Между двух Д

Впервые в жизни Чуя проживает такое невероятное чувство. Словно ему заново переломали неправильно сросшиеся кости и тут же залечили, не оставив ни единого шрама. Накахаре хочется плакать, ему хочется смеяться или даже сойти с ума от облегчения. Значит, эта связь правда существовала. И теперь всё то, что тянуло его за собой на дно жизни, исчезло, и Чуя по-настоящему свободен. Сейчас он может сделать выбор, посмотрев на ситуацию иначе, начав с чистого листа. Накахаре интересно, почувствовал ли что-нибудь Дазай в этот момент. Ощутил ли он такое же облегчение, сбросив с души оковы, или ему давно было всё равно? Возможно, то, что заставляло Осаму делать отвратительные вещи, тоже исчезло. Возможно, их связь работала иначе, чем нужно и вместо того, чтобы построить между ними глубокую любовь и взаимопонимание, она лишь загоняла их всё глубже в ад. Сколько же Чуя потерял времени, увязнув в сожалениях и мыслях о том, что он сделал что-то неправильно. Накахара вдыхает воздух сквозь стиснутые зубы, пытаясь держать себя в руках, и на этот раз ему больно за самого себя. Он не заслужил так долго быть один. Он не заслужил ледяного презрения, боли и отвержения. Он не заслужил, чтобы Дазай обращался с ним так, как ему вздумается. Он не заслужил, чтобы единственным, кто был с ним ласков, оказался его заклятый враг, помыслы которого невозможно разгадать. Чувства сменяются волнами, набегая, как море на песок. Накахаре сложно остановиться на чем-то одном, и ему кажется, что проходит вечность, прежде чем он вновь возвращается в реальность. Боль стихает, уступая место ощущению тепла в ладони. Чуя всё ещё крепко держит Фёдора за запястье, схватив так сильно, что Достоевскому, должно быть, больно. Но Накахара не может его отпустить, потому что Фёдор — единственное, что связывает его с реальностью. Каждый удар пульса под кожей, каждое еле заметное движение и лёгкая дрожь, хрупкие выступы костей и голос Фёдора, зовущий Чую, — всё это помогает Накахаре очнуться от наваждения. — Накахара. Чуя закусывает губу, остро осознавая, что Фёдор всё ещё пытается уважать личные границы, называя его по фамилии. И это должно бы радовать Накахару, но вместо этого он сожалеет. Потому что понимает, что ему будет этого недоставать. — Ты был прав, когда сказал, что я пойму. Сердце Достоевского бьется стремительно, скачками, и Чуя чувствует это кожей. Интересно, о чём сейчас думает Фёдор? — Я бы не соврал тебе в таком. — Я и не подозревал тебя во лжи. Между ними повисает тишина, и Чуя принимает решение отпустить руку. Его пальцы проскальзывают по запястью Достоевского чуть дольше, чем следовало бы, прощаясь. Накахара не вправе удерживать его. Потому что мир ничуть не изменился. Они всё ещё по разные стороны баррикад. И Чуя всё ещё до безумия любит Дазая, несмотря ни на что. Потому что все эти годы он любил его вопреки растущей между ними пропасти, и эта любовь была осознанной. Эта любовь была выбором. Чуя немного тешит себя надеждой, что между ними теперь всё может быть иначе. А если нет, то Накахара сможет поставить точку и освободиться окончательно. — Спасибо… Федя. — говорит Чуя, с трудом вспомнив, как Николай обращался к Достоевскому. Похоже, это какая-то более простая форма имени, которую могут использовать знакомые. Фёдор довольно хмыкает. — За что? — Ты помог мне вспомнить, что я могу решать сам за себя. — Кажется, ты слишком большое значение придаешь нашему с тобой союзу. Тишина вновь обволакивает их, и на этот раз она уютная, наполненная пониманием. Чуя чувствует дующий откуда-то холодок и думает о том, что его пребывание здесь слишком неожиданно подошло к концу. — Ты спрашивал у меня, зачем. Накахара садится на кровати, обхватив колени, и слушает голос Фёдора. Сегодня он ещё мягче, спокойнее, чем обычно, хоть и пронизан усталостью. — Помнишь? Ты хотел узнать, зачем я привел тебя сюда. И зачем я тебе помогаю. — Да. Я до сих пор хочу. — Что ж, вынужден тебя разочаровать. У меня нет ответа на твой вопрос. — Неужели ты делаешь что-то просто так? — Как видишь. Достоевский садится на край кровати, и это напоминает Чуе о его первом дне здесь. Вода, которой его напоил Фёдор, была самой вкусной в мире. Накахаре и правда хочется получить больше ответов на вопросы, которые он кричал до хрипоты в горле. Но вся та ярость, с которой он пытался добиться правды, куда-то испарилась. Будто, больше и незачем это выяснять. Фёдор еле слышно выдыхает, пытаясь найти удобное положение, и Чуя пользуется моментом, чтобы спросить: — Кто тебя так? — Поверь, ты не захочешь знать. — Как хочешь. Накахара крепче обхватывает колени, пытаясь свыкнуться с новой реальностью. Больше ему здесь делать точно нечего. Он получил своё, теперь настанет время отдавать долги Достоевскому. Наверняка Фёдор понимает, что Чуя утопит этот конверт в ближайшем пруду и ничего не скажет мафии. Точнее, скажет. Но это будут выкладки по расположению и схеме убежища, а также описания способностей. Всё, что Накахара успел выцепить. Ну, кроме плана, который Гоголь хранил у себя. — Что ты чувствуешь? — спрашивает Фёдор, и Чуя вслепую поворачивается на его голос, хоть и зная, что не увидит его в темноте. — Сложно сказать. Как будто я очень долго нес тяжелый груз, а теперь его забрали. И я не знаю, что мне с этим делать. — Понимаю. Это пройдет. К хорошему быстро привыкаешь. — Если что, я не держу на тебя зла за похищение. В конце концов, ты мне помог. И я это... ценю. — Удивительно, как быстро ты сменил гнев на милость. Чуя пожимает плечами. Почему-то сейчас ему не хочется торопиться. Хотя он бы уже мог уйти отсюда и быть на пути домой. Но что-то не дает ему встать и закрыть за собой дверь этой маленькой комнаты навсегда. — Не так уж и много раз потребовалось, чтобы сломать связь. Похоже, она ничего не стоила. — Ты всё ещё слишком много думаешь, Накахара. Дело не только в прочности самой связи. Когда ты её ломаешь, это настоящее перерождение. Ты должен прийти к этому сам. Осознать, что она больше тебе не нужна, и сделать всё, чтобы её сломать. — И всё равно это случилось слишком быстро. — Да. Я не ожидал, что это произойдет так скоро. — А сколько по-твоему времени это должно было занять, м? — У тебя столько не было, Накахара. — То есть, ты хотел, чтобы я был с тобой весь оставшийся мне год? До конца своих дней? Это жестоко даже для тебя. Достоевский пробует смеяться, но смех быстро переходит в надрывный кашель, и он затихает. Чуя ждет, пока Фёдор заговорит снова. — Ты ничего обо мне не знаешь, Накахара. — Как будто ты знаешь обо мне всё. — Не всё, но многое. Я знаю о тебе больше, чем ты обо мне. — Ты не дал мне шанса узнать тебя получше. После такого выпада Фёдор замолкает, и Чуя тоже предпочитает ничего не говорить. Теперь он никуда не торопится. Словно война, на которую Накахара рвался, вдруг закончилась, и он остался один на один со своими чувствами, которые требуют выхода. — И всё же ты сейчас побежишь на поклон к Дазаю. — не удерживается от комментария Фёдор. — Думай как хочешь. — задумчиво говорит Чуя. — Знаешь, сначала я хотел отнять тебя у Осаму, чтобы выбить его из колеи. Но потом понял, что я делаю это лишь для себя. Мне было плевать на Дазая и на то, будет он тебя искать или нет. И до связи вашей мне тоже дела не было, потому что ты одинаково хорош как с ней, так и без неё. Я использовал это только чтобы удержать тебя. — Какая честность. Ты хотел меня — ты получил. Снова меня сделали разменной монетой. Доволен хоть? — Нет. — Фёдор шуршит одеялом, укладываясь. — Ты выбил меня из колеи настолько, что я очень глупо попался. Так что, тебе самое место там, рядом с Дазаем. — Удивительно слышать это от тебя. Я сам решаю, где моё место. Чуя протягивает руку, ощущая знакомое тепло совсем рядом. И теперь это тепло манит больше обычного, потому что Накахара понимает, что это в последний раз. Ощущение конца растекается в груди странным предчувствием, и Чуя не может понять, жалеет он или радуется, что скоро будет в самом деле свободен. — Думаю, ты понимаешь, что мне пора. Даже в полной темноте Накахара чувствует взгляд Фёдора на себе. Внимательный, пронизывающий. О чём же Достоевский думает? Жалеет, что связался с Накахарой? А может жалеет, что помог Чуе обрести свободу? — У нас было так мало времени. — Если тебя это утешит, могу сделать прощальный подарок. — Какой? Достоевский интересуется так живо, что Накахара не сдерживается от улыбки. Сильнейший эспер Иокогамы и враг всего мира сидят на кровати и торгуются как дети. Такое точно больше не повторится. И Чуя медлит с ответом, чтобы еще несколько минут побыть в их крошечном мирке. — Чуя. Теперь ты можешь звать меня просто Чуя. — ... Достоевский что-то неразборчиво выдает на русском, и Накахара качает головой. У него нет ни единой идеи, что же Фёдор мог сказать, но у Достоевского была совершенно непривычная интонация. Обманчиво-мягкая, спокойная, с легким оттенком грусти. Чуя не знал, что его родной язык может так красиво звучать. — Порадовал меня, спасибо. Жаль только, что мне теперь это ни к чему. — Почему? — Вряд ли ты когда-нибудь ещё окажешься в моей постели. — Ты хочешь звать меня по имени только в постели? — Слышал бы тебя Дазай. — мечтательно отзывается Достоевский. — Даже жалею, что я не похитил вас двоих. Хотелось бы взглянуть на его лицо. — Кому расскажешь, о чем жалеет великий и ужасный Достоевский — не поверят. — Кому расскажешь, что сильнейший эспер Чуя Накахара любит, когда его целуют в шею, тоже никто не поверит. — Неправда. — беззлобно огрызается Чуя. Его голос вдруг становится серьезным. — А вообще не стоит говорить о нем сейчас. — Да, ты прав. Достоевский двигается в темноте быстро и точно, подобно волку. Уже привычным жестом он плавно берет Чую за подбородок, отворачивает от себя и мягко прикусывает кожу, под которой бьется пульс. И хоть Достоевский почти не оставляет следов, он всё равно нежно проводит языком, зализывая рану. В темноте Чуя всё ощущает гораздо острее и каждое прикосновение заставляет сердце гулко стучать, а потом падать вниз, сворачиваясь приятным напряжением в животе. — Позволь мне... в последний раз... — горячо шепчет Достоевский, касаясь ладонью щеки Чуи, направляя его ближе к себе. Их поцелуи по-прежнему со вкусом крови и царапающей трещинкой на губе, но теперь Накахаре совершенно точно не отвратительно. Чуя приоткрывает рот, впуская, позволяя, ощущая тонкий привкус уже знакомых сигарет. Один поцелуй растягивается в вечность, которая длится на одном вдохе, и Накахаре уже ровным счетом всё равно. На всех, на весь мир, на организации, развязавшие войну. В его мире сейчас есть только взаимное удовольствие, и пока их скрывает темнота, можно не думать о том, кто они друг другу. Фёдор как всегда жаден. Ему мало поцелуя, он хочет чувствовать Накахару рядом. Их тела вытягиваются в линию, вжимаясь друг в друга, и Чуя кожей чувствует шероховатость бинтов на теле Достоевского. И впервые за всю свою долгую жизнь Накахара не думает о Дазае. Ни секунды. Даже когда пропускает сквозь пальцы чужие темные волосы, даже когда руки случайно задевают старые полосы шрамов, даже когда Чуе приходится немного тянуться вверх, чтобы быть на равных. Сегодня в этой комнате они только вдвоем. Достоевский прерывает поцелуй первым. Он отрывается от губ Чуи будто бы через силу и ещё какое-то время задерживается совсем рядом, ловя дыхание Накахары. Когда голос Фёдора разрывает тишину, Чуя удивляется тому, как его холодность резко контрастирует с тем желанием, которое Накахара до сих пор чувствует всем телом. — А теперь уходи.