143 тысячи поцелуев

Его движения подобны искусству. С каждым взмахом руки, с очередным шлепком сгустка крови о щёку, с новым выпадом в сторону, — он находит своё предназначение. Смолоду он знал этот мир и прогнившие ценности. С пелёнок Сатору изучал магию, рождённый служить тем, кто и глазом не моргнёт покрутить пальцем и лишить ребёнка самого ценного, что дарит нам жизнь — юность. Но он возведёт себя в список ужасных лгунов, если назовёт причиной действий лишь данный факт. А истину боятся все, даже сильнейший, именно поэтому он молчал, ступая в зал. Тонкие струны тишины рвались каблуками его ботинок, которые вскоре оказывались загнаны в старые позвоночники. Дорогие ширмы попадали, доски щёлкали, как челюсти в умертвляющей хватке. Шёлк трескался и пропитывался алым, когда в голове маяком горел образ, миражом мигала молодая фигура и отсчётом пищал смех, постепенно исчезающий во тьме вины. Сатору не жалел рук, не активировал технику. Вырвавшись птенец из гнезда, ему воспоёт желание рисковать и пробовать, разминать крылья и биться за пищу. Столетние проклятия и маги, проводившие дни в заточении, ничем от птенцов не отличаются. Будто снова живой, он чувствует, как воспламеняется кислота в мышцах, как крутятся суставы, успевая принять удар и швырнуть тело о стену. Огоньки свечей колышатся, отражая рассудок Сатору, хотя тот ни на секунду не тормозит, познав вес времени, срывает мерзкие лица, вонзаясь ногтями до ощущения под ними твёрдости черепа. Слух не улавливает крики боли, не распознаёт агонические, постыдные молитвы о пощаде, губами вмазанные в его подошву. Безумно запомнить происходящее в синониме к танцу, но собственные конечности просят об обратном. Искусство, вторя. Он поступает прямо так, как обучала система, использует приёмы и знания, выработанные благодаря урокам старейших и мудрейших, формируя ехидное замечание на будущее — иерархия и режим легко погубили приверженцев. Кровь пузырится и блестит под жёлтым светом, остаётся последний. Сатору загоняет его в угол, любуясь страхом, стреляющим из расширенных, тёмных, будто ночи убийств, подаренных детям, к коим не было у него доступа, зрачков. Тень склоняется над стариком, на висках течёт реками пот, а рот бесшумно открыт. Звук должен выскочить, но рука Сатору пробивает грудную клетку, нащупывает бьющееся сердце, тяжёлое от грехов, не такое чистое, как у мальчика с украденной улыбкой, и вырвав, возносит к потолку, словно преподношение Богам. Хотя тот, кому посвящена жертва, не примет жест. Сердце всё ещё бьётся, плещется и вздрагивает. Сатору разрывает орган на кусочки, стволы и артерии быстрее, чем кто-либо мог предположить. Снять скальп и прикончить способности чужого мозга — уже рефлекс. Брызгом капля крови попадает на сетчатку глаза, когда он засекает шаги по другую сторону. А затем перепонки узнают о скрипе половиц раньше открытия дверей. Юджи наступает в красную лужу, почти подскальзывается от спешки, что несла его сюда. Дневной свет ослабшего под давлением зимы солнца дотрагивается до мертвецов, прямоугольником упирается в пятки Сатору и залезает ему на спину. Красный везде. Кровь пахнет ядрённей декабрьского мороза. Тем не менее Юджи идёт к нему. Двери захлопываются, страха не прибавляется. Шаги стали эхом, он приближается, пока не кладёт ладонь на мокрую, больше не чистую, рубашку, ожидая небесной синевы. И Сатору поворачивается, улыбаясь, будто в извинении, смаргивая с белоснежных ресниц алость, которая пеленой заполняет небо. — У тебя привычка лезть в берлогу медведей, я заметил. — несмотря на то, что повсюду есть вещи для оглядки интересней, они впиваются только в радужки друг друга. Сатору не стоит наклоняться, подносить грязные руки к румяным щекам и марать их в шаманскими отходами, но Юджи ластится так, словно мечтал о них. — Зачем же ты пришёл сюда, мальчик мой? Юджи обхватывает запястья Сатору и устало вздыхает, вспоминая тревогу, разливавшуюся по венам, холод, сжигающий лёгкие, — Я испугался. — их пальцы спутываются, склизкие жидкости не являются удивлением, — Нормально ли испытывать страх за сильнейшего в наши дни, скажи мне, Годжо-сенсей? Стоит ли месть того, чтобы однажды мы снова тебя потеряли? О милый, милый Юджи. Даже в час чужой расплаты замечает в убийце, ком-то вроде Сатору человеческое начало и вот ирония — не имеет понятия о своей ценности. А стоит сам всего и больше. Сатору и ошибки прошлого сделали это с Юджи, — заставили усомниться в значимости, пережить ужасы и встать на колени перед смертью. И в те моменты никого рядом не было. Сатору пожертвует телом и душой, чтобы за это расплатиться. Его миссия защищать, а не быть защищённым, поэтому он подносит большой палец к покусанным нервами губам, и ждёт, когда розовые ресницы запархают. Они целуются, и Юджи не требует ответа, он ищет его в ручейке крови, что течёт из-за глаз по лицу Сатору, он чувствует его, перекатывающимся по их языкам, ощущает на ладонях и изгибах фаланг, греется под тёплыми руками и сладким дыханием. Впервые, стоя посреди океана смерти, Юджи вкушает безопасность.