Между двух Д

Когда Достоевский приходит во второй раз, Чуя уже готов к разговору. Накахара всё обдумал и решил, что выбора особого у него нет. Ему придется согласиться на предложение Достоевского. Фёдор никак не ограничил его, поэтому Накахара сможет извернуться и не подставлять мафию. Вместо ложных сведений Чуе нужно как можно скорее собрать настоящих. Он не вернётся с пустыми руками и обязательно окажется полезен. Мори будет доволен. — Ты выглядишь куда лучше. — Если тебе нравятся беспомощные люди на седации, то у меня для тебя плохие новости. — Остришь? Значит, точно всё в порядке. Достоевский вздыхает и снова садится на табурет. Сегодня у него в руках мятая пачка сигарет в оборванной пленке и потертая зажигалка, и это выглядит так человечно, что Чуя даже не пытается скрыть удивление во взгляде. — Мм? Хочешь? Могу угостить. Здесь нет пожарной сигнализации, кури сколько хочешь. — А давай. Фёдор достаёт сигарету из пачки, подцепляя кончиками ногтей. Кладёт пачку на колени и зажимает сигарету между пальцев. Сигареты тонкие, почти дамские, какого-то неизвестного бренда. Но Накахаре плевать. Фёдор щёлкает зажигалкой несколько раз, прежде чем пламя опаляет кончик сигареты достаточно, чтобы пошел дым. Неторопливо, почти элегантно Достоевский затягивается пару раз и выдыхает сизо-серый дым, пахнущий какими-то травами. Запах Чуе незнаком тоже, но сигареты есть сигареты, поэтому сойдёт. Фёдор делает ещё одну затяжку и протягивает сигарету Чуе. Легко повернув запястье ладонью вперед, он подносит сигарету к губам Накахары. Чуя морщится, но он все ещё не в состоянии даже руки поднять. Поэтому он чуть подается вперед и впивается зубами в фильтр. Фёдор не убирает руки, наблюдая, как Чуя затягивается. — Вредная привычка, но иногда так хочется расслабиться. Чуя не может не согласиться. Дазая всегда раздражало, что Накахара курит. Он выбрасывал сигареты, разбивал пепельницы, выгонял Чую курить на улицу. И именно поэтому у них было две кровати. Осаму не переносил запах дыма, и спали они всегда отдельно. — Ты подумал над моим предложением? — Подумал. — И каков будет твой ответ? — Ты слишком мало мне рассказал, чтобы я принял решение. — Накахара. — Фёдор забирает сигарету обратно и затягивается. Его губы касаются следов от зубов Чуи, и это по-своему интимно и немного странно. — Ты забываешь, что твоя жизнь — в моих руках. Во всех смыслах. Я даю тебе выбор, но это скорее иллюзия, чем настоящий выбор. — Ты не убьешь меня. — хмурится Чуя. — Не убью. — соглашается Фёдор. — Но есть участь хуже смерти. Например, остаться тут на всю оставшуюся жизнь. — Меня будут искать, мафия не оставит это просто так. — Но найдут ли? Большой вопрос. Ты ведь не знаешь, где находишься. — Есть разные возможности найти человека. — Ты про Фицджеральда? О, тебе не стоит переживать. Я нашёл решение против Глаз Бога. Так что, мафии придется попотеть. Это как минимум. — Зачем тебе это все? Ты же сказал, что моя смерть будет расточительством. Если я буду лежать здесь, это ведь тоже будет бессмысленно. — Ну, не скажи. Если я смогу контролировать твоё сознание, то я воспользуюсь тобой в своих целях. Поэтому, в твоих интересах выбраться отсюда как можно скорее. — Допустим, я соглашусь. Что я должен сказать мафии? — Я расскажу тебе, когда буду готов отпустить. Сейчас пока рано. Чуя отводит взгляд, пряча глаза. Было очень глупо попасться вот так. Ещё глупее — сидеть и жалеть себя. Накахара никогда так не поступит. Он сделает всё, что нужно, и выберется отсюда. И не в такие передряги попадал, ничего страшного. — А если я соглашусь предать мафию, — на языке горчит от таких слов. — Но откажусь порвать связь. Ты согласишься? — Соглашусь, но очень при этом удивлюсь. Я не вижу никакой ценности в этой связи для тебя. — Может быть, для меня её и нет. На самом деле, Чуя лукавит. Он не знает, в чем дело. Может быть, связь и правда дает о себе знать (если она существует). Или же это просто привычка, старая привязанность, но ему не хочется рвать нечто, соединяющее его с Дазаем. Пусть Чуя и пытается об этом забыть, но его по-прежнему сильно тянет к Осаму. Пока они не видятся, становится легче (и это ещё одна причина, почему Чуя не верит в теорию Фёдора). Но стоит им встретиться, и Накахара чувствует невероятное притяжение. Да, они отвратительно ведут себя друг с другом, но Чуе невыносимо хочется коснуться Дазая ещё раз. Почувствовать, как тело Осаму, вопреки всему, отзывается на прикосновения; как Дазай перехватывает инициативу, потому что любит вести, и его губы… — Всё о Дазае? — Фёдор криво улыбается и достаёт ещё одну сигарету. — Он вот о тебе не подумал. — О чём ты? — Дазай знает о твоём похищении. Мы с ним были вместе, когда ему сообщили об этом. Но он ничего не сделал. Даже не попытался узнать у меня, куда тебя забрали. Ему было всё равно. Пальцы Чуи дрожат в попытке стиснуть одеяло, но из-за слабости лишь слегка царапают ткань ногтями. Какой же Дазай ублюдок. Неужели Чуя совсем ничего для него не значит? Накахара бы так не поступил. Он бы душу вытряс из Достоевского, чтобы найти Дазая. Видимо, связь между ними и правда безнадежна. Или же её никогда и не было. Лишь безумное взаимное притяжение, потому что они проводили слишком много времени вместе, и единственные, кого им дозволялось любить, это друг друга. — Я тебе не верю. — вопреки воле вырывается у Чуи. Достоевский тот ещё манипулятор. Они с Осаму достойны друг друга. Накахара знает об этом и всё равно ведется. Как и всгда. — А смысл мне лгать? — удивлённо приподняв брови, интересуется Достоевский. — Ваша связь мне интересна, но не более. Если ты захочешь сохранить — твоё право. Но послушай меня, Ч… Накахара. Фёдор пересаживается со стула на край кровати. Он слишком близко: настолько, что Чуя чувствует, как через тонкое одеяло соприкасаются его нога и бедро Достоевского. Фёдора это совершенно не смущает. Его тяжелая ладонь ложится на грудь Чуи, прямо над сердцем, и Накахара морщится от своей беспомощности. От Достоевского пахнет горечью и свежей хвоей, и Чуя сжимается в попытке хоть как-то отстраниться. Слишком близко. Слишком напористо. Слишком знакомая стратегия поведения, когда любые запреты нарушаются, а любые барьеры ломаются. — Ты заслуживаешь большего. Дазай не стоит и толики твоей боли. Ты забрал себе её всю, пожертвовав слишком многим, и не за горами то время, когда она поглотит тебя. Он не оценит твоих страданий, для него это сущий пустяк. Накахара никогда не был чувствительным, но слушать Достоевского — выше его сил. Будто Чуя сам не осознает, насколько же сильно Дазаю плевать на его жизнь. Ему не нужны очередные напоминания. Ему совершенно не нужна тяжесть горячей ладони на груди, которая жжется как напоминание, что Чуей владеет другой. — Накахара, ты не занимаешь его мыслей, ты не занимаешь его сердца, так почему бы не освободить себя от уз, которых ты никогда не хотел? Я помогу тебе, только согласись. Чую раздирает от желания закричать и сбежать отсюда. Он чувствует, как способность царапается внутри, отзываясь на его отчаяние, но сейчас контролировать её невозможно. Присутствие Фёдора занимает все чувства Чуи, от осязания до обоняния, и Накахара задыхается от ненависти. К себе, к Достоевскому и к Осаму, этому ублюдку, который ни на грамм не ценил его никогда. Чуя был ему верен, несмотря ни на что, но был ли в этом смысл? Даже если не было, Накахара не может пересилить себя. Любовь, если это можно так назвать, будто клеймила его, привязав к Дазаю так сильно, что даже годы разлуки не могут помочь Чуе его забыть. Но если Осаму эта любовь ни к чему, да ещё и может убить, тогда Чуе стоит воспользоваться шансом и избавиться от неё. — Как ты мне поможешь? Что ты сделаешь со мной? — Не хочу раскрывать все карты сразу. Сначала мне нужно показать кое-что. Ты можешь дать ответ потом. — Не нужно. — голос Чуи звучит глухо. — Если ты не лжешь, то я согласен. Фёдор наблюдает за переменами в Накахаре, считывая его с невероятной лёгкостью. Чуя не пытается скрываться, и это подкупает. Достоевский не хочет давить на него, потому что этим всегда пользовался Дазай. Но гораздо больше он не хочет упустить Накахару. — Хорошо. Тогда я попрошу тебя, — голос Достоевского стал более тихим, вкрадчивым. — Слушаться меня. Разрыв связи — дело нехитрое, но я не знаю, как ты отреагируешь. Доверься мне, я знаю, что делаю. — Я не могу доверять тебе. — Тогда просто будь послушным. Рука Фёдора скользит по рубашке вверх, по ключицам, мимо шеи, до острого подбородка. Чуя напряженно смотрит, как пальцы Фёдора мягко касаются кожи. Неторопливо, позволяя привыкнуть к своему присутствию, Достоевский наклоняется ниже, и его губы накрывают рот Чуи. Накахара давится воздухом от неожиданности, а Фёдор входит в азарт, и его поцелуй становится напористым, горячим. Накахару трясет от возмущения. Он смыкает губы, пытаясь препятствовать, но, похоже, это лишь распаляет Фёдора. Чуя чувствует его улыбку, и от этого внутри всё переворачивается. Достоевский играет с ним точно так же, как и Дазай. Все они его используют в своих целях, не более. И Накахара либо должен бороться с этим, либо позволить себе проиграть, и пусть они делят его между собой как добычу. Чуе ни за что не разгадать их планов, да ему и нет до них дела, так не проще ли покориться? От Фёдора ожидаемо пахнет сигаретами, но не теми, которые они курили вместе. Это что-то более сладкое, насыщенное, и Чуя, как ни старается, не находит это отвратительным. В конце концов, дьявол оказался обычным человеком. Накахара чувствует тяжесть и тепло его тела, слышит шорох его одежды и мягкие вздохи, когда Фёдор вдыхает воздух, не разрывая поцелуя. Чуя не должен сопротивляться. Сейчас он должен подчиниться. И если Накахара прямо сейчас не позволит себе отключиться от ситуации, он сойдет с ума. Впервые в жизни его целует чужой, кто-то кроме Дазая, и это так странно, нелепо, неловко, что Накахара едва сдерживается, чтобы не сорваться. У Фёдора тонкие губы с незажившей трещинкой ровно посередине, и Чуя чувствует солоноватый привкус крови на языке. Это тоже не отвратительно, и Накахаре становится чуть легче. Знакомый вкус примиряет Накахару с реальностью. Но Достоевский быстро теряет напор, предпочитая касаться мягче, легче и наблюдать за реакцией — и это вновь взвинчивает нервы Чуи. Если бы это был Дазай, Накахара бы кусался до боли, потому что Осаму это нравилось. У Чуи острые клыки, об которые он постоянно резал язык. И Дазай сходил от этого с ума, проводя самым кончиком языка по острой грани, балансируя на острие ощущений. Их поцелуи были полем битвы, где победитель получал боль, рваные вздохи и следы, которые сходили с губ неделями. В сравнении с этим нежность Фёдора ощущается совершенно иначе. Накахаре хочется сказать, чтобы Фёдор не жалел его, но он не будет. Пусть Достоевский сам решает, как действовать дальше. Фёдор разрывает поцелуй плавно, чувственно, и задерживается на мгновение у самых губ. Ожидает ли он, что Чуя потянется ему навстречу? У Накахары ещё осталось самоуважение, чтобы вместо этого наградить Достоевского холодным взглядом синих глаз. Фёдор чувствует, как своими руками уничтожает огонь внутри Чуи, и это не очень хорошо. Достоевский получил, что давно хотел, но удовольствие от этого быстро гаснет, когда Накахара пытается отвернуться сразу после поцелуя. Чуя знает, что такое послушание, но всё равно не покоряется полностью. Этого ли хочет Фёдор? На прощание Достоевский касается кончиком носа щеки Чуи, и Накахара совершенно теряется в своих ощущениях. Его смятение вспыхивает лёгкой краснотой на скулах, и Достоевский ухмыляется. Нет, всё же это приятно. Но Фёдору стоит придумать что-то другое. — Накахара, надеюсь теперь ты понимаешь, что нужно для разрыва связи. Чуя уже догадывается. Он не слепой и не дурак. Но Фёдор должен сказать это сам. — И что же? — бесцветно спрашивает Накахара. — Переспать с другим.