Между двух Д

— Чу, эй, Чууу… Горячий шёпот у самого уха запускает приятную дрожь по всему телу. Дазай облизывает мочку и мягко прикусывает её, борясь с желанием прокусить насквозь. Ладони Осаму скользят по рубашке, находят застежки от ремешков портупеи и безжалостно расправляются с ними. — И когда ты только начал это носить? Безумно сексуально. — мурлычет Дазай, снимая с плеч ремешки. Металлические колечки звенят, ударившись об пол. — Это не то... что ты подумал... Удобно… носить оружие… — выдыхает Накахара, позволяя Осаму брать инициативу в свои руки и расстегивать белую рубашку, обнажая Чую. Дазай касается едва зажившего шрама на боку и хмурится. Накахара всё равно этого не увидит, а вот Осаму безумно раздражает, когда портят того, кто целиком принадлежит ему. Стараясь позабыть об уродливом ранении от ножа, Дазай утыкается носом в макушку Чуи и прикрывает глаза. От волос пахнет чем-то родным и знакомым, на все сто процентов уникальным и принадлежащим Накахаре. Этот запах — предвестник удовольствия, и Осаму тихо выдыхает, чувствуя, как неумолимо твердеет член. Будто Дазая самого выдрессировали как пса. Хороший день. Безумно хороший день. Настолько, что граничит с нереальностью. — Хочешь взять меня? Или я могу взять тебя? Осаму вжимается пахом в спину Чуи и тихо стонет. Ему безумно хочется продолжения, а Чуя ловит каждое его движение, потому что взаимопонимание между ними происходит крайне редко. Настолько, что можно вносить в календарь и отмечать этот день каждый год. Дазай обнимает Чую, оставляя следы от пальцев на коже, но это совсем не больно. Накахара так распален, что любое внимание для него приятно и желанно. И даже засос, который Дазай оставляет на шее, на самом видном месте, не ломает удовольствия. — А как тебе хочется? — интересуется Чуя, подаваясь назад. Так приятно чувствовать желание Дазая, ощущать, как он хочет Накахару, как подается навстречу и пытается потереться, чтобы хоть чуть-чуть снять напряжение. — Мне хочется, чтобы мы решили побыстрее. Дазай расстегивает ремень Чуи, расправляется с ширинкой и запускает руку под белье. Накахара закусывает губу, стараясь сдерживаться, но перед глазами всё плывет от удовольствия. Обычно бинты его раздражают, но сегодня шершавая ткань приятно касается паха, и Чуя даже не против. Сильные пальцы обхватывают его член, на пробу водя вверх и вниз пару раз, и Накахара уже готов кончить, настолько давно у него ничего не было. Дазай еле слышно смеется, оставляя поцелуй на виске, и Чуя старается не обращать внимание на случайную ласку. Это произошло лишь раз и больше не повторится. Не стоит на это рассчитывать. *** Чуя просыпается от того, что ему тяжело дышать. Подскочив на кровати, он распахивает глаза, всё еще пребывая во власти сна. Слишком хорошего, светлого воспоминания об одной из самых жарких ночей, случившихся между Чуей и Осаму. Настолько жаркой, что Накахара и сейчас чувствует возбуждение: ноющее, неумолимое, со спазмом внизу живота. — Блять... — выдыхает Накахара и потирает ладонью глаза. Нужно подняться и сделать что-нибудь с этим. Но дышать всё еще тяжело, и Чуя недовольно оглядывается, пытаясь понять, в чём дело. Поперек его груди лежит чужая рука, и Накахара настолько удивлен, что не сразу понимает, что она принадлежит Достоевскому. — Какого х… — в изумлении выдыхает Чуя и пытается спихнуть с себя руку. Фёдор мирно спит в той же одежде, в которой он был накануне. Он лежит поверх одеяла, которым укрывается Чуя, и у Накахары скулы сводит от этой странной целомудренности. — Вставай. — бурчит Накахара, выползая из-под хватки Фёдора. Достоевский что-то бормочет во сне и отворачивается в другую сторону. Чуя глядит на его спину — открытую, беззащитную, хоть сейчас нож всаживай — и мгновенно закипает от ярости. — А ну просыпайся! Совсем меня ни во что не ставишь, да? — рычит Накахара, пихая Фёдора ногой. — Кто там пел про сильного эспера, а? Эй! — Проснулся? — вдруг раздается радостный голос из-за двери, и в комнату заглядывает Гоголь. В руках у него знакомый Чуе поднос, только на этот раз на нём свежая ароматная выпечка и кофе. Накахара давится словами и по инерции пихает Фёдора еще раз, но Достоевский лишь отмахивается, не просыпаясь. Гоголь делает шаг и замирает, сжимая края подноса. Даже в полумраке Чуя видит, как у Николая белеют пальцы от напряжения. Накахара вдруг чувствует себя неловко, словно его поймали за чем-то запретным, но ведь это не его вина. Разве не Николай принёс Накахару сюда? Тогда почему на подносе всего одна кружка? Не то что бы Чуя хотел себе кофе в постель, но это просто выбивает его из колеи, и заставляет мозг подкидывать разные догадки. — Вижу, вы еще заняты. — Гоголь размашистым шагом проходит к столу и ставит поднос. Ложечка звенит, стукаясь о кружку. — Не буду мешать. Чуя чувствует себя абсолютнейшим идиотом на свете. Угораздило же попасть в плен к врагу, у которого тараканы в голове еще больше, чем у мафиози. Желудок сводит от голода и до безумия хочется попробовать тот ароматный кофе. Чуя так давно не пил кофе, что готов даже на американо без сахара. Может быть, если выпить залпом, эта горечь охладит его пыл. Стояк всё еще никуда не делся, несмотря на приход Гоголя. Придется подождать. Накахара вздыхает, натягивает на себя одеяло и вдруг встречается взглядом с Достоевским. Фёдор лежит на боку и смотрит на Чую абсолютно ясным взглядом, словно и не спал вовсе. У Накахары всё стынет внутри от неожиданности, и сейчас он готов принять слова Фёдора о том, что он опаснее Осаму, на веру. — Т-ты... — выдавливает Чуя, пытаясь собраться. — Что ты делаешь? — Смотрю на того, кто вчера в очередной раз отключился. — Фёдор подпирает голову рукой, и длинная чёлка падает ему на лицо, скрывая взгляд. — Небольшие технические неполадки. Мы поставили тебя на ноги, всё должно быть хорошо. — Я думал, моя голова лопнет. — Да, к сожалению, из всех побочных эффектов тебе достался именно этот. Еще и так невовремя. — Фёдор оглядывается на стол и делает приглашающий жест рукой. — Завтракать будешь? Чуя задается вопросом, а правда ли за окном утро или это просто слова, чтобы запутать его. Впрочем, отказываться нет резона, поэтому Накахара кивает и, отвернувшись, спускает ноги с другой стороны кровати. Стояк всё еще есть и весьма ощутимый, но Чуе уже без разницы. Если Фёдору так хочется, пусть любуется. Главное встать и пройтись, не падая. Накахаре удается почти ровно дойти до стола и спокойно взять тяжелую чашку в руки. Пальцы трясутся, плохо смыкаясь на ручке, но Чуя успевает сделать несколько глотков. Обжигающе-горячий кофе с тонной сахара явно предназначался не ему, но Накахаре уже без разницы. Он берет с тарелки бриошь и яростно впивается в неё зубами. Свежая, сладкая, пропитанная малиновым сиропом. У Достоевского определенно хороший вкус в еде. Фёдор садится на кровати и наблюдает за Чуей с лёгкой улыбкой. Его взгляд несколько раз останавливается в районе паха, потому что даже свободные штаны не способны скрыть стояк. Чуя беззастенчиво ест, присев на край стола, и периодически отпивает еще кофе. — Как ты себя чувствуешь, Накахара? — О, прекрасно. — бубнит Чуя с набитым ртом. — Знаешь, ты попрекал меня связью с Дазаем, но сам не разобрался со своими отношениями. — Кто тебе такое сказал? — У меня свои источники информации. — фыркает Чуя, умяв остатки бриоши. — Может быть, тебе самому помощь нужна. А ты всё обо мне заботишься. — Может и так. — Достоевский хитро щурится. — Что-то у тебя слишком хорошее настроение. Вчера ты таким не был. — Переосмыслил жизнь, пока спал. — бесстыдно язвит Чуя. Плечо ноет, когда Накахара двигает рукой, и Чуя замечает на нём крошечный синячок. Ему снова что-то вкололи, что-то успокаивающее. Потому что Чуя не ощущает и следа от вчерашних переживаний. — Похоже, пора тебе напомнить кое-что. — Фёдор поднимается с кровати и потягивается. Край его рубашки поднимается настолько, что Накахара успевает увидеть ремень на брюках Достоевского. Фёдор идет медленно, почти лениво, но сердце Чуи успевает пару раз сбиться с ритма. От Достоевского веет опасностью, и инстинкты Накахары говорят ему бежать. Бросать всё и бежать, сдаваться Мори с повинной и нести своё наказание. Между Чуей и Фёдором какая-то жалкая пара дюймов. Достоевский делает вид, что тянется за чашкой, и одновременно с этим прижимается ногой к бедру Чуи, впечатывая Накахару в край стола. — Ты стоишь в моей одежде, в моем убежище и ешь мою еду. — Фёдор говорит тихо, но настойчиво. — Ты целиком в моей милости. Я могу убить тебя. Могу воспользоваться тобой, как мне угодно. И никто мне ничего не сделает. Ладонь Достоевского касается члена Чуи сквозь тонкую ткань свободных брюк. Он ведет кончиками пальцев снизу доверху, слегка царапая ногтями, и Накахара никак не реагирует лишь благодаря дозе успокоительного. — Раньше ты говорил иначе. Передумал? — Я лишь напоминаю тебе альтернативный вариант развития событий, Накахара. — Тебе нравится держать меня здесь, да? — интересуется Чуя. — Нравится взращивать во мне вину. Напоминать о том, как низко я пал, согласившись на твои условия. Один из сильнейших эсперов мафии сейчас в твоих руках. Добровольно. Потому что мне не составит труда разнести здесь всё, и ты это знаешь. — Но почему-то ты этого не делаешь. — Я и сам задаюсь таким вопросом. Моя способность снова при мне. — Чуя поднимает ладонь и призывает со стола чашку. — Что мешает мне изменить наши условия? — Давай. Разнеси здесь всё. Это совершенно нерезультативно. Ты не получишь важных сведений, ты не достигнешь своей цели. Ваша связь останется, и вы оба подохнете в ближайшее время. — Дело нехитрое. Я лучше пересплю с первым встречным и получу, что мне нужно. — ухмыляется Чуя, стараясь не обращать внимание на ладонь Достоевского, которая с силой прижалась к его паху. — Думаешь, я рассказал тебе всё? И почему ты такой наивный? Это Дазай приучил тебя верить всему, что слышишь? — Эй, — оскалился Чуя. — При чем здесь он? — Потому что ты думаешь о нем, Накахара. Ведь это. — Достоевский сжимает ладонь на члене Чуи, заставляя Накахару содрогнуться. — Не просто так, верно? — Я не думаю о Дазае. — резко перебивает его Чуя. — Мечтаешь. Можешь назвать, как хочешь. — Федор касается губами уха Чуи, и Накахару передергивает от сравнения. — Скажи, ты считаешь это изменой? Тебе отвратительны мои прикосновения, потому что это я, а не он? Чуя предпочитает не отвечать. Он не поддастся на провокации Фёдора, пусть Достоевский и бьет прямо по больному. Чертовы манипуляторы. Накахара прикрывает глаза, и из-за тонкого шлейфа парфюма, который всё еще ощущается от Достоевского, так легко представить, что рядом с ним Дазай. Схожий рост, такая же тяжелая аура властности и желание доминировать. И руки, которые вечно лезут, куда не надо. Накахара выдыхает сквозь сжатые зубы, чувствуя, как безумно, безмерно, бесконечно скучает по Дазаю. — Смотри на меня. — Достоевский почти рычит, и его ладонь властно ложится на затылок, заставляя Чую распахнуть синие глаза. — Его здесь нет. Но есть я. Накахаре больно от осознания, что Фёдор прав, и вместе с тем он наслаждается тем, что Достоевский теряет контроль. Словно ему тоже больно, хотя этого не может быть. Чуя ему никто, они просто случайные враги, которые должны противостоять друг другу. У Фёдора свои проблемы, своё прошлое, и он тоже видит кого-то в Чуе. Иначе быть не может. — Ты станешь моим и забудешь о нем. — в голосе Фёдора слышна неприкрытая угроза. — А если нет? — Я убью его. И тогда точно останусь единственным в твоей жизни. Глаза Чуи расширяются от страха. Его охватывает совершенно непонятная паника, хотя он знает, что Осаму силен и они с Достоевским наравне. Фёдор ничего не сделает Дазаю, это всё пустые угрозы. Они сражаются не из-за Чуи, не стоит даже думать об этом. — Не убьешь. — Убью. — Скажи просто, что хочешь переспать со мной. К чему весь этот цирк? — Я уже говорил об этом. Теперь я хочу большего. — Я стану твоим, если ты обещаешь не трогать Дазая. В глазах Достоевского пляшет огонь, но Чуя уже привыкает к этому. В конце концов, Фёдор такой же человек. Теплый, смертный, пахнущий парфюмом. Спавший рядом с Чуей всю ночь в одной постели. Поделившийся кофе. Поивший водой из своих рук. Дьявол, прирученный богом. — По рукам. Шепот Фёдора смазывается в жадном поцелуе, растворяется в столкновении губ и тонет в коротких стонах, разделенных на двоих.