Ёлочный сок

***

Я не слишком люблю Когда в уши мне льют Коктейль лести и фальши Да пусть мир тормозит И пусть небо горит Но я двигаюсь дальше

«Я двигаюсь дальше» — Би-2

      Игорь почти не удивляется, когда его настигает призрак из прошлого — Александр Уман, перевернувший в своё время жизнь вверх тормашками. Тогда, будучи мальчишкой, не нюхавших ни сигарет, ни пороху, Лёва, ещё не принявший другое имя, глядел на Шуру Умана как на мудрейшего человека, сумевшего распознать саму суть жизни.       С тех пор утекло много воды. Советский Союз распался, а в лёгких осели и порох, и сигареты, да и Шура Уман перестал казаться невероятным гением. Опыт раскрыл глаза: то был такой же подросток, просто умевший красиво говорить. Полезный навык, но губительный для тех, кто повёлся на разговоры о параллельных вселенных.       Лёва повёлся в своё время.       В другие миры он не перестал верить, а в Шуру — да.       Былого трепета нет. Теперь Игорь смотрит на мир сквозь прозрачные линзы очков для зрения, кое упало не то от стресса, не то от работы по ночам. Врачи точную причину не сообщили, а Игоря она мало волновала: он просто мечтал избавить жизнь от лишнего дискомфорта. Очки были просто очками, а Шура Уман — воспоминанием.       Однако сейчас он мнётся, пытается заглянуть куда-то в глубину души, но двери к ней уже давно заперты на тысячу замков. Открывать их тому, кто отныне не является важным человеком, глупо и бессмысленно, что ли.       Напряжения в теле нет, как и агрессии. Игорь лишь методично тянется за сигаретой, закуривает и довольно щурит глаза:       — Мне сказали, что ты искал меня. Зачем?       — Я просто…       — Что «просто»? Не распыляйся, а говори по существу.       А в ответ Шура молчит: теряется. Он привык к истерическим выпадам Лёвы, но не к его железному, суровому тону.       Игорь закатывает глаза:       — Шею сворачивать не буду, говори как есть.       — Просто хотел увидеть тебя?       — Посмотрел? Молодец. Теперь я могу идти?       — Нет!       — А что ты тогда от меня хочешь? Шур, давай только по существу. У меня дел по горло, я не могу больше тратить на тебя всё своё время.       — Что… Лёва, что с тобой произошло?       На удивление, «Лёва», сказанное ранее родным голосом, не торкает, не волнует, не пробирает до глубины души. Это просто старое прозвище, которое больше не подходит военному за тридцать, у которого не осталось ни эмоций, ни ноги.       Покачав головой и снисходительно улыбнувшись, Игорь произносит:       — Я просто вырос.       — Это не взросление.       — Вроде в детство я не впадал.       Игорь недовольно хмыкает. Он уже заранее знает, почему Шура так говорит, но хочет вытянуть из него ответ клешнями, чтобы снова окунуть лицом в реальность и потешить глупое желание показать, как прекрасно сложилась жизнь и без Би-2.       Снова молчание. Неловкое.       Игорь обрывает его:       — Я могу идти?       — Нет! Просто… просто скажи, что произошло.       — Жизнь? Шура, я просто начал жить без тебя и построил неплохую карьеру, а ты хлопаешь глазами, будто я должен был помереть.       — Ничего я так не смотрю, ты просто изменился.       — Прошло почти одиннадцать лет. Естественно я изменился, Шура! Мне уже давно не восемнадцать, если ты не заметил.       — Понятное дело, но…       — Шура, я убивал людей. Я бывший военный. Мою ногу оторвало к чертям собачьим. Как думаешь, это способно повлиять на характер?       — Конечно, просто ты так выступал против насилия…       — А ты чесал языком, будто мы вечно будем вместе. Как видишь, мы оба склонны к вранью. Я, вот, построил карьеру военного, набил тату и практически замужем за другим мужчиной. Насчёт тебя ничего не знаю. Скажу честно — я никогда и не пытался что-то разнюхать о тебе. После ампутации стало вообще не до тебя. Честно? Я первые месяцы даже имя твоё не вспоминал, а просто пытался жить дальше. Как видишь, у меня всё получилось.       — Лёва, ты выглядишь на лет двадцать старше меня, вряд ли это можно назвать хорошим показателем. Тебе же и сорока нет!       — А я будто не знаю, сколько мне лет, Шур, ну не надо мне сейчас озвучивать очевидные вещи. И к твоему сведению на войне тяжело не постареть. Мне приходилось стрелять в людей, как в зайцев. Было бы странно, если бы я выглядел хорошо.       — Ты сейчас врёшь и мне, и себе.       — Шура, милый, ты больше не настолько значимый для меня человек, чтобы я напрягал мозги и придумывал для тебя ложь.       — Я не это имел в виду, Лёвчик, ты же себя обманываешь…       — Обманываю? Шура, я просто смирился с тем, что со мной прозошло и продолжил жить. Я уже два года «чист» и посещаю мозгоправа. У меня полно проблем, но я постепенно их разгребаю, а не гнию заживо в этом дерьме.       — Лёва, с тобой точно случилось что-то, помимо войны, ты бы никогда не стал убивать по чьему-то приказу. Что произошло?       Игорь кривится: сейчас перед ним будто не взрослый мужчина, а подросток. Нет в Шуре той удивительной зрелости, что когда-то вскружила голову. Имеется непрошедший максимализм. Ещё — уверенность, будто в мире не бывает всё просто. А у Игоря всё банально складывается. Без подтекстов. Он воевал. Получил ранение. Потерял ногу. Сидел на наркотиках. Слез с них. Встретил удивительного мужчину. Сошёлся с ним. Написал сборник стихотворений. Ничего удивительного, если опустить подробности. Довольно банально. Ничего скрытого и уникального.       Приходится это объяснять:       — Во-первых, меня бросил любимый человек и оставил гнить одного в чужой стране. Во-вторых, меня швырнули на горячую точку. В-третьих, я просто вырос? Шура, я был… я был тогда глупым мальчишкой с максимализмом в жопе. Там мне пришлось повзрослеть и понять, что порой выбора нет. Либо ты, либо тебя. Я сам не в восторге от того, что делал, потому заторчал, но слез. В любом случае, перемены случаются Шура.       — Обычно не столь радикальные.       — Мы больше десяти лет не виделись. Неужели, ты думал, что я замру в состоянии глупого ребёнка, готового бежать за кем-то на другой конец земного шара? Шура, повзрослей и пойми, что порой в мире всё устроено слишком просто.       — А по твоим стихам и не скажешь, что всё просто.       — Потому что чувства и события — разные вещи. Для меня наше расставание стало большим ударом, я тогда чуть не вскрылся. Но что произошло в масштабах мира? Два человека просто разбежались и начали жить сами по себе. Ничего удивительного. В мире постоянно кто-то сходится и расходится. В масштабах вселенной наши отношения ничего не значили, как и то, что мне оторвало ногу на войне. Глобально всё в порядке.       — Причём тут глобально, когда речь идёт о тебе?       — Притом, что я в порядке. Да, меня мучают кошмары и воспоминания, но я научился с ними справляться самостоятельно.       — А твой Саша не помогает, что ли?       — Помогает, но я не помру, если сам покопаюсь в своём болоте. Я с ним чувствую себя на равных, не как было со мной.       — Тебе будто не нравилось со мной.       — Нравилось, но это меня убивало. Я же был несамостоятельным щенком, не мог даже шага без тебя вступить, всегда искал твоего одобрения. Сейчас я волен и спокоен. Мне не нужно даже с Сашей советоваться, чтобы что-то решить. Я ценю его мнение, но оно не стоит превыше моего. С ним мы абсолютно равны.       — Ты сам выбрал вечно слушаться меня. Я никогда не пытался подавить тебя. Мы оба это знаем, никто на тебя не давил.       — Я не отрицаю этого, просто я познакомился с тобой не в том возрасте. А с Сашей мне легко. Мы познакомились, когда оба пытались выйти в ремиссию. Мы уже вместе пять лет трезвенники. Здорово, правда? Мы оба уже были здоровыми лбами и не могли повлиять друг на друга настолько чтобы подмять под своё мнение. Я боялся сходиться с ним, вспоминал тебя, а потом понял, что в нём юношеского максимализма не осталось, да и то, что осталось, было направлено на саморазрушение, а не вечный поиск непонятно чего. Я тебя не осуждаю, успокойся. Ты имел право делать, что угодно. Но и я имел право не хотеть с тобой общаться. Помню, как почувствовал, что наша переписка тянет меня на дно и напоминает о том, что я потерял.       — То есть ты больше не злишься?       — Не знаю, я просто перестал о тебе думать. Ты теперь для меня буквально никто, понимаешь, Шура? Я почти не вспоминаю прошлое, живу настоящим и мечтаю получить медаль за трезвость длиною в десятилетие. Ну и с Сашей было бы неплохо расписаться, но с этим нужно долго возиться. Мы в Россию приехали к его родителям: у его отца рак, нужно поддержать, все дела. Не скажу, что был рад с тобой встретиться, но ты дал мне окончательно убедиться в одном — я больше ничего к тебе не испытываю. Да и мы разошлись к лучшему.       Ответить Шура не успевает. Его снисходительно хлопают по плечу и оставляют одного.

***