Между двух Д

Наверное, Фёдор ждёт, что он ошеломит Чую признанием, как будто Накахара девственница на выданье. Но Чуя не позволяет застать себя врасплох и, собрав последние силы, выдает резкое: — И всё? — А этого мало? — Нашел, чем удивить. Достоевский пожимает плечами и садится ровно. Тепло от его тела никуда не исчезает, но теперь оно менее обжигающее, и Чуе становится чуть легче. Как же давно никто не был так близко. Накахара раньше не задумывался об этом, но его тело тоскует по прикосновениям. Он же не железный: как ни упахивайся на миссиях, простые человеческие потребности всё равно остаются. Щеке всё еще щекотно от легкого касания Достоевского, и Чуе хочется разнести здесь всё от жгучей несправедливости. Фёдор его похитил и удерживает здесь, но все равно не позволяет себе относиться к Чуе настолько пренебрежительно, как это делал Дазай. Поцелуй ничего не значит. Это даже в здравом уме не назвать изменой. Накахара ничего не должен Осаму; тот сам его бросил и сделал свой выбор. И если на секунду забыть о том, что Чуя и Фёдор находятся по разные стороны баррикад, Накахару охватывает темное желание узнать, каков Фёдор в постели. Так же охоч до боли и контроля, как Дазай? — Я не понимаю, как это должно помочь. — Связь с другим ломает связь истинную. Может показаться странным, но ни поцелуи, ни влюбленность не способны это сделать. А вот секс — вполне. — Ты уже на Николае проверил, да? — неожиданно для себя выдает Чуя, пытаясь выплеснуть застарелую боль. Глаза Достоевского загораются интересом. Лиловая радужка переливается отражением от ламп, когда Фёдор наклоняет голову вбок как птица. Его взгляд пронизывает Чую, анализируя, изучая, взвешивая. Какой же прекрасный, такой сломленный и вместе с этим дерзкий. — Видимо, я немного тебя недооценил. И это приятно. — Не совершай ту же ошибку, что и Дазай. Фёдор меняется в лице, и его пальцы ловко подхватывают подбородок, заставляя Чую смотреть ему в глаза. Он держит крепко, в момент растеряв всю нежность и игривость, и это окончательно сбивает Чую с толку. — Не стоит сравнивать меня и Дазая. Еще увидишь, у нас нет ничего общего. Достоевский резко встаёт, давая понять, что разговор окончен. Ладонью сгребает с табуретки позабытую пачку сигарет и зажигалку и кладет в карман. Чуя наблюдает за ним исподлобья, пытаясь понять, что могло так задеть Фёдора. — Так как я твоё бесчувственное тело трахать не собираюсь, Коля придет и уберет капельницу. Дееспособным ты будешь куда лучше. Выбор за тобой: можешь остаться и получить своё, а можешь попробовать сбежать, чего я не рекомендую. Дверь за Достоевским захлопывается быстрее, чем Чуя успевает придумать достойный ответ. *** Николай в самом деле приходит довольно скоро. В руках у него поднос с салатом и стаканом сока. Гоголь тих и печален, Чуя не слышит от него ни одной шутки, и это очередной повод насторожиться. Николай ставит поднос на табурет, обходит кровать и деловито перекрывает капельницу. Чуя готов к тому, что Гоголь будет жесток, но Николай осторожно вытаскивает иглу из вены, достаёт из кармана пластырь и аккуратно заклеивает место прокола. Подставку из-под капельницы Гоголь отвозит в другой угол и снимает с нее препарат. Его действия четкие, но как будто отягощенные какими-то неприятными мыслями. — Федя-кун попросил перевести тебя в другое место. Поэтому сейчас я поставлю тебе укол. Ты проспишься и проснёшься уже бодрым, как будто заново родился. — бесцветным голосом предупредил Гоголь. — Возражения не принимаются. Ешь, пей и погнали. Чуя пытается дотянуться до сока, но рука падает на пол пути на одеяло. Он слишком слаб. — Тсссс… — Вот ужас, тебя ещё и с ложки кормить надо. — вздыхает Гоголь и садится на кровать. Точно на то же самое место, где сидел Достоевский. — Не я это придумал. — вспыхивает Чуя. — И куда вы собрались меня переводить? — Может тебе карту всего Веретена дать? — спрашивает Гоголь и достаёт из-за пазухи сложенный лист бумаги. — Ой, а вот и эта карта. Со всеми входами, ай-яй. У Чуи загораются глаза при виде карты убежища. Гоголь смотрит на него, затем качает головой и убирает лист обратно. — Посмотрели и хватит. А теперь открой ротик, летит Моби Дик. У Чуи сводит скулы от отвращения, но он послушно открывает рот, позволяя себя накормить. На удивление, это весьма вкусно. Накахара чувствует помидоры, что-то печеное — похоже, кусочки баклажанов — и какой-то мягкий сливочный сыр. Иногда на зубах похрустывают кристаллики соли, но это не портит блюдо. Салат исчезает очень быстро, и Гоголь подносит Чуе стакан сока. Накахара принюхивается скорее по привычке, чем ради своей безопасности, и чувствует приятный запах цитрусовых. После первого глотка Чуя разбирает апельсин и грейпфрут. Интересное сочетание, даже приятное. — Вкусно? — вдруг резко спрашивает Николай. — Это Фёдор готовил. Чуя чуть не давится соком и поспешно проглатывает остатки. Взгляд Гоголя настолько острый, что об него можно пораниться. Только сейчас Накахара замечает, что у него нет карты на глазу. И вообще Николай выглядит уставшим и растрепанным, его волосы местами свалялись, а под глазами залегли тени. — Я не просил его об этом. — говорит Чуя и морщится. К чему эти нелепые оправдания? — Это неважно. Раз доел, подставляй руку. Николай ставит поднос с пустой посудой на пол и достаёт из кармана шприц и спиртовые салфетки. Одной рукой он зажимает руку Чуи чуть повыше локтя, а второй подносит шприц ко рту. Рванув колпачок зубами, Гоголь быстро проводит холодной салфеткой по сгибу локтя, примеряется и загоняет иглу под кожу. Чую будто обжигает, и он чудом заставляет себя удержаться на месте. Николай отпускает руку и начинает вводить препарат, который бежит холодком от локтя вверх к плечу. Ещё до того, как он зажимает салфеткой локоть и вытаскивает иглу, Чуя чувствует, как глаза неумолимо слипаются. Голова идёт кругом, и Накахара сползает по подушке, моментально теряя сознание. Гоголь говорит что-то полушепотом, возясь со шприцем, но Чуя уже не разбирает. Его вновь накрывает тьма, такая же как та, когда Николай впервые поймал его.