Ёлочный сок

***

И как мне с этим жить?

Я не смогу забыть

Спой мне колыбельную

И пусть кошмар уйдёт

«Колыбельная» — Би-2

      Шура почти спит в автобусе, когда слышит, как Влад читает какие-то стихи вслух. Имеется в них отдалённо знакомые черты, будто призраки прошлого робко постучались в дверь и попросили разрешения войти, напомнить о себе.       — Повтори, — с Шуры сон как рукой снимает.       — Настолько понравилось?       — Просто повтори.       — Все, что в прошлое одето Не умею и не буду Если вспомнишь рядом где-то Забери меня, забери меня отсюда, — снова читает Влад.       На Шуру будто накатывает прохладный белорусский ветер, пробирающий плоть, кости, душу. Шура будто кого-то слышал что-то про «одетое прошлое», но вспомнить конкретику не может. Напрягает мозги, отчаянно смотрит на всех, но ничего.       Ничего.       — Может, сам хочешь прочитать? — Влад протягивает новенькую книжку в блестящей твёрдой обложке с белыми листами.       — Давай, — Шура кивает, забирает книжку.       Она встречает меланхоличным настроением. Содержание разбито условно на несколько глав: юность, война, брошенность и новая жизнь. Автор, видать, пережил не мало ужасного. Но его стихи ощущаются отдалённо знакомыми.       Открывается страница о юности. В написанном Шура смутно узнаёт Минск. Театр. Первую любовь. Бунт. Себя. В последнее верится слабо. Единственным, кто подобное мог написать, оставался Егор Бортник, он же Лёва, оставшийся в жарком Израиле много лет назад. Лёва был настолько не уверен в своих стихах, что не стал бы их публиковать. Он многое не стал бы делать. Например, переезжать из Израиля в Австралию, пытаться понять причины разрыва, слушать объяснения, переставать строить из себя жертву… Лёва остался ребёнком, требовательным, капризным, охочим до внимания и до безобразия эгоистичным. Одно время он писал Шуре в Австралию, а однажды, не объяснив внятно причины, прекратил отвечать. Мама говорила Шуре, что у Лёвы произошло что-то страшное, но Шура снова разгребать чужие проблемы не спешил. Он нашёл дела поинтереснее.       Он читает стихи залпом, вспоминает Белорусь, тоскует, незаметно перебирается на другую часть и всё больше узнаёт в мужском образе, коим восхищается лирический герой, себя. Потом наступает время второй главы, встречающей надеждами, что разбиваются об отвратительные картины войны. Описаны они через метафоры, но богатое воображение само дорисовывает детали, заставляющие кровь леденеть в жилах, а волосы вставать дыбом.       Стихи на «военной» главе меняются. Делаются более рваными. Усталыми. Болезненными. Иначе, наверное, ветеран не мог писать. Он будто открыл дышу, но прикоснуться к ней дал, просто продемонстрировал, как охолодел, изменился. И всё же в этом прослеживались черты Лёвы. Нет, он бы никогда не стал убивать. Ему всех было жаль. На животных руку поднять был не в состоянии. Что можно говорить о людях? О том, чтобы лишить их жизни?       Однако подтверждать свли мысли Шура не торопится. Он мог бы глянуть на обложку, прочесть имя автора, убедиться, успокоиться, перестать терзать. Шура того не делает. Просто продолжает поглощать написанное, узнавать себя, различать черты на разрыв с Лёвой и их последнее письмо. Сердце сжимается. Горит. Болит. Кровоточит.       Часть про новую жизнь встречает обидой. Шура читает, не узнаёт в мужском образе себя, почему-то злится. Чувство, будто вычеркнули из жизни. Но опять же. Это точно был не Лёва. Он отличался зацикленностью и щенячьей привязанностью. Он бы не смог отпустить. Он бы не заменил. Не нашёл бы кого-то нового. Он бы никогда.       Однако стихи по-прежнему воспринимаются одновременно чужими и родными. Есть в них остатки того юношеского романах, тех надежд, тех мечт. Правда, теперь сквозь строки скользят зрелость, строгость, суровость, усталость. «А я, минуя надежд руины Теряясь в чувствах обыкновенных Хочу любить тебя что есть силы Во всех возможных параллельных вселенных»       Лёва тоже говорил раньше про любовь через вселенные, держал за руку, улыбался, кривил искусанные губы и смотрел в ожидании реакции. Шура обычно просто усмехался и соглашался, отчасти из-за того, что считал слова Лёвы излишне пропитанными максимализмом. Из того он и был соткан. Если Лёва верил, то до последнего, всеми струнами души. Раньше Шура мог сидеть, перебирать их, слушать тайны и сокровенные желания. Правда, особенным себя не ощущал. Воспринимал должным, потому что привык к привязанности Лёвы.       Наверное, потому Шура и не поверил в намерение Лёвы поставить точку. Написал ответное письмо, где по-прежнему шутил, веселился, звал в Австралию. Тогда казалось, будто с минуты на минуту Лёва прилетит, повиснет на шее и снова будет готов отдаваться неизвестности. Но никто не прилетел. Родители странно бледнели, но ничего толкового не объясняли. Мама отмахивалась, у папы взгляд был траурный. Шура решил, что Лёва оборвал связи со всеми, кого знал ещё со времён Минска. Вывод напросился из того письма, где строки были пропитаны отчаянием и усталостью. Писал Лёва о том, что нашёл «свой призвание» и намеривался отдаться ему полностью, а держаться за «призраков прошлого» отныне не собирался, заявил, что не мог дружить и общаться с бывшим так, словно ничего страстного между ними не было.       Шура не принял это до сих пор.       Он дочитывает стихи. Чуть ли не проглатывает их. Осмысливает, потирает переносицу, боится глянуть на обложку и увидеть имя автора. Внутренний ребёнок, точнее, подросток не переживёт, если то окажется Лёва, будто растерявший прежнего себя. По памяти он был нервным, но весёлым, готовым на авантюры. А последние стихи в книги словно создал усталый старик, лично заставший ужасы Второй Мировой войны. Нет, автор писал про Израиль. Значит, он там потерял рассудок, понял, что «его больше не держат корни» и сблизился с врагом.       Метафор много.       Сперва Шура прекрасно понимал их, различал, будто видел не в первый раз. К концу совсем растерялся, не смог увидеть посылов между строк. Поэт отдалился, спрятался за стеной из фраз, не оставил и шанса залезть в душу.       И снова обида стрекочет в ухе.       Из глубин сознания слышится голос Лёвы.       Шура пересиливает внутреннего подростка и смотрит на обложку:       «Аллилуйя. Игорь Бортник»       Гласит блестящая чёрная надпись, красующаяся на обложке, где расположена картина, которую Шура запомнил ещё со времён жаокого Израиля. В глотке иглы шебуршат. Шура переворачивает книгу, глядит на заднюю сторону и видит там Лёву… Нет, уже не Лёву, а Игоря: покрытого сединой, подкаченного, с сединой на висках, глубокими морщинами, на шее болтается цепочка с обручальным кольцом, из-под шорт выглядывает простой протез, а голубой взгляд «за тысячью ярдов». Это уже не неловкий, приставучий и вечно верный Лёва. Это уже Игорь, который, судя по всеми, нашёл своё призвание на войне, откуда не смог вернуться прежним. Возможно, он об этом жалел, о чём, возможно, и писал в последней части книги, а, возможно, Шура просто того не понял.       Рядом с фотографией блестит текст, рассказывающий про невероятного поэта современности, сумевшего найти силы, чтобы жить после гибели своего отряда. Характеристика незнакомая, словно это не тот нелепый мальчишка.       Руки Шуры сами открывают самые-самые первые страницы сборника, где в посвящении выведено «Александр», но не Уман, а «Васильев»:       «Александру Васильеву, моему дорогому товарищу, сослуживцу, самому близкому человеку, подобравшему меня тогда, когда я остался один».       Книга остаётся открытой на этой странице ещё около пяти минут, а после пропитывается слезами.

***