Ёлочный сок

***

Мало говорили, больше чувствовали, дополняли  молчание прикосновениями.  Нет ничего красноречивее безмолвных прикосновений. Эльчин Сафарли «...нет воспоминаний без тебя»

      Лёва внешне самый нормальный в доме, если не брать в счёт небольшое косоглазие, то он выглядит лишним в этом обществе, полном инвалидов.       Они обычно смотрят на Лёву, как на чужака, на самозванца и откровенного морального урода, посмевшего вторгнуться в общество, где не терпят «нормальных», способных спокойно передвигаться и взаимодействовать с наружностью.       И лишь Четвёртая стая знает, что с Лёвой не так, почему его запихнули в Дом родители, из-за чего он ненавидит себя.       Это для остальных Лёва вечно весёлый, бодрый и гиперактивный, тот, кто всегда придёт на помощь, поможет колясочникам достать что-то с верхних полок, а слепых предупредит о разбитой бутылке. И никто из тех людей не знает правду.       Она заключается в том, что после безумной активности, помощи всем и вся настаёт период «застоя». Лёва ложится и... перестаёт двигаться. Просто лежит, закутавшись в тёплое и потное одеяло и не реагирует ни на кого и ни на что.       Лежит, сверлит пустым, бездушным взглядом пустоту и не отвечает на вопросы о своём состоянии, не психует из-за тычков, не обороняется, когда его трясут за худые острые плечи. Лёва просто превращается в подобие трупа, чьи сердце и лёгкие почему-то не отказали. Выглядит это со стороны жалко и мерзко.       А ещё смешно.       Особенно, когда вспоминаешь, как сильно Лёва печётся над своей внешностью, как долго укладывает волосы и поправляет рубашки, чтобы всем нравиться. Правда, он забывает об эстетике, когда «застой» захлёстывает с головой, утягивает в цепкие вонючие объятия и вынуждает захлёбываться в бесконечном отвращении к себе.       Лёва ненавидит себя.       Ненавидит весь свет.       Не видит смысла даже вставать с кровати.       Лежит, гниёт и слушает, как мимо него протекает жизнь тех, ради кого он совсем недавно был готов прыгать выше головы, разбивать колени в кровь, но продолжать и продолжать... А сейчас на всех так всё равно.       Они лишь часть чего-то живого, одного большого организма, частью которого Лёва больше не является. И никогда не являлся.       «Застой» раз за разом обнажает острую – как разбитая бутылка – правду – Лёва навсегда будет лишним в Доме, не станет его частью и не будет принят всеми. Лёва никогда не сможет утратить связи с наружностью, с обычными людьми и той бесконечной тоски по старому дому, где не было никаких стай, где всё было по-обычному. Родители по-обычному скандалили из-за того, что у них «ненормальный ребёнок». Наверное, они бы обрадовались, узнав, что в интернате он стал самым «нормальным».       Лёжа по потным одеялом, маринуясь в собственных мыслях, Лёва закрывает глаза. Воображение кропотливо выстраивает старую комнату, увешанную плакатами и картинами, скрывающими следы от скандалов. Михаил Бортник очень тяжело принял новость о психическом заболевании сына и срывался после каждого неудачного дня.       Их оказалось слишком много.       На самом деле, Лёва почти не понимает, что с научной точки зрения значит «биполярное расстройство», зато прекрасно ощущает, как мучительно оно сказывается на организме, как портит жизнь и делает «ненормальным» среди таких же «ненормальных». Дом не принимает биполярное расстройство, жуёт его, пробует на вкус, но не может выплюнуть, только ждёт, когда же кости хрустнут, чтобы можно было со спокойной душой избавиться от противного привкуса бесконечной тоски.       Почему именно Лёва тоскует, он и сам не знает.       Ему просто невыносимо плохо. И чувство это сковывает не только разум, но и тело, проникая в каждый сантиметр мышц, скручивая каждое волокно, прогрызая путь в кости, заставляя их бесконечно мёрзнуть, а самого Лёву – кутаться в вонючее одеяло, не снимая дурацкого свитера, подаренного Тушканом.       Сейчас вокруг много людей. Их всегда много. Все живут в одной комнате, спят фактически под одним одеялом и никогда не замолкают. Их голоса подобны молоткам, вбивающим в голову мелкие острые гвозди, постепенно раскалывающие череп. Ребят нельзя обвинять в шуме, нельзя их просить быть тише, нельзя от них скрыться.       Лёва здесь не хозяин.       Он тут подобен жалкой псине, которую подобрали с помойки, помыли и обогрели, но не выгнали из-за одного человека с широким сердцем. Тот продолжает терпеть «застои», помогает во время них подниматься с кровати и фактически кормит силой, не жалуясь и не упрекая. Этот «хозяин» – истинное спасение для такого «ненормального», как Лёва. Он по век обязан, по век влюблён, по век благодарен.       Вот и сейчас «хозяин», обладающий большими ушами, за которые и получил прозвище Тушкан, и странными пятнами по всему телу, лежит рядом с Лёвой, обнимает его, прижимает к себе и шепчет что-то успокаивающее на ухо.       Кажется, обещает всегда быть рядом.       Лёва сказать и понять точно не может. Слишком плохо и холодно. Мороз будто в костях гуляет, прогрызает спинной мозг и лишает способности ходить. Возможно, будь это взаправду, Лёва стал бы колясочником, и его бы приняли и обитатели Дома, и он сам. Однако это лишь мнимые чувства, вызванные чёртовым биполярным расстройством. Оно унижает, делает жалким и лишает возможности жить.       Тушкан гладит по волосам, убирает потные пряди со лба и ставит перед фактом, что необходимо поесть. Лёва не отвечает. Ему всё равно на еду, ему просто холодно и тоскливо. А скучает он по одиночеству и возможности не выделяться.       А ночью Лёва даже засыпает в объятиях Тушкана с надеждой проснуться гиперактивным и готовым переворачивать горы.

***