143 тысячи поцелуев

Да начнётся ад. Вспышки камер и рёв толпы. Фанаты и папарацции – дьяволы во вплоти. Юджи чувствует, как тело горит под смокингом, покрытым стразами, пот стекает по шее, дыхание учащается, и всё это, словно его окунули в бурлящий котёл, заставляя улыбаться, показывать, насколько кипяток для него благословение. Он любит свою работу, ему нравится общение с фанатами и их искренние слова, честно, но сильная усталость пудрит мозги, и ни о чем, кроме мечты о мягкой постели в пустой комнате, где только тишина будет ему соседом, думать он не может. И это каждый раз свинцовая ноша. Никто из вас не захочет жить со знанием того, что этой милой девушке вы спасли жизнь, а этой заменяете брата, вон та грезит о вашей с ней свадьбе, а другая ведёт себя иногда, будто сталкер. Потоки фанатов сдерживаются хлипкими пластиковыми перегородками, хотя руки охранников достаточно жёстки, чтобы в любой момент помешать произойти непоправимому. И всё же, есть какой-то страх... Знакомое тепло обвивает талию, когда его ведут по красной дорожке к фотозоне. Он машет рукой и ослепительно улыбается, вызывая у толпы визги и хоровод танцующих во все стороны телефонов. Сукуна наклоняется и шепчет, – Потерпи ещё часик. – похлопывая по боку. Стразы на пиджаке шуршат и трясутся. У Юджи хватает сил на ленивый кивок. Сукуна часто ведёт себя как менеджер, а не простой телохранитель. Впрочем, иногда это мило. Сукуна его отпускает, отходит в сторону, но всегда рядом, всегда есть ощущение присутствия. За этим Годжо его и нанял – безопасность. Не то, чтобы Юджи был слабаком. Он входит в список самых сильных айдолов последнего поколения, а спортзал стал ему вторым домом (ведь сцена первым). Просто в некоторые моменты нужна уверенность о его неприкосновенности. Юджи поднимается по ступеням, знакомые коллеги его приветствуют. Юта и Инумаки приглашают встать рядом, перед рекламным фоном, когда фотограф с сальными волосами направляет объектив. Раздаётся щелчок и вспышка. – Немного не то... – жуёт губу мужчина и вертит в воздухе рукой. – приобнимитесь что-ли. Юта стоит посередине и обнимает каждого за плечи, Юджи показывает знак мира, повторяя за Инумаки. Они встречаются взглядами и хихикают под звуки снимков. – Всё ещё нет... – фотограф подходит, рассматривает их, они ждут, поглядывая друг на друга и тихо посмеиваясь. – Вот так... — протягивает мужчина, пихая Инумаки в грудь, чтобы тот встал подальше, дёргает подбородок Юты вверх, а Юджи... Юджи краем глаза заметил, как Сукуна напрягся, топнул ближе. Фотограф лишь поправляет ворот его пиджака и весело подмигивает, показывая большой палец вверх, отходит на своё место и снова камера клацает. – Хотя... – мужчина возвращается. Внутренне каждый айдол кричит и недовольно цокает, но перед ними толпа зрителей, так что всё, что они могут, это стоять и слушать команды, будто кролики в цирке. – Здесь. – говорит фотограф, от него исходит запах смеси пота и дешёвого парфюма, когда тот чуть наклоняется к Юджи, ладонь положив на талию, пытается повернуть его, куда – не понятно. Юджи плохо соображает, вертится туда-сюда, а чего хотят от него неясно. Нервы скручивают желудок, чужая рука следует ниже, под тканью пиджака сжимает бедро, – Поставь ногу так. Юджи вскидывает голову к остальным, ощущая, как хватка на бедре крепчает, и приходит осознание, отвратительное осознание, что его лапают. Никто внимания особого этому не придаёт, Инумаки поправляет маску и шепчет что-то Юте, девушки из толпы активно машут, достают яркие плакаты, но их лиц не видно под прожигающими слизистые софитами, а в горле ком, слова застряли, словно их никогда и не было, словно он и вовсе не обладал речью. Смех. Смех оглушает. Голова начинает кружиться, мужчина не смотрит ему в глаза, может, отклоняется, делая вид, что продолжает корректировать его позу, поглаживает плечо, смахивая со страз несуществующие пылинки, а потом рука возвращается по спине обратно к талии, мужчина бубнит и рассказывает о тонкостях позирования, но для Юджи это лишь белый шум. Скользкая ладонь на ягодицах, пальцы в задний карман... – Какого хрена, старик? – рычит низкий голос, в котором он узнаёт Сукуну. Гнев, сочащийся из его ауры, пугает. Никогда ещё он не был таким злым, татуировки на лице кривятся от ненавистного выражения, направленного на фотографа. Следы исчезают с тела, Юджи видит, как кисть мужчины синеет, пока раздаются удивлённые вздохи со всех сторон. Того тащат в сторону, – Охрана. – диктует Сукуна и швыряет покрасневшего фотографа охраннику. Камера падает на красную дорожку. *** – Сучара. – шипит Сукуна, перебравшись они в гримёрку. Грубые пальцы вдруг покрылись нежностью и проворно растёгивают пуговицы одну за другой, – Мне стоило ему кость сломать, сколько же таких мудил водится. – Забей. – выпускает Юджи скопившийся за это время воздух из лёгких, чувствуя наконец, как фальшивая кожа сбрасывается. Сукуна кидает дорогой пиджак на спинку стула и кладёт руки позади Юджи, на скатерть островка с закусками. Долгожданная стена перед надоедливым светом ламп. – С хера ли я должен? – бурчит Сукуна, – Гадёныш думал, что имеет полное право вот так поступать и скорее всего останется безнаказанным. Видел бы ты его глаза. Урод. Нужно рассказать белобрысому, он что-нибудь... Юджи наклоняется вперёд и целует, – Помолчи, голова болит. – большой палец поглаживает чёрный узор на скуле. Ему безумно нравятся татуировки, бывает, достаточно только их для отпугивания журналистов. Сукуна сбавляет пыл, пыхтит, – Меня иногда раздражает, что ты такой желанный. – потом сталкивает их губы. Ладони ныряют под белую футболку, и сейчас прикосновения не отвратительны, тяжелы, но приятны. Они целуются лениво, что необычно, языки скользят медленно, почти как утешение. Юджи царапает выбритый затылок парня, ощущает поглаживания на пояснице, бёдрах, его легко поднимают и сажают на хлипкий столик, смешок срывается дуновением, проносящимся между ними. Их отношения интересная вещь. Айдол и его телохранитель, ещё и двое мужчин, узнал бы кто, с ума сошёл и конец карьере. Но риск что-то подогревает внутри, а сильное плечо, что всегда рядом, никому не помешает. Сукуна оттягивает зубами кожу на шее, мурашки бегут по спине, глаза закрываются. "Мой" – его любимое слово, что дрожит сейчас где-то на ключице, – Хочу рассказать всем, чтобы подавились, – Юджи взъерошивает розовые волосы, – Конечно твой, у нас же контракт. – дразнить сил он легко находит, Сукуна кусает резче, добавляя работы гримёрам, облизывает дорожку к мочке уха, где тает шёпот, и лезет мысль. В опасном мире притворной доброты и корысти, Сукуна кажется единственным, кто способен его уберечь.