь его в самый неподходящий момент.       К Саше подходит кто-то. От этого «кого-то» пахнет потом, виски и дезодорантом, а ещё чем-то кислым.       Саша не понимает, кто его успокаивает. Однако полностью отдаётся тёплым объятиям, утыкается в чьё-то плечо и говорит, нет, откровенно жалуется на то, насколько ему сейчас плохо, больно и одиноко.       Саша зовёт кого-то. Он не называет конкретного имени, просто кричит, срывает голос и воет, как дикое животное.       Саша не знает, кто ему нужен. Ему сейчас необходима вещь, не имеющая ни разума, ни дыхания, и имя ей — героин.       Саша выдыхается. Он теряет все силы и совершенно не сопротивляется, когда Лёва (?) тащит его на улицу, когда в автобусе Шура крепко-крепко обнимает явно не из любви, а с целью удержать и не дать сбежать.       Саша зажат. С одной стороны от него сидит Лёва, а с другой – Шура, оба они мрачные, уставшие и обеспокоенные.       Саша не спит. Он не двигается, не фокусирует ни на чём взгляд, по-прежнему «горит» и надеется, что героиновая ломка отпустит.       Саша не знает, что его хотят положить в клинику, что разговор об этом последует сразу после «пробуждения».

***