una hirundo non facit ver

Итак, вероятно, стоило бы вернуться к самому началу: Как она оказалась в Неверморе? Начало шестого курса для Лесли стало началом конца. Не для нее – у нее все было в порядке, за ней ушивались пара Пуффендуйцев и Когтевранцев, Гермиона попала с ней в одну группу уроков по урокам Трансгрессии, но Малфой… Малфой перестал быть тем, кем он был ранее. Вначале это казалось мимолетной грустью. Она подумала, что ему было тяжело вновь вернуться в эти стены, особенно после ареста отца, но… В отличие от июня, когда они еще переписывались, новая версия Малфоя не была готова с ней разговаривать. Этот Драко не смотрел на школьников вокруг в ожидании повода для злорадной шутки. Она бы не пререкалась, не останавливала его, если бы был порыв к шутке – дерзкий Драко был всяко лучше этой его… тени. Ехидный, хитрый, прошлый Драко не пялился с грустью за окно, вообще никак не реагируя на ее присутствие. У этого Малфоя больше не было интересов: в его глазах царили странное, неправдивое спокойствие и грусть. Спокойствие это не было настоящим: оно было таким же, как и то, что отражалось в его глазах во время занятий окклюменцией на четвертом и пятом курсах, которые Лесли имела возможность лицезреть лично. И если он думал, что Лесли этого не замечала, он был не прав. Она прекрасно знала, что с ним происходит что-то не то, и поэтому пыталась узнать правду. Она выслеживала его, вплоть до субботних посещений Выручай-комнаты, причину которых ей так и не удалось выяснить. Он там с кем-то чем-то занимался, спал, крушил все вокруг – полнейший тупик. Лесли так и не узнала правды, да и…

И чем все закончилось?

Итак, вопреки его меланхолии, Драко умудрился сделать кое-что, чего она уж точно не ожидала.

Малфой ее подставил.

Лесли не хотела признавать этого, но все упорно указывало на такой вывод. Драко свалил на нее все, что происходило в том семестре, до Рождества, до ее исключения. Все это оказалось виной старосты девочек Слизерина, которая свою неприязнь в сторону Гриффиндора и других факультетов ни разу не высказывала – ну по крайней мере вслух. При других факультетах. При НЕ доверенных лицах. Шутка есть шутка, так ведь? Да, в каждой шутке есть доля правды. Шутки. Без разницы. Наверное, сейчас ей было стыдно даже на секунду задуматься о будущем общении с Гермионой то ли за НЕсодеянное ей, то ли за саму ситуацию. Однако мысли раз за разом возвращались к одному и тому же: что Лесли могла сделать по-другому? Не поддаться странному наваждению вновь посмотреть на проклятое ожерелье, по-странному бросающееся в глаза? Не подойти к нему так близко даже под пристальным наблюдением так горячо “любимого” Филча в дверях? Не протянуть кончик пальца, подумав “его же расколдовали, так ведь?” Вообще забить на Малфоя в начале шестого курса и жить припеваючи? Какая ей разница что с ним происходит? Чего она вообще должна была об этом волноваться? Почему ее это колышет? Почему она позволила этому его отношению повлиять на себя, на свое отношение ко всему вокруг? Ну в последнем она фактически была почти успешна. И как, помогло? Ее любопытство, желание разобраться в том, что мог сделать Драко, имел ли он отношение ко всей этой ситуации, черт возьми, даже желание банально ПОМОЧЬ подвели ее к тому, что она оказалась той, кто отравил Кэти Белл в начале зимы и затем преспокойно коснулся проклятого ожерелья (какого черта оно вообще было в кабинете Снейпа?)? Почему ее никто не повел под суд – выпила бы Сыворотку правды, она была готова, и вся правда бы прояснилась. Да, Лесли подошла к этому ожерелью со странным чувством наваждения, по-глупому, по-детски будучи убежденной в том, что это сможет что-то изменить, что Драко мог иметь свои причины, что что-то пошло не так, что ему нужна ее помочь. И вместо того чтобы повести себя как ее лучший друг, он почему-то решил ее сдать. Малфою приспичило соврать. Очень прилично. И владелец лавки “Боргин и Беркс” какого-то черта подтвердил, что летом Лесли приобрела у него это ожерелье, откуда-то достав чек с ее подписью. Ее подписью. Нога Лесли вообще ни разу не ступала в этот магазин, каким образом это вообще было возможно? И что оставалось Лесли? Кричать, что они врали? Пытаться убедить весь преподавательский состав в том, что они врут, что это подстава, что она вообще не имеет отношения к этому и что все, что было ей известно о Кэти Белл – только тот факт, что она играет в квиддич и… Ладно это – но Лесли не умела накладывать Империус. Не умела и не умеет. Она не Поттер, не Грейнджер – она не так сильна в магии, да и ее это никогда не интересовало.

Во всем этом не было смысла.

Снейп сам сказал: они могут закрыть глаза, раз уж ее семья столь приличный представитель священных 28, да и только. Ну а потом… Потом через пару часов ей пришел громовещатель. Лесли не уверена, что ее бы больше обрадовало – письмо или слова Дамблдора, или прилюдное унижение в Большом зале, или показательное исключение в стиле Амбридж, как было с профессором Трелони на пятом курсе… Лесли правда не знала этого. Результат был один и тот же: в Хогвартсе ее никто не ждал, а Драко порвал с ней все связи, сдав ее как стеклотару и потом полностью проигнорировав ее вопросы, попытки узнать, что не так. Все эти размышления возвращали ее к одному и тому же: самому началу. Она росла в чистокровной семье без каких-либо знаний о магии вплоть до 11 лет, пока одним июньским вечером в окно не постучался черный филин с письмом в клюве. Вместо самой Лесли наружу высунулась мать с уже давно готовой горстью орехов и, погладив животное, повернулась к дочери. Ее улыбка отпечаталась в памяти Лесли на всю жизнь. Неописуемая радость родительницы, предвкушение, а еще гордость за еще не совершенные подвиги со. Мам, подожди еще пару лет и ты точно оценишь мою удачу. Двух месяцев хватило с головой, чтобы принять новую реальность и то, что другая школа-интернат была тем, к чему ее мягко готовили всю жизнь. Спустя пару лет Лесли поймет, что Начальная школа святой Анны была выбрана не из-за престижного образования, а из-за формы обучения, чтобы девочке было проще привыкнуть к длительному нахождению вне дома и редким встречам с родителями, а еще общению посредством писем. Как оказалось, совы были быстрее английской почты, а еще любили ластиться и подолгу наблюдать за ней глазами-бусинами. Наверное, поэтому Лесли единственный раз чуть не расплакалась впервые за череду неудач прошедшего месяца, когда в окно постучалась Букля, белоснежная сова лучшего друга Гермионы, Гарри Поттера, что принесла одинокое письмо от гриффиндорки через неделю после официального исключения Лесли из школы волшебства. Да, она чуть не расплакалась. Почти. Лесли бегло знала о Мальчике-который-выжил и паре чистокровных семейств. Стали понятны изящные открытки-приглашения на комоде в родительской спальне и их огромное семейное древо в отцовском кабинете, где всегда складывалось впечатление, что выражения лиц ее предков сменялись одно за другим. – Пиши сразу же, как только получится, – в самом начале, в первый раз во время отправления поезда, ее мать напоследок потуже затянула черный шарф на шее дочери и с улыбкой подтолкнула Лесли к Хогвартс экспрессу. Где-то сбоку ревел ее будущий сокурсник, пока его бабушка пыталась затолкнуть плаксу в ближайший вагон Хогвартс-экспресса. Даже если родители не говорили этого вслух, они хотели видеть Лесли на Слизерине. Ее мать была слизеринкой до мозга костей, как затем поняла Лесли. Ее отец отправился на тот факультет потому что так было положено. Лесли правда любила своих родителей, но была самостоятельна. Ей было не так грустно уезжать из дому на ближайшие 9 месяцев, но избежать чувства страха было невозможно. Поэтому оказавшись в гордом одиночестве в купе, Лесли устало посмотрела за окно – день только начинался, а ее уже клонило в сон. – Чистокровная? Мальчишеский голос привлек ее внимание. Лесли сощурила глаза: – А сам-то? Наверное, именно такой ответ вызвал у 11-летнего Малфоя интерес. Слова Лесли пусть и звучали амбициозно, в какой-то мере хитро, но они были добрыми. Девочка не говорила это для того, чтобы загнать его в угол или унизить, и это чувствовалось. Ну, ситуации существенно поспособствовала фамилия Лесли, входящая в священный список 28. Первый курс был… Странным. Лесли приходила в восторг от любых проявлений магии. Ей нравилась школа, нравился ее гордый и хитрый факультет и ей нравилось, что она нашла друзей в первый же день. Точнее, лучшего друга. Голос распределительной шляпы впечатался в ее память слишком четко: “Столько доброты, сколько хитрости. Пока твои амбиции еще не раскрыты, но ответ ясен…” Слизерин. Наверное, именно чужое решение подтолкнуло Малфоя к дружбе с Лесли. Их с Драко дружба стала чем-то вроде константы. В самом начале ее пребывания в Хогвартсе Лесли редко общалась с ним – они просто не трогали друг друга, не провоцировали, хотя кому она врет – один раз Малфоя “занесло” и он не очень лестно обмолвился касательно ее частично магловского воспитания. Ответ Лесли последовал с небольшой задержкой – она решила не плеваться ядом в ответ. Но спустя где-то с неделю на одном из уроков Заклинаний она поменялась местами с Симусом Финниганом, так часто подрывающим все что движется и нет – очередной взрыв пришелся ювелирно в сторону Драко. Кто смеялся больше всех? Правильно, она. Потом, правда, пришлось немного побегать. Лесли даже извинилась через месяц (ей не было жалко лакированную шевелюру Драко, но небольшой ожог на его подбородке все же подтолкнул к Лесли сомнениям). Мальчик навстречу ее перемирию не шел вплоть до того момента, пока она не помогла ему с одним из зелий у Снейпа. Да, декан не так выискивал ошибки у слизеринцев, но его требования всегда были… завышенными, что ли? – Спасибо, – ей тогда показалось, что голос Драко ей привиделся. И все же, подняв глаза, она наткнулась на взгляд, полный странной благодарности. После этого все плавно устаканилось – она начала шутить, Драко стал делать дружелюбные выпады в ее сторону, иногда зависать с ней близ озера. На втором курсе, в самый разгар скандала о рыскающем по замку змее, он как-то спросил ее: – Почему ты не ненавидишь их? Лесли понимала, о ком он говорил. Все о том же предмете своей неприязни. – А чем они хуже? Малфой перестал донимать ее расспросами на эту тему. Каким-то образом между ними установилось неназванное перемирие. Драко по-своему не замечал ее нейтралитет, хотя иногда едкие комментарии все же находили путь в их разговоры. Ее дружба с Гермионой Грейнджер, завязавшаяся на третьем курсе по инициативе Лесли подливала масла в огонь, и Лесли неоднократно выслушивала комментарии о грязном обществе, но волновало ли ее это? Нет. Драко был ее другом, Гермиона тоже. Никто из них не имел права диктовать ей, с кем еще дружить и кого еще к себе подпускать. Баланс. Наверное, так можно было назвать их дружбу с Драко Малфоем. Если бы Лесли была отъявленной защитницей маглорожденных – навряд ли бы они нашли общий язык. Хотя, в таком случае, она уверена, ее бы точно с удовольствием возненавидели на Слизерине. Они и так терпели Лесли, учитывая ее учебные сессии и походы в Хогсмид в компании Грейнджер, главной грязнокровки курса, лучшей подружки Поттера, по мнению слизеринцев почти что его любовницы, но какая была ей разница? Лесли никогда не волновало чужое мнение, не считая впечатления, которое она могла производить. Да, звучит противоречиво, но эта изощренная забота о своем статусе в обществе, привитая ей родителями и сокурсниками, стала привычкой.

***

Прижиться в Неверморе не высовываясь было довольно легко. Она не то чтобы интересовала кого-либо со своим отсутствием клыков или вылазящих когтей, или блестящих чешуек на скулах или змей вместо волос или гладкой кожи вместо лица. Состоять в клубе относительно обычных (к ним можно было с натяжкой причислить Ксавьера и Уэнздей, а также ее мелкого дружка-пчеловода) было довольно неплохо. Скучно, правда. Спустя неделю после ее прибытия в Академию Невермор и чуть больше месяца с того момента, как ее выгнали из Хогвартса, Лесли так и не получила письма от Драко. Не то чтобы это было ожидаемо, но… Ей было обидно. И это было существенным преуменьшением ее чувств. Лесли дергает коленом, поднимает глаза на доску, вновь опускает их на свою до сих пор вызывающую удивление вперемешку со ступором магловскую тетрадь и шариковую ручку, сжатую в левой руке. Она скучает по пергаменту и перьям, хотя теперь кожа и не настолько часто пачкается в чернилах. – Ты нормально понимаешь материал? Нет, на дворе февраль, а она все еще пухнет мозгами, пытаясь уместить бесконечный поток новой информации, изредка пересекающейся с уже имеющейся, в своей голове. В какой-то мере знания шестилетней давности из магловской школы упрощают картину, но это не отменяет того факта, что Лесли тупит очень сильно и слишком часто для себя просит помощи. По крайней мере, только у Ксавьера. Она до сих пор не понимает, как так вышло, что она немного снизила свою “защиту”, оголив душу. Ну не душу, слабость – факт остается фактом, слизеринцы никогда не любили выставлять свои несовершенства на публику. Проблемы тоже. Лесли вновь поднимает глаза: Ксавьер, чуть склонив голову вбок, косится на полупустую тетрадь под ее руками. Едва ли сдержав порыв послать парня куда подальше, девушка кивает. Он хмыкает. Их дружба, или как еще там обозвать этот контакт с Ксавьером, завязалась на ровном месте по ее инициативе и каким-то образом устраивала парня. Он был готов ответить на ее вопросы касающиеся школы и магловского мира (как бы тупо порой они ни звучали – он, видимо, понимал, что ей реально не известна куча “нормальных” и обычных жизненных нюансов), в нужный момент дернуть плечами или заполнить пустоту разговорами о… Уэнздей. Или чем-то отдаленно связанном с Девочкой-которая-спасла-Невермор, но Лесли всегда могла уловить тонкие намеки его подсознания. Влюбленность Ксавьера было очевидна для всех, и на его месте Лесли была бы не в восторге. Еще бы – слизеринцы бы обязательно занялись вопросом поддевания сию же минуту, узнав, что кто-то на кого-то пялится. Странно, что воздыхания Гермионы по Уизли на этом курсе не стали посмешищем года, но… Лесли моргает, пытаясь вернуть свои мысли, уплывшие в сторону всем известной школы волшебства, к предмету магловской демо-версии нумерологии, однако выходит это из рук вон плохо. – Ты не мог бы мне потом объяснить этот материал? – задает она вопрос в который раз за этот месяц. Ксавьер качает головой почти что осуждающе, но с улыбкой.

***

Лесли понимает: ее дни проходят за тем, как она либо пялится в невидимые точки и прокручивает в голове воспоминания из ее бывшей школы, либо откровенно залипает на Ксавьера, либо пухнет мозгами над очередной магловской домашкой, проклиная отсутствие прытко пишущего пера. Да, такое у нее тоже было.

Жизнь без магии отвратительна.

В какой-то части ее подросткового мозга Лесли желает по-новой безответно влюбиться в кого-то, чтобы занять мысли вне учебы. Ксавьер, учитывая его нежные чувства по отношению к Уэнздей, – не самый худший вариант забыть о Малфое, как бы трагично и депрессивно это ни звучало. Ах да, безответная любовь. Мы к этому еще вернемся. Однако вопреки всему этому, Ксавьер вызывает у нее лишь неописуемое чувство дежавю и разочарование в себе, что смешивается с легким чувством комфорта. Каким-то образом, находясь рядом с тем, кто больше всех напоминает ей ее самого близкого человека (точнее того, кто был им до недавних пор), Лесли дышится легче. – Слушай, я не понимаю, почему ты ко мне так пристала, но так уж и быть, я могу сыграть роль твоего друга, если тебе одиноко. Лесли смотрит на Ксавьера слишком пристально – и сказать по правде, даже в ее понимании это не нормально. Хотя, если сравнивать с сегодняшним сном… Она раз за разом просыпалась от кошмара и после проваливалась в очередной из них, однако каждый заканчивался одним и тем же. Малфой! Она кричит, срывая глотку, не стыдясь общества. А он стоит на месте, глядя на нее ледяным ничего не выражающим взглядом, после того, как наплел откровенную чушь всему руководящему составу школы, даже не покосившись на Лесли. Куда делся ее лучший друг? Карты на стол: даже называя Малфоя ее лучшим другом в своих мыслях, Лесли курса примерно с 4-го прекрасно понимала природу своих никак уже не исключительно дружеских чувств. Да, тот факт, что их постоянно видели вместе с первого курса вполне так способствовал этой ситуации, сохраняя ее чувства в тайне. Лесли никогда не была вышколенным идеалом чистокровной наследницы в отличие от той же Дафны Гринграсс или, на крайний случай, Пэнси Паркинсон. Она могла пялиться на Драко, проводить его скучающим взглядом, смеяться с его шуток (с не смешных она никогда, в принципе, и не смеялась – этому хорьку только этого еще не хватало, чтобы гордиться собой еще больше), уступать место или дорогу (выходило очень редко, Малфой все же вырос со вбитыми в голову манерами). И никто бы ей не сказал “Ты влюблена!”, потому что она никогда не утверждала обратного, могла только лишь цинично хмыкнуть, с насмешкой, словно все эти разговоры были ниже нее. Нет, Лесли встречалась с парой людей в процессе – Драко всегда обзывал их придурками. Два из трех правда были придурками – это Лесли вынуждена признать. Видимо, она никогда не интересовала кого-либо настолько сильно. И никто никогда не интересовал ее настолько сильно. Мысли Гермионы были далеки от романтики до появления Крама на горизонте (тоже сомнительный уровень “активизации” полового созревания, по-другому Лесли их отношения с болгарским ловцом описать не могла), а в последние месяцы ее воздыхания по Уизли (этого кстати Лесли от слова совсем понять не могла) ее вообще не волновали чужие отношения. За Драко же всегда бегала пара девушек со Слизерина и других факультетов (влюбленность Пэнси порой была очень раздражающей, но сказать по правде, это было скорее ее личным проклятием – Паркинсон Малфоя вообще никогда не волновала, уж это Лесли понимала). Она никак не представляла себе их общее будущее (особенно после подтверждения возвращения Волдеморта, это был бы сущий бред), или их отношения (дружба, ненависть, любовь, что там еще могло быть?). Ее это не то чтобы волновало – у них было здесь и сейчас, и обычно это работало. Да, только теперь нет. С лета еще, если так уж об этом подумать. Лесли выдыхает и вновь жалеет о том, что так и не попробовала научиться окклюменции. Тогда было бы гораздо проще адаптироваться к новому окружению и закрыть свое прошлое в темном шкафу сознания подобно очередному скелету. – Ты идешь? – голос Ксавьера сдержанный, похожий на голос Драко. Однако она исправляет себя: ей хватило этой недели, чтобы заметить вполне очевидное. Ксавьер спокойнее Драко, сам по себе он.. Он больше наблюдатель, он не прячет своих эмоций и поэтому их проявление не такое яркое, как это было у Малфоя. Девушке прекрасно известно, что задает Ксавьер этот вопрос из приличия, может немного из жалости. Лесли поднимается, закидывает свои вещи в сумку и напоминает себе поблагодарить его за любезность, но вместо этого не очень тактично и совсем не в духе Слизерина задает вопрос, который вполне логично крутится в ее голове весь месяц: – Ты говорил Уэнздей о своих чувствах? Ксавьер резко поворачивается с не скрытым изумлением, почти что не сдержав нервный смешок, что так и надеялся вырваться наружу. Однако парень сдерживает себя, замирает, делает короткий вдох-выдох и произносит: – Твоя прямолинейность умопомрачительна, – он вновь поворачивается в сторону столовой и продолжает идти, как ни в чем не бывало. Данный жест подразумевает, что если она хочет продолжить разговор, ей нужно быстрее двигать ногами. Лесли не против – хоть какое развлечение. Подтрунивать тоже неплохо. Ксавьер, замечая поравнявшуюся с ним девушку, продолжает: – Я намекал, если ты об этом. Но… – Но у нашей девочки из старого мультика в голове никак не мальчики, учитывая, что ее последний явный романтический интерес оказался Хайдом, – сбоку от Лесли раздается мелодичный голос сирены. Хайдом? Это вообще что? Этот вопрос сносит другая мысль – о сирене, которая закончила предложение за Ксавьера. Бьянка. Темная кожа, глаза словно пучины Черного озера и пухлые губы. До Лесли дошли слухи, что эти двое встречались, так что она даже удивлена, что не сталкивалась с королевой школы (не беря в расчет негласный титул Уэнздей) ранее. Видимо, она не представляла по ее мнению “угрозу”? Ладно, Лесли замечала пару раз, как Бьянка наблюдала за ней издалека с не совсем дружелюбным выражением лица. Скорее таким, будто ей только что плюнули на дизайнерские ботинки. – Что ж, тогда ты сделал все со своей стороны, – произносит слизеринка без эмоций, отмахнувшись от потока мыслей и в ответ получая хриплое “ага”. – Спасибо за объяснение, кстати. Ксавьер передергивает плечами, мол, не за что. Бьянка щурит глаза. Вечером, продолжая прокручивать в голове домашнее задание по математике (то бишь магловской нумерологии, запомнить бы это), Лесли в который раз слышит игру на виолончели, задумываясь, кто из отщепенцев отличился еще одним особенным умением. Однако ее раздумья прерывает кое-что, заставляющее удивленно уставиться на деревянный подоконник, на который она облокотилась. Чем-то острым на темной перекладине когда-то была выцарапана надпись.

“Куда деваются пропавшие предметы?”

Кажется, Лесли перестает дышать, потому что она точно помнит, что именно это была одна из немногих загадок, подслушанных ею в коридорах Хогвартса. Когтевран. Загадки на входе в башню умников. – Дядя? – вырывается у нее невольно.