Между двух Д

Фёдор приходит лишь спустя еще два дня. За это время Чуя успевает совершить несколько успешных вылазок. Правда, карту ему так и не удается заполучить, но Накахара уже вполне ориентируется сам. Судя по лифту, в убежище четыре этажа, и Чуя успевает исследовать лишь два. Накахара ловит себя на мысли, что он не пытается найти что-то стоящее. Ему нужно прикрытие, нужно оправдание тому, что Чуя здесь находится. И исследование убежища идеально для этого подходит. Накахара всё ещё не пришел к компромиссу с самим собой насчет того, насколько он подставляет под удар мафию. Иногда жгучее чувство вины дает о себе знать, сворачиваясь ледяной спиралью в груди, но Чуя учится справляться с ним. Потому что вина ещё никому не помогала. Потому что Накахара должен мыслить холодным рассудком. Хотя, одна только мысль о том, как он будет отчитываться перед Мори, бросает его в дрожь. Еще Чую пугает, с какой скоростью он привыкает к этой жизни. Прикосновения Фёдора уже не кажутся не противными. И если бы Накахара был честен с собой, он бы признался, что они ему нравятся. Ему правда нравится, когда кто-то касается его так, будто любит. Так, чтобы Накахаре понравилось. На фоне Достоевского, отношения с Дазаем кажутся каким-то страшным сном. Нет, в них было и хорошее, просто до обидного мало. Неужели Осаму настолько не любил Чую. Как Накахара ни пытается вспомнить, Дазай даже в самые лучшие дни был лишь на толику внимателен, как Достоевский. Чуя злится на самого себя за постоянное сравнение, которое лишь ездит тупой пилой по нервам, никак не помогая. В особенно гнетущие минуты, Накахаре хочется увидеться с Дазаем. Чуе хочется спросить у него лично, за что Осаму так отыгрывался на нём. Раз Дазай его ищет, значит, еще не все потеряно. А еще Чуе очень-очень хочется, чтобы Дазай всё-таки признал, что любит его. Или, хотя бы, любил. Когда Чуя засыпает, на границе между сном и реальностью он всё равно представляет рядом Осаму. Вопреки здравому смыслу, вопреки стараниям Фёдора (а были ли они настоящими?), вопреки всему. Накахару трясёт от желания увидеть Дазая, услышать его голос, обнять. Так работает истинная связь? Если да, то все попытки разорвать её провалились. Фёдор приходит посреди ночи, когда Чуя спит. Накахара узнаёт его по шагам: спокойным, вкрадчивым, босым. Достоевский единственный, кто ходит по Веретену без обуви. А может быть, он разувается у входа. Чуя не знает. Когда дверь тихо щёлкает, Накахара просыпается мгновенно. Распахнув глаза, он смотрит на желтую полосу света, проникающую из коридора. Чуя лежит спиной к двери, а поэтому может лишь догадываться, что делает Достоевский. Фёдор устало вздыхает и вешает что-то на стойку у двери. Потом руки шуршат по ткани, и Достоевский стягивает что-то с себя. Он то и дело шипит, будто от боли, и Чуя внутренне напрягается. Фёдор очень долго ходит взад-вперед по комнате, щелкая ящиками. Накахара слушает треск бинтов и клацание ножниц, шорохи и еле слышные ругательства. Когда Достоевскй заканчивает, он закрывает дверь до щелчка, погружая комнату в темноту. Еще мгновение спустя, Фёдор осторожно ложится на кровать, и Чуе не составляет труда понять, что он ранен. Достоевский лежит неподвижно. Накахара даже не слышит его дыхания, и это немного жутко. Как было бы, наверное, странно проснуться утром рядом с трупом врага. Который за несколько дней до этого шептал имя Чуи, кончая с Накахарой в унисон. Да, жизнь самый лучший писатель. Сам такого ни за что не придумаешь. Фёдор всё же начинает ворочаться — ожидаемо, после ранения всегда сложно найти удобное положение. Чуя старается думать о том, что это свидетельствует о преимуществе на их стороне, мафии или агентства. Накахаре следует радоваться, но никак не беспокоиться. И Чуя отчаянно ищет в себе ту самую злостную радость, но её найти так же сложно, как и ненависть к Дазаю за всё, что он сделал. Достоевский выдыхает так отчаянно, что Чуе всё же немного его жаль. Шурша простынями, Фёдор подбирается ближе и ложится на бок в нескольких сантиметрах от Накахары: так близко, что Чуя чувствует обнаженной спиной его тепло. От этого немного щекотно, и Чуе стоит больших усилий притворяться спящим. Но всё это теряет значение, когда Фёдор обхватывает Накахару за талию и прижимается к спине. — Чуя… — на грани слышимости шепчет Достоевский, и Накахара теряется окончательно. Он запретил звать себя так. Зачем Фёдор снова и снова пытается звать его по имени, как всегда называл Дазай. Неужели, дело всё ещё в банальном соперничестве? Неужели, только это не дает Достоевскому покоя? Чуя кожей чувствует невероятное количество бинтов на теле Фёдора. Левая рука, торс, плечо. Значит, кто-то хорошо постарался. Возможно, почему-то Накахаре хочется в это верить, это был Дазай. Впрочем, это не так важно. — Ты солгал. Дазай ищет меня. — вырывается у Чуи прежде, чем он успевает подумать. — Не буду спрашивать, откуда ты это узнал. У Накахары сводит горло от чувств, которые он никак не может выразить. Его хватает лишь на колкое: — Ты тоже мне лжешь. Поэтому у нас ничего и не получается. — Накахара… — выдыхает Достоевский в обнаженное плечо Чуи. — Я не солгал тебе. Мы правда были тогда вместе. И Дазай ничего не сказал. Он не рванулся спасать тебя. Так что, я сказал правду. — Правду, выгодную тебе. — Я не держу тебя. Конверт для мафии лежит на столе. Ты можешь забрать его и уйти отсюда в любой момент. — Ты сказал… — Чуя начинает задыхаться. — Что убьешь Дазая, если я не стану твоим. Ты запретил мне думать о нем. — И что, разве это сработало? Ты всё равно думаешь о нем. Даже если я поцелую тебя сейчас, ты не станешь думать обо мне. Даже если я буду держать тебя здесь сотню лет, ты не начнёшь думать обо мне. — Прекрати переворачивать слова. — рычит Чуя, разворачиваясь к Достоевскому лицом. — Ты вынудил меня остаться здесь! — Ты всегда мог уйти. — И ты бы убил Дазая? — Я бы убил его в любом случае. Подвернись мне только возможность. Он мне мешает как кость в горле. Сначала это было интересно, но теперь уже нет. Мне будет проще, если он сгинет. — Зачем… Тогда зачем ты говорил про эту связь! Зачем говорил, что Дазай умрет, если мы с ним не сойдемся или не порвем её окончательно! Фёдор прикладывает палец к губам Чуи, пытаясь успокоить, но Накахара с силой прикусывает его зубами. Достоевский сдавленно смеется и убирает руку. — Это тоже правда, Накахара. Хочешь ты того или нет. — И что мне с этим делать? Что ты прикажешь мне с этим делать? Я ничего не понимаю. — окончательно взрывается Чуя. — Я для тебя хоть что-нибудь значу? Зачем ты тратишь на меня время? Зачем поселил у себя? Ты знаешь, что Николай тебя любит? Темнота скрывает лицо Фёдора, но Чуя чувствует, как сильно он напрягается. Достоевский молчит, и это лишь сильнее раззадоривает Накахару, который готов пойти ва-банк. Но Фёдор не говорит ни слова, отстраняясь и отодвигаясь подальше. Согревающее тепло исчезает, и Чуя злится ещё сильнее. В этом они все одинаковые. — И что ты молчишь? — Я не обязан отвечать. Мне нужно кое с чем разобраться. Чуя слышит, как Достоевский пытается встать, но из-за ран он слишком медлителен. Накахара успевает поймать его за руку и дернуть на себя. — Ты никуда не пойдешь. Хочешь молчать — твоё право. Я просто сделаю для себя определённые выводы. Но ты не бросишь меня, понял? Я не твоя собака, чтобы приходить, когда вздумается, трепать за ухом и уходить. Я человек, у меня есть чувства, а ты ранишь их раз за разом. Ты кричишь, что отличаешься от Дазая, но я этого не чувствую. Фёдор не вырывает руку и не пытается спорить, и это удивительно. Накахара держит крепко, давая понять, что серьезен в своих намерениях, чтобы Достоевский даже не подумал возразить. — Я ничего тебе не должен. — Разумеется. — горько бросает Чуя. — Ни один из вас ничего мне не должен. Вы только приходите и выворачиваете мою душу наизнанку. Я не знаю, люблю я вас или ненавижу. И хоть слово скажи о том, что я вас сравниваю. Хочу и буду! Потому что… потому что… у меня нет больше сил это терпеть. — Накахара… — шепчет Фёдор, но Чуя не желает его слушать. — Думаешь, трахнул меня и всё? И всё получилось? Да, я ничего не знаю об истинных связях, но все равно понимаю, что это так не работает! Ты мне не помог, Фёдор. Ты лишь сделал всё сложнее. Потому что я слишком долго любил лишь одного человека, а ты заставил меня вспомнить, что может быть иначе! Чуе хочется орать и трясти Достоевского до тех пор, пока он не признает свою ошибку. До тех пор, пока он не признает чувства Чуи и не начнёт с ними считаться. До тех пор, пока он честно не расскажет о том, зачем привел Чую сюда и чего хотел добиться. Между их руками вспыхивает яркий свет и со звоном трескается, будто лёд, подсвеченный солнцем. За этой вспышкой Чуя успевает увидеть лицо Достоевского: взволнованное, напряженное, сочувствующее, насколько Фёдор вообще способен сочувствовать. У Накахары что-то резко обрывается внутри, словно с души снимают огромный, непосильный груз, который копился годами. — Накахара… — еле слышно зовёт Фёдор. — Твоя связь… — Она исчезла. — неверяще шепчет Чуя.