Между двух Д

Когда Фёдор возвращается, от него пахнет совершенно иначе. В этот раз он приходит босиком, в обычной серой футболке и джинсах, и Чуя удивлен, но не показывает этого. Волосы у Достоевского влажные, они оставляют мокрые дорожки на ткани, и это так по-домашнему, что Накахара немного теряет связь с реальностью. У Достоевского усталый взгляд, из которого куда-то исчезли прежние искорки, и сам он двигается немного дергано, будто всё еще находясь в напряжении. — Зачем ты вернулся? — спрашивает Накахара и садится на кровати, поджав ноги под себя. — Вообще-то, это моя комната. — хмыкает Фёдор. — Она в одном экземпляре, так что тебе придется потесниться. Чуя пожимает плечами, и Достоевский ложится на самый край, создавая между ними дистанцию. С легким вздохом облегчения Фёдор растягивается на спине и смотрит в потолок в одну точку, совершенно не замечая Накахару. Чуя растерянно смотрит на Достоевского и не находит ничего лучше, чем сказать: — Больше не хочешь мне помогать? — Не предложу, пока сам не попросишь. — Похоже, тебе сейчас не до этого. Накахара снова ложится, чувствуя, как за это время породнился с кроватью Фёдора. У нее мягкий матрас, на котором безмерно приятно лежать, и Чуя выводит это единственным пунктов в список плюсов своего похищения. Достоевский молчит где-то с минуту, а потом перекатывается и нависает над Чуей на вытянутых руках. — Кто сказал, что мне не до этого? — Ты себя в зеркало видел? Иди проспись, потом поговорим. Без единого усилия Фёдор наклоняется ниже и жадно целует Чую. Накахара пытается увернуться, и тогда Достоевский оставляет колючие поцелуи на щеках и подбородке. Только сейчас Чуя замечает лёгкую щетину на лице Фёдора. Что-то точно произошло. — Внешность бывает обманчива, Накахара. — мягко говорит Фёдор. — Не стоит по ней судить. — Не делай из меня идиота. — Кстати, ты можешь звать меня по имени. — Достоевский? — Фёдор. — Не буду. — упрямится Чуя. Вместо ответа Фёдор вновь целует Накахару на одном дыхании. Мягко прикусывая его губы, Достоевский всё еще безмерно нежен и осторожен. Чуя уже с легкостью подстраивается под его ритм, стараясь не думать ни о чем. Он будет жалеть позже. Не сейчас. Потом Накахара проклянет себя, но сейчас он позволит себе хоть раз в этой гребанной жизни получить удовольствие. Достоевский опускается прямо на Накахару, наваливаясь всем весом, и Чуя остро чувствует горячее тепло в том месте, где к его бедру прижимается вставший член Фёдора. Накахара старается не сравнивать, но если подумать... Нет, он не будет сравнивать Фёдора и Дазая. Вообще, ни к чему думать об Осаму сейчас. — А мне позволишь позвать себя по имени? — Зачем тебе это? — Я так хочу. — Ладно. — переступив через себя, соглашается Накахара. — Но только сегодня. — Хорошо, Чуя. Достоевский произносит имя Накахары ласково, почти трепетно, и Чуя думает о том, какой же Фёдор прекрасный актёр. Только неясно, чем эта пьеса закончится. Стягивая с Фёдора футболку под томительные звуки поцелуев, Накахара надеется, что она не окажется трагедией. *** После нескольких дней, проведенных в постели, Фёдор не возвращается целых два дня. Еду Чуе приносит Сигма и из него невозможно выбить ни слова. Он как будто пугается, стоит Накахаре обратиться к нему, и очень быстро уходит, лишь бы не сболтнуть лишнего. Видимо, Гоголь запретил ему говорить с Чуей. Или сам Достоевский. Еда превосходная. Она разнообразная настолько, что Чуя при всём желании не смог бы определить ни время года, ни регион, где они сейчас находятся. Возможно, они даже не в Японии, нельзя исключать и такой возможности. А еще Накахара не исключает отравления, но всё равно ест еду. Выбора особого нет, и Чуя надеется на благоразумие Гоголя. В отсутствие Достоевского Чуя начинает сходить с ума. Он полностью восстановился, и ему хочется на свободу. Или получить хоть какое-то оправдание тому, что он сидит здесь. Поэтому в следующий раз, когда Сигма приходит, Чуя не позволяет замку защёлкнуться до конца. Он спокойно ужинает, придерживая дверь способностью, чтобы потянуть время, а потом выскользает из комнаты. Чуя думает, что название "Веретено" дали этому убежищу в качестве насмешки. Здесь миллион коридоров и дверей, и Накахара делает пометки на металле, которым обшиты коридоры, чтобы не заблудиться окончательно. Здесь нет окон и нет дверей наружу, и даже вентиляция построена таким образом, что Накахара не может соориентироваться. Приспешники Фёдора хорошо постарались. Но они забыли о такой важной вещи, как видеонаблюдение. В целом, это даже на руку Чуе, поэтому он не жалуется. Каким-то невообразимым чудом Накахара умудряется услышать голос Гоголя и идет за ним, пока не натыкается на крошечную комнатку, в которой Гоголь и Сигма что-то обсуждают. Здесь совсем немного пахнет едой, из чего Чуя делает вывод, что здесь где-то жилые помещения. Накахара оставляет очередную отметку, чтобы вернуться сюда еще. Сейчас он слишком долго отсутствует, и это может стать проблемой. Но если получится выбраться снова, Чуя больше не упустит шанс стащить хотя бы карту. Накахара уже готов уйти, как слышит жалобный голос Николая, и это подстегивает его любопытство. Осторожно, стараясь не шаркать ногами, Чуя поднимается по стене и замирает в тени у самого потолка. — Дост-кун не взял меня с собой. — Он же сказал, что разберется со всем сам. — устало бубнит Сигма, отпивая чай из огромной кружки. — Переживать не о чем. — Федя вернулся в Японию. А Дазай поклялся, что найдёт его и уничтожит. И все из-за этого эспера. — Накахары? Как будто Осаму для этого нужно, чтобы Достоевский вернулся. Он его и так достанет, если захочет. — Только не здесь. — неожиданно яростно возражает Гоголь. — Ты же знаешь, что войти сюда можно только с помощью моей способности. — И что? Фёдор просто вызовет тебя, когда будет нужно, и всё. — Дост-кун играет с огнём. Мало того, что он похитил Накахару, он ещё и сделал так, чтобы все узнали. Не только Дазай охотится за ним. Мафия тоже перестала помогать агентству и теперь разыскивает Фёдора, чтобы заставить его вернуть этого… мафиози. Чуя замирает, жадно впитывая информацию. Этого более, чем достаточно, чтобы передать мафии. Да и вообще, кому угодно. Так Чуя сможет хоть как-то обелить себя в глазах Мори. И тут Накахара впервые задумывается о том, что Достоевскому ничего не стоит подставить его и рассказать о том, как они трахались здесь, пока все искали Чую. О том, что Накахара сам согласился остаться, хотя мог вырваться на свободу. С другой стороны, мог ли? Если это место подконтрольно лишь способности Гоголя. — Зачем ему этот Накахара? — удивлённо вздыхает Сигма, постукивая ложкой по стенкам кружки. — От него одни проблемы. Мы даже от плана отступили из-за этого. — Я не знаю. — Гоголь поникает, и даже его голос становится более блеклым, ломким. — Может, он влюбился? — Пхххх! — Сигма давится чаем и начинает кашлять. — Скажешь… ккхххх… тоже! Он на такое неспособен. — Откуда тебе-то знать? — резко обрывает Гоголь Сигму, и тот тушуется. — Ну… это же очевидно. У Достоевского слишком высокие цели, чтобы растрачивать время на какую-то там любовь. Не уверен, что он вообще знает, что это такое… Что-то звенит, со шлепком разбиваясь об пол, и Чуя не пытается слушать дальше, предпочитая скрыться. Он услышал достаточно и оставаться здесь — значит рисковать и раскрыть себя. Но даже спустя несколько пролетов, до Накахары все ещё доносятся отголоски криков Гоголя.