Ёлочный сок

***

Болит меньше, когда

тебе просто безразлично.

Доктор Хаус (House M.D.)

      Спина разодрана в мясо. Приходится носить бинты, менять их каждые пару часов, а рану — обрабатывать, чтобы она не начала гноиться. Процесс обработки повреждения нудный, напоминает ритуал, сравнимый с ежедневным походом в университет в мороз, без перчаток, в осенней куртке, когда с неба хлопьями валится снег, пахнущий свежестью.        Справиться с морозом можно в одиночку. Для разодранной спины необходима помощь кого-то постороннего. Тут и возникают проблемы — гордый человек будет гнить заживо, но не просить что-то сделать для него. В том числе и близких не попросит. Особенно их. Гордость совсем заест. Лёва гордый, но не там, где это нужно. Ему просто стыдно признаваться, что ему необходимо помочь расхлебать кашу, которую он сам же заварил, которой теперь сам же давится, которая обжигает язык и внутренние органы.       Он не может обработать спину нормально, а она ведь продолжает буквально гнить, превращаться в сплошной пульсирующий от боли комок.       Почему?       Во-первых, невыносимо больно — с ран будто снова и снова живьём сдирают корочку, отрывая вместе с ней только-только начавшую заживать кожу. Во-вторых, тяжело нормально извернуться. В-третьих, руки дрожат так, что перекись выливается на пол.       Нужна помощь.       Её оказывает сосед по квартире — Макс. Он однажды застал Лёву без бинтов вытирающим пол от гадких шумно шипящих перекиси и предложил помочь, стоя с выражением ужаса и отвращения на лице. Не отказался Лёва только из-за боли, разъедающей, по ощущениям, мясо (кажется, тогда лопнули гнойные ранки и впустили в рану воздух). Стоять в настолько уязвимом положении было невероятно стыдно, но и силы упираться закончились. Макс много говорил о визите в больницу, а Лёве пришлось объяснять, что причина появления раны такая, что проблем будет слишком много. Верил Макс с большим трудом, но послушно не лез. Он искренне переживал, нервничал, и этим вызывал у Лёвы ещё большее чувство жгучего стыда. Он разжигает разум похлеще перекиси, обрабатывающей в мясо изодранную кожу (интересно, а сможет ли она заново отрасти на спине?).       В любом случае, слишком больно.       Максу страшно и мерзко. Пару раз Лёва слышал, как его рвало после обработки спины. Звук был резким, острым и немного хлюпающим. Макс вежливо старался скрыть это, включив воду, но у Лёвы слишком хороший слух. Правда, банальная эмпатия помогает держать рот на замке и не заводить тему о чувствах Макса. Вряд ли он горит желанием признаваться в том, что не может помочь лучшему другу, чья спина гниёт прямо на глазах.       Макс слишком хороший для этого.       Лёва слишком трусливый для серьёзного разговора.       Так они и живут.       Дни постепенно превращаются в рутину, в ходе которой Лёва постоянно принуждает себя снимать футболку перед Максом и позволять ему касаться изуродованной спины. Из некоторых рубцов то и дело вытекает вязкий вонючий гной.       О причине своего состояния Лёва не говорит. Он не представляет, как можно преподнести отвратительную правду. Нельзя же легко, между делом вбросить истину, а потом смотреть на растерянное лицо Макса, не способного принимать правду.       Им обоим будет намного лучше, если правда останется покрытой мраком.       По крайней мере, Лёва в этом уверен.       Снова ему гордость мешает. Она не унимается даже тогда, когда Макс сообщает, что уедет к родителям после закрытия сессии (у него-то не было ужасных скандалов с семьёй, некрасивого расставания и клятв больше никогда не возвращаться и не звонить. Это у Лёвы вечно всё катится через одно место, а дела и не думают хотя бы немного, да становиться лучше). К тому времени спине не станет лучше. Её необходимо будет обрабатывать. Лёва морально готовиться снова карячиться и страдать от острой боли. Макс клянётся придумать что-то, но его слова не воспринимают серьёзно. Потому что ни один нормальный человек не станет беспокоиться о чужих ранах, искать для из обработки кого-то ещё, когда его ждёт любящая семья, готовая обнять и принять.       Лёва старается не показывать, насколько ему грустно от того, что Макс уезжает. Тот перед посадкой на автобус несколько раз рвано извиняется, небрежно обнимает, а потом оставляет лучшего друга наедине с его болью и стыдом.       Последний режет душу похлеще ран.       Спит Лёва беспокойно, на животе, корячится от боли и позволяет себе неслыханную роскошь — слёзы. Ревёт маленьким ребёнком, кусает угол подушки и громко ненавидит весь мир и себя в том числе. Плечи от рыданий то и дело дёргаются, а ранки на спине от того стремительно трещат по «швам», освобождая сукровицу и гной, смешанный с кровью.       А на следующий день на пороге квартиры стоит Шура Уман — человек, в чьём присутствии Лёва не может позволить себе быть слабым, жалким и некрасивым. А разве можно назвать привлекательной обнажённую плоть, из которой постоянно сочится нечто прозрачное? Вроде как, это сукровица, но порой кажется, что из тела вытекает сила в жидком виде.       Лёва рассеянно хлопает глазами, подбирает слова и думает, насколько будет красиво выставить на мороз человека, в которого влюблён по уши. Вроде как, после такого не стоит даже пытаться мечтать о серьёзных отношениях. А Лёва ведь часто об этом думает, представляет, как его гадкие шрамы гладит заботливая ладонь Шуры…       Молчание разрывает Шура:       – Макс сказал, что тебе нужна помощь.       – Наверное.       Лёва глядит в тёмные, тёплые глаза, а на своих ощущает подступающие колючие слёзы. Такие обычно возникали в детстве, когда разодрёшь коленку, а потом матери всё рассказываешь и плачешь от жажды вызвать жалость, перетекающую в поддержку и приятное душе внимание. Правда, вряд ли Шура Уман тот, кто станет жалеть и подтирать сопли. Он скорее посмотрит, пошутит и спросит, что произошло, а ответить Лёва не сможет.       Шура тем временем снимает куртку и продолжает:       – Он говорил — у тебя что-то со спиной…        – Возможно.       Грудь Шуры вздымается, брови сводятся к переносице, а взгляд делается пронзительным, суровым. Он требует нормальных ответов. Чётких. Понятных. Лёва не в состоянии их дать: стыдно ему слабым быть. Особенно перед тем, на кого безбожно мастурбирует последние несколько лет. Дрочить на Шуру Умана и не видеть его легко, а говорить с ним, когда он стоит в паре шагов от тебя, невыносимо сложно и тревожно, отчасти больно.       Лёва нервно пожимает плечами, почему-то позволяет Шуре зайти сперва в ванную, где он моет руки. Вскоре оказывается в комнате Лёвы, где на тумбочке заранее приготовлены и перекись, и зелёнка, и бинты и тазик для гноя. Сама комната небольшая, обклеена постерами, рисунками и цитатами с сомнительной мотивацией. Запах стоит неприятный, в основном преобладает металлический привкус крови и кислючий пот. Наверное, потому что Лёва не смог скрести силы в кучу, чтобы       Набор отличника, как говорится.       Шура выжидающе глядит на хозяина квартиры:       – Показывай давай, муравей-инвалид.       Не подчиниться голосу, ласковому и твёрдому одновременно, не выходит. Гордость Лёвы заползает ему в горло, но футболку, пропитанную кислым потом насквозь, снимает не сразу: сперва считает до трёх и обратно, потом тянет за края вверх, разматывает вонючие бинты и обнажает рану. Шура глядит на неё, матерится, но осторожно, словно касаясь хрусталя, обрабатывает. Лёва готов растаять от прикосновений мозолистых тёплых пальцев. Они настолько аккуратны, что не задевают гордость. Она покорно молчит собакой, морду прячет.       – Сильно больно?       – Нет, наверное.       – Значит — сильно.       Шура молчит, гладит по здоровым плечам, по волосам, тискает, как кота домашнего, а потом зовёт пить чай, будто является хозяином, а не гостем. Лёва не посылает его, а соглашается, поднимая руки, пока Шура аккуратно наматывает новый белоснежный бинт. Старый выкидывается в мусорку, к остальным. Вообще, стоило бы выкинуть всё и привести комнату в порядок. Именно этим Шура и вынуждает заняться вместе, говорит, что так жить нельзя.       Лёва с ним соглашается исключительно из-за глупой влюблённости.       А вечером Шура и Лёва пьют горячий чай, говорят о «вечном», но не о ране. О причинах её возникновения Лёва так и не рассказывает никому.

***