Между двух Д

Чуя слабо помнит, что произошло утром. Кажется, Фёдор подхватил Накахару под бёдра и посадил на стол, опрокинув проклятую чашку с остатками кофе. Достоевский был настойчив, но выверен в каждом движении. Он целовал шею, как любил делать Дазай, с чувством, но не срываясь на боль. Его пальцы перебирали рыжие волосы, но не пытались потянуть за них, принуждая. Фёдор касался и смотрел, как Чуя реагирует, отбирая лучшие прикосновения. Всё, что ему было нужно, это честность. Накахара быстро вошел во вкус, впервые в жизни ощущая, что партнер хочет его гораздо больше, чем он сам. Чуя мог решать, мог пресекать и ничего ему за это не было бы. С Фёдором оказалось очень просто. Он был жесток на слова, но секс с ним был совершенно другим. Только Осаму мог мягко стелить, а потом связать Чую так, что суставы выворачивались. Впрочем, в этом тоже что-то было. Иначе Накахара бы не приходил к Дазаю снова и снова. Больше Чуя не мог представлять, что рядом с ним Осаму. Парфюм, рост, руки — всё это меркло перед тем, как по-разному они его звали. Нежно-рычащее "Накахара" Фёдора совсем не было похоже на насмешливо-дразнящее "Чуя" Дазая. Всё же, Достоевский был прав. Они совершенно разные, и теперь Чуя ощутил это по-настоящему. Сколько это продолжалось? Сколько раз это случилось? Накахара потерял счет, растворившись в искреннем внимании и заботе. Достоевский выпил из него все силы, и в какой-то момент Чуя отстранился от него со словами: — На сегодня хватит. Растянувшись на постели, Чуя пытается перевести дух. Он лежит на животе, и его руки дрожат от напряжения так сильно, что Накахара даже не пробует доползти до подушки. Он слишком истощен, чтобы и пальцем пошевелить. А ведь нужно по-хорошему сходить в душ. Здесь вообще он есть? Чуя согласен даже на холодную воду, только бы помыться самостоятельно. — Что ты чувствуешь? — интересуется Федор, вытянувшись рядом. Сейчас он держит между ними дистанцию, и Накахара хочет прокомментировать это, но нет сил вступать в перепалку. — Сложно сказать. Не уверен, что я готов говорить по душам сейчас. — Значит, еще не подействовало. — А что я должен почувствовать? — устало интересуется Чуя. На самом деле, ему всё равно. Всё-таки, он не верит в слова Фёдора о связи. А вот в слова, что он убьет Дазая, вполне. Эта угроза куда реальнее и ощутимее. — Ты сразу поймешь. — Может, хватит? Признайся, что никакой связи не существует, и ты просто хотел меня. — Я бы хотел, чтобы именно так всё и было, Накахара. Но связь существует. И я хорошо это знаю. — Хорошо, она существует, но между нами с Дазаем ничего нет. Иначе... — Чуе хочется сказать, что тогда Осаму не вел бы себя как сволочь, но возможно это работает не так. — Иначе я бы знал. — Ты волен верить во что хочешь. — смиряется Фёдор. — На самом деле, ты осознаешь, что она была, только когда потеряешь. — Идиотизм. — выдыхает Чуя и утыкается лицом в одеяло. — Не хочу об этом говорить. Кровать проминается под весом Достоевского, когда он подбирается ближе. Чуя никак не реагирует. Ему негде прятаться, ему нечем даже прикрыть свою наготу. Его одежда куда-то пропала, и Накахара даже не знает, у кого спросить о её судьбе. — Красивый. — шепчет Фёдор еле слышно. Чуя не понимает русского языка и втайне надеется, что Достоевский его не проклинает. — Такой красивый. Губы Фёдора касаются прогиба поясницы, и Накахара думает, что теперь он сможет узнать их из тысячи. По этой дурацкой трещинке ровно посередине, которая заживает рубцом и немного царапает кожу. Достоевский оставляет дорожку из поцелуев, добираясь до выступающих ребер, и Накахара совершенно теряется в своих ощущениях. Этого не должно происходить. Чуя должен быть сейчас в мафии и препятствовать планам Фёдора вместе с Коё и Мори. Должен выполнять приказы босса, даже если это будет что-то идиотское, вроде вытаскивания членов агентства из очередной засады. Должен быть на передовой, потому что его сила способна принести пользу мафии. Чуя должен быть верным Дазаю, потому что он был его первым и единственным. Накахара мотает головой, задыхаясь от нехватки воздуха. Нет, этого он точно не должен. Как вообще Осаму смог вбить в его голову эту мысль, что даже сейчас Чуя помнит об этом. И чем дольше Чуя думает об этом, тем сильнее чужие поцелуи жгут кожу. Тем противнее становятся прикосновения Фёдора, словно Накахара предает единственное хорошее, что у него было в жизни. Но ведь это не было хорошим. Это было просто ужасным, доводящим до истерики, причиняющим невыносимую боль. И всё же Чуе гораздо проще было перенести весь тот ужас, чем нежность, с которой Фёдор проводит костяшками пальцев по коже Накахары, лаская. Чуя разрешил себе слабость, разрешил себе потерять голову. Но прикосновения сейчас ощущались иначе, как будто Накахара внезапно очнулся и понял, какую ошибку совершил. — Почему ты такой... — шепчет Чуя. — Это невыносимо. — Разве тебе не нравится? Чуе нравится. Возможно, это был лучший секс в его жизни. Или, как минимум, единственный, когда не пришлось загоняться и пытаться читать между строк. Просто чистое удовольствие, чистое физическое желание и чистое удовлетворение, настолько яркое, что мир померк перед глазами. Да, то, что у них было с Дазаем, это совершенно другое. Но это не отменяет того, как просто было забыть обо всём и позволить себе насладиться чужим телом. И всё же, всё же... Чуя не может просто взять и забыть Осаму, и каждое прикосновение Фёдора ощущается как предательство. — В этом и проблема. — отвечает Чуя, не вдаваясь в подробности. — Слишком много думаешь, Накахара. — И от кого я это слышу? — беззлобно огрызается Чуя. — Я не могу помочь тебе и избавить от мыслей. Но, может быть, горячий душ будет кстати. — Я не понимаю тебя. — простонал Чуя, всё еще не поднимая головы. — Как ты можешь быть таким разным? Кто ты такой вообще? — Не думай об этом. — Фёдор уходит на секунду, а потом возвращается и кладет рядом чистое полотенце и стопку одежды. — Душ за дверью налево, она не заперта. Пользуйся, сколько хочешь. И прежде, чем Чуя решает воспользоваться предложением, Достоевский тихо исчезает, захлопнув за собой дверь.