Между двух Д

Второй раз просыпаться уже сложнее. Чуе очень хочется прийти в себя, но сознание ускользает из рук словно вода. Реальность приходит обрывками. Накахара слышит, как рядом тонко пищит прибор. Чувствует холод в руке: похоже, ему поставили капельницу, потому что Чуе знакомо это распирающее ощущение, от которого вены чешутся изнутри. Зачем? Что с ним собираются сделать? Вопросы приходят и уходят, растворяясь в потоке хаотичных обрывков мыслей. Чуя утопает в мягкой постели, и это совершенно не вяжется с тем, как его приняли в убежище врага. Скорее всего, он все ещё в этом же здании. И все ещё может получиться, и Накахара узнает полезную информацию, а потом передаст её Мори или использует сам. Но пока что ему не удаётся даже пальцем пошевелить. Мозг расплывается в кисель, и Чуя смиряется со своим состоянием. В минуты прозрения он думает о том, что они держат его на седации. Нужно узнать, как именно работает способность этого ублюдка Гоголя, чтобы больше такого не повторилось. Как ни странно, Накахара совершенно не переживает. Возможно, это побочный эффект от препарата, но Чуя в жизни не чувствовал себя спокойнее. Ощущение свежей простыни под ладонями, веса тёплого одеяла, укрывающего до середины груди, и даже мягкость подушек под головой — всё это утягивает Накахару в блаженное бессознательное, где нет ни боли, ни страданий. Со временем Чуя начинает слышать голоса. Они нечеткие, будто разговор ведётся за толстым стеклом, но так Накахара понимает, кто к нему приходит. В основном болтает Гоголь. Иногда к нему присоединяется голос того, кого Николай назвал Сигмой. Улавливая обрывки фраз, Чуя пытается выудить из них хоть что-то полезное, вопреки текущему по венам успокоительному. В какой-то момент Накахара улавливает ещё один голос. Смутно знакомый, будто Чуя слышал его всего пару раз. Он говорит на чужом языке, и как Накахара ни старается, он не понимает, о чем идёт речь. — Сколько … уже спит? — Всего ничего. … дня. — Ты … подготовил, Коля? После побега … был хвост. А Чую нужно … иначе это … Накахара разбирает лишь своё имя. Оно звучит более коротко и отрывисто, чем на японском, и окончание совершенно другое. Так что даже и непонятно сначала, что говорят о нем. И хотя имя с нотками чужого языка звучит интересно, Чую внутренне от этого передергивает. Может быть, потому что Накахару редко зовут по имени. Раньше это была привилегия лишь босса, Коё и Дазая. И Чуя не хочет, чтобы в этот список добавлялся кто-то еще. Холод в руке становится слабее, и Накахара чувствует, как постепенно обретает контроль над телом и сознанием. Ему всё ещё невозможно тяжело двигаться, он даже не может открыть глаза, но мозг соображает куда яснее. Так Чуя понимает, что последним слышал голос Фёдора. Он чуть ниже, чем голос Николая, и приятнее, если голос врага вообще может быть приятным. Когда Достоевский говорит по-японски, у него почти нет акцента, но его выдает своеобразная интонация. А когда он говорит по-русски, Чуя совершенно теряется в звуках. Он даже не понимает, в каком Фёдор настроении, потому что его голос теряет плавность и становится резким, отрывистым. Иногда ему кажется, что Накахара слышит голоса разных людей, настолько Фёдор меняется, говоря на разных языках. Чуя не знает, сколько времени проходит, прежде чем он снова готов увидеть мир. Первый раз открывать глаза больно. Ресницы склеились от долгого сна, и Накахара с усилием моргает, пытаясь хоть чуть-чуть их разлепить. — Очнулся? Чуя даже не пытается отвечать. Мир перед глазами с большим трудом приходит в фокус, и Накахара еле-еле видит свою постель и крошечную комнату, выкрашенную в голубой. Здесь ничего нет, кроме кровати и пары табуретов, на одном из которых, закинув ногу на ногу, сидит Достоевский. Он находится так близко, что его нога касается кровати, и Чуе от этого становится неуютно. — Как себя чувствуешь? Фёдор мог убить Чую. Ему бы даже не пришлось стараться, и Накахара это прекрасно понимает. Пара ударов ножом или выстрелов, и Чуя бы отошел в мир иной без малейшего сопротивления. Можно долго рассуждать о том, что Накахара полезнее живым, но реальность такова, что Достоевский по какой-то причине решил его не трогать. И эту причину нужно понять. — Дам тебе пару минут, чтобы освоиться, но потом придется прекратить молчанку. Чуя поворачивает голову в сторону Достоевского. Мышцы в шее затекли настолько, что едва работают. Фёдор понимающе кивает, мол, что поделаешь, и это ещё больше настораживает Накахару. Его напускная благодушность всё равно не способна скрыть истинную природу вещей. Чуя зачем-то нужен Фёдору. Накахара впервые видит Достоевского так близко, еще и без дурацкой шапки. У Фёдора довольное, но слегка усталое выражение лица с едва заметными тенями синяков под глазами. Тёмные волосы растрепаны — видимо, шапка все же была, просто он её снял. Пальцы переплетены в замок и лежат на бедре, как будто Фёдор только что сошел с портрета из прошлого столетия. — Наверное, тебя мучает вопрос, как ты здесь оказался и зачем. — вновь пробует заговорить Фёдор. — Я помню. Гоголь похитил меня. — отвечает Чуя и морщится от хриплости своего голоса. Горло раздирает от сухости, и Накахара с трудом пытается подавить едкий кашель. Фёдор поднимает с пола бутылку, отвинчивает крышку и, приблизившись, подносит её ко рту Чуи. Пластиковое горлышко едва касается губ: Достоевский очень аккуратен. И это настораживает Накахару еще больше. Так быть не должно. — Выпей и станет легче. Не бойся, не отравлено. Накахара делает глоток без лишних вопросов. Вода прохладная и свежая, и Чуя начинает торопливо пить, стремясь смягчить пересохшее горло. Струйки бегут по подбородку и вниз, затекая за ворот просторной рубашки, и это щекотно. — Так вот. В самом деле, в твоем похищении виноват Николай. Сейчас ты находишься в одном из моих убежищ. Оно называется Веретено — правда, тебе это всё равно ни о чем не скажет. — Как Николаю удалось? — Все ещё хрипло спрашивает Чуя, отрываясь от бутылки. Достоевский убирает её, деловито завинчивает крышку и ставит на пол рядом с табуретом. — Это его секрет. Можешь потом спросить, разрешаю. Чуя облизывает пересохшие губы. Странно, что после капельницы во рту такая сухость. Что же они ему вкололи? — А теперь о том, зачем ты здесь. Не вижу смысла тебя томить, поэтому перейду сразу к делу. У меня есть к тебе замечательное предложение. — Я знаю, кто ты. И я не принимаю никаких предложений от врагов. — Накахара, ты послушай сначала. — перебивает Фёдор мягко, но настойчиво. — Всё очень просто. Мне нужна небольшая помощь, чтобы вывести мафию из игры, где её быть не должно. Так, тшшшш, а ну лежи спокойно… Рука Фёдора ложится на плечо Чуи, который пытается дернуться. У Достоевского узкая, но тяжёлая ладонь, и для Накахары, который всё ещё находится под капельницей, это непосильная ноша. — Ты сначала дослушай. Мой главный враг — это агентство. А мафия с чего-то решила ему помогать. Поэтому мне нужен ты, чтобы слить мафии неверную информацию и отвлечь от меня. Непыльная работенка, скажи? — Интересно, какого ответа ты ожидал. Я никогда не предам мафию, даже не жди. — А кто говорит о предательстве? Ты просто пустишь их по неверному следу. Всего раз. Я даже пообещаю, что никто не пострадает. Ну, кроме агентства. За них не ручаюсь. Чуя медленно качает головой сквозь боль в затёкшей шее, и Фёдор убирает руку. Здесь есть только один ответ. И это «нет». В целом, Фёдор и не ожидает другой реакции. Иначе будет не так интересно. Накахара должен бороться, должен сомневаться, иначе Достоевский в нем разочаруется. — Я свой ответ уже сказал. Ты мог попросить кого угодно. Почему выбрал меня? — Ты мне интересен. — с мягкой усмешкой выдаёт Фёдор. — А если серьезно, то с тобой у меня больше шансов на успех. Если Огай Мори получит данные о моих нападениях из твоих рук, он поверит тебе и будет действовать так, как мне нужно. Взгляд Чуи упирается в тонкую нить иглы, ведущую к его вене. Странно, что Фёдор не угрожает смертью, чтобы получить желаемое. Это куда логичнее, и Накахара бы даже не удивился. Похоже, здесь есть какой-то подтекст, какое-то условие со звёздочкой, которое Достоевский еще не озвучил. — Хорошо, вижу, что я тебя не впечатлил. А как насчет сделки? Я предлагаю тебе помощь за помощь. Ты отвлечешь мафию, а я освобожу тебя от уз истинных, что связывают тебя и Дазая. Я даже готов сначала помочь тебе, а уже потом ты сделаешь, что я скажу. Очень выгодная сделка. — Еще не лучше. Что вы всё заладили, истинные да истинные. Случилось бы это, будь мы истинными? Сомневаюсь. — тихо шипит Чуя. — Так что, я в это не верю. И мне не сдалась твоя помощь, можешь оставить её себе. Накахара втягивает воздух сквозь сжатые зубы и прикрывает глаза, мысленно ненавидя себя за слабость. Такие разговоры ни к чему не приведут и поддерживать их нет смысла. Но с того самого момента, как Чуя встретил Гоголя, его преследует тема истинных и это начинает безумно раздражать. Даже на фоне успокоительного, Накахара чувствует, как в жилах закипает кровь. Как ни странно, Фёдор вдруг прячет ухмылку, словно уловив настроение Чуи. Достоевский смотрит исподлобья, но с вниманием, будто ожидая продолжения. Накахара не знает, что и думать. Фёдор мог бы воспользоваться слабостью и надавить на Накахару, заставив его подчиниться и сделать так, как хочет Достоевский. Но Фёдор добровольно упускает момент и продолжает говорить медленно, будто подбирая слова: — Я наслышан о вас с Дазаем. Откуда — не могу сказать, просто прими как данность. Истинная связь может подарить самое большое счастье. А может и самую большую боль. И даже смерть. — Я всё равно в это не верю. Мне без разницы, что эта связь там приносит. — Похоже, Гоголь все-таки лишнего тебе вколол. — Достоевский позволяет себе мягкий смешок. — Я не узнаю тебя, Чуя. — Накахара. — поправляет Чуя. Нечего звать его по имени. — Как скажешь. — Фёдор наклоняется вперед и опирается обеими руками на кровать, подаваясь вперед. Пряди ниспадают с висков Достоевского, красиво обрамляя худое лицо. У них с Дазаем все-таки есть что-то общее. Они оба притягательно, дьявольски красивы. На мгновение Чуя видит в Фёдоре до боли знакомые черты. От этого сравнения сердце вдруг подскакивает в груди и начинает стучать рвано, будто сбившись с шага. — Хочу напомнить тебе важную вещь. Ты знаешь, что случается с эсперами, которые расстаются вопреки истинной связи? — Похоже, ты меня вообще не слушал. Мне это не интересно. — Эх, Накахара. Какой же ты упертый. — Какой есть. Кровать поскрипывает под весом Достоевского, когда он подается еще чуть ближе. Да, именно таким и должен быть Чуя по мнению Фёдора. Резким, своевольным, стоящим на своём до последнего. Фёдор ни секунды не сомневается в своём выборе, потому что его влечет внутренний огонь Накахары. Если бы не Дазай, он бы горел ещё ярче. — Хорошо, давай объясню тебе на реальном примере. Вы с Дазаем расстались, хотя между вами сформировалась истинная связь. Вы предали самих себя и выбор своих способностей, которые эту связь создают. В таком случае, одна способность перестаёт питать другую, жизненно необходимый цикл нарушается, и эспер умирает. Чуе хочется рассмеяться Достоевскому в лицо, но он сдерживает порыв, бросив резкое: — Звучит как бред. Сказок на ночь перечитал? — Если бы Огай рассказал вам об этом раньше, ты бы говорил по-другому. Учитывая, что только я могу тебе помочь, ты бы сам приполз и умолял бы сделать что-нибудь. — Босс может сделать многое, но такое утаивать бы не стал. Не смей приплетать его сюда. А приполз бы я только в твоих мечтах. — Можешь мне не верить, но подумай о том, какой растратой таланта станет твоя смерть. Эсперов и так мало, а подобных тебе — единицы. Твоя смерть ослабит мафию и ввяжет её в очередную гонку с группировками, возомнившими себя смелыми. Теперь Чуя ощущает, как Достоевский плавно загоняет его в угол. Красиво, ничего не скажешь. Но Накахара не позволит ему добиться своего. По крайней мере, легкой победы точно не даст. — Он не допустит, чтобы с мафией что-нибудь произошло. Можешь не косить под благотворительность, для меня твоё предложение бессмысленно. Даже если всё так, как ты говоришь, я смерти не боюсь. — Даже если это смерть Дазая? — будто невзначай интересуется Фёдор. — Истинная связь работает в две стороны. И умрете вы оба. Как в сказках, которые ты упоминал. Сразу вдвоем и в один день. А вот и козырь. Накахара медленно прикрывает глаза, чувствуя, как от эмоций перехватывает горло. Чуя никак не сможет проверить слова Достоевского, пока он в плену. Фёдор может лгать, пользуясь незнанием Чуи. Но ему в этом нет выгоды. Достоевскому не составит труда пустить мафию по ложному следу. Накахара для этого не нужен. И это безмерно напрягает Чую, который как ни старается, всё равно не понимает, чего на самом деле хочет добиться Достоевский. — И сколько у нас по-твоему времени? — скептически интересуется Чуя. — Я точно не знаю, вы и так уже слишком долго врозь. Возможно год или полгода. Удивительно, как вы вообще дожили до сегодняшнего дня. Достоевский наслаждается тем, как Чуя пытается держать себя в руках. Даже в таком беспомощном состоянии он всё равно мыслит с позиции силы. Если бы Накахара мог, он бы расправился с Фёдором без малейшего сожаления и принес его голову Мори Огаю. И в этом Чуя и Дазай полные противоположности. Ум и сила, что вместе создают идеальную пару. Поэтому Накахара и привлекает Фёдора. Достоевский и Дазай слишком похожи. И Фёдор надеется, что это притяжение станет взаимным. Накахара пытается думать рационально, но ему сложно собраться с постоянно ускользающими мыслями. Голова начинает гудеть от напряжения, и Чуя на грани того, чтобы снова отключиться. Но он не должен показывать свою слабость при Фёдоре. Не сейчас. — Ясно. Дай мне подумать. — Если что, у тебя не так много времени. Я год ждать не собираюсь. — Оставь меня. — с нажимом настаивает Чуя, с огромным трудом оставаясь в сознании. — Я не сбегу. — Как скажешь. В отличие от тебя, у меня есть всё время мира. Достоевский неспешно встаёт и уходит. С тихим вздохом Чуя роняет голову на подушки и, наконец-то, проваливается в черноту.