Между двух Д

Слова разрезают ножом тесное пространство между ними, подводя черту. Неожиданная, нежданная резкость, с которой Фёдор бросает слова, необычно остро отзывается внутри Накахары. Тепло между ними ускользает с каждой секундой, теряясь в непонимании. Их последний поцелуй горит клеймом на губах, и Чуя подавляет желание протянуть руку и притянуть Достоевского к себе ещё раз. И ещё раз. Пока он не возьмет свои слова назад. — Я думал, что ты понял. Чуя кладет ладонь на тёплую постель, и кончики пальцев упираются в ногу Фёдора. В темноте не видно расстояния между ними, но, очевидно, Достоевский всё еще здесь, и только это не дает Накахаре сорваться. — Что я должен был понять? — Что я ненавижу, когда за меня решают. Накахара не видит, но чувствует, как снисходительно выдыхает Фёдор, будто общаясь с ребёнком. Его голос теряет привычную мягкость, словно и не было этих нескольких дней, когда Достоевский шептал нежности, касаясь губами кожи. На шее Чуи всё еще холодком ощущается след от легкого укуса. И этого слишком мало, чтобы Накахара просто встал и ушёл. — Ты сам принял решение идти, а я тебя задержал. Но теперь понимаю, что зря. Тебе и правда пора. — Жалеешь? Жалеешь, что привел меня сюда? Жалеешь, что помог? — Ни секунды. — в голосе Фёдора прорезается металл. — Не передергивай, Накахара. Я сделал для тебя всё, что обещал. Ты не можешь требовать с меня большего. — Не смей меня прогонять. — перебивает Чуя. — Да, я был готов уйти. Но кажется, что я не получил ответы на все мои вопросы. — Я рассказал достаточно. Тебе нужно уйти прямо сейчас. — А то что? — Тебе это не понравится. Способность активируется сама, пробегая обжигающим коктейлем по венам. Чуя всё ещё в состоянии эйфории после того, как освободился, но его разум затмевает нахлынувшее, не нашедшее выхода возбуждение и чувство отверженности. Нельзя целовать кого-то, а потом вести себя так, будто ничего не было. Чуя пытается не сравнивать, но в голову снова и снова лезут картины из прошлого. Как Накахара умолял остаться, как просил до хрипоты, до срывающегося отчаяния, и это было так больно, что Чуя никогда этого не забудет. Накахара сам не замечает, как с силой наваливается на Фёдора, вжимая его руками в кровать. Еле слышный стон, на который Чуя не обращает внимания, теряется за бьющейся внутри головы догадкой. Это всё не просто так. Достоевский еще ни разу не приходил ночью, ещё и весь в крови. Чуя ни разу не видел, чтобы он бинтовал раны. — Я вижу тебя насквозь. Что-то должно случиться. Или уже случилось. — Не нужно искать во всех моих словах подтекст. — выкашливает Фёдор, пытаясь приподняться на локтях. — Я ранен, и мне не до игр. — Вот именно, ты ранен. Не люблю повторяться, но может объяснишь, что произошло? — У нас было мало времени, а теперь его совсем нет. — в голосе Фёдора нескрываемое сожаление. — Но тебя так просто не обманешь, Чуя. — Не понимаю, зачем тебе вообще меня обманывать. Я думал… Знаешь… Слова даются Чуе с трудом, потому что он сам не знает, что хочет услышать. Фёдор и правда рассказал ему многое. Наверное, больше, чем хотел сам. Может ли Накахара требовать хоть что-нибудь от Достоевского? Они друг другу никто. Бывшие враги, разделившие на мгновение близость. Едва Чуя выйдет из этих стен, ему придется забыть обо всем, что между ними произошло. И в следующий раз они могут уже никогда не встретиться. Или же встать лицом к лицу, но на поле боя. Это совсем не то же самое, как с Дазаем. Если забыть о том, какую боль им доставляла связь (или же это сам Осаму таков, что его невозможно любить), Чуя может представить их вместе. Наверное, Мори был бы не против. Агентство наверняка бы тоже закрыло глаза на их отношения. Но с Достоевским всё совершенно иначе. Тут не может быть других вариантов. Чуя молчит, не находя слов. Он полон решимости, но она тает с каждой секундой, ведь он не вправе ничего требовать. Но прямо под ним лежит разгоряченный, живой, требовательный Достоевский, и он не ждёт, пока Накахара снова заговорит. Вместо этого Фёдор подается навстречу Чуе до скрипа бинтов, прижимаясь грудью, вжимаясь пахом. Есть в его движении что-то злое и отчаянное, и у Накахары перехватывает дыхание, когда рука Фёдора впивается ему в спину, притягивая ближе к себе. Достоевскому тяжело удерживать их вес на одной руке, его сотрясает мелкая дрожь, и Чуя кожей чувствует что-то влажное на груди. Но Фёдор не позволит ему себя жалеть, и Накахара слышит это в яростном, властном шёпоте у самого уха. Здесь только они вдвоем, но для Достоевского так сложно в этом признаться, что он решается сказать лишь шепотом. И каждое его слово пробирает Чую до костей. — Хочешь правды? Если бы я мог, то никогда не отпустил бы тебя. — зашипел Фёдор, впиваясь пальцами до алых следов. — Я бы украл тебя у Дазая, Мори, у целой страны и спрятал там, где никто не найдет. Но я этого не сделаю. Сравнивай меня сколько хочешь, осуждай за похищение сколько вздумается, но я не пошёл бы дальше против твоей воли. Ты прекрасен, когда свободен, Чуя. Чуя стискивает зубы, утыкаясь носом в плечо Достоевского, а тихие слова Фёдора, брошенные на выдохе, прерывистые, на грани боли, продолжают преследовать его: — И я рад, что смог подарить тебе свободу. Дальше выбор лишь за тобой. Никто больше не сможет оказать на тебя влияния. Даже я. Так странно, что я хотел задеть Дазая, но в итоге попал под удар сам. Достоевский хрипло смеется, но в этом нет ничего забавного. Горечь его смеха можно почувствовать на языке, настолько она яркая. — Всё, что было между нами, это настоящее. Ни секунды не сомневайся в этом. Я скажу это всего один раз, но я правда хотел тебя. Чуя... — голос Достоевского падает до шелестящего шепота, срываясь на имени. — Я хотел тебя так сильно, что это желание затмило мой разум. Но тебе нельзя больше здесь оставаться. Как бы я не хотел продлить момент, это не может продолжаться. Хватка Достоевского ослабевает, рука плавно соскальзывает со спины Чуи, и Фёдор устало опускается на постель. Накахара замирает, не зная, что ему делать. Кожу на спине саднит от следов ногтей, и Чуя отстраненно думает о том, что там останутся отметины. Впрочем, без разницы. — Почему ты помог мне, Фёдор? Почему именно ты? На груди остается теплое мокрое пятно. Чуя старается не думать о том, что раны Достоевского открылись. Он сильный, он справится. Накахаре пора научиться думать о себе. И о том, что это его единственный шанс узнать хоть что-нибудь. — Только я знаю, как сломать связь. Правда, с тобой случай особенный. Потому что, если бы мне пришлось повторить всё то, что я сделал, я бы ни за что на это не пошел. — Что ты сделал? — шепчет Чуя, опускаясь вслед за Фёдором. Но в этот раз он ложится на бок и устраивается рядом, чтобы не потревожить раны. — Наверное, ты думаешь, что же я такого мог сделать со своим истинным, да? Не стоит меня идеализировать. Хоть я и не люблю, когда ты сравниваешь меня с Дазаем, но на самом деле, я ещё хуже, чем он. — голос Федора падает ещё ниже, обретая рычащие нотки. — Я творил со своим истинным ужасные вещи. Такие, что я свел его с ума, только бы освободиться. — Но мне ты не сделал ничего плохого. Ладонь Фёдора мимолетно касается щеки Чуи, и Накахара лишь удивляется тому, как Достоевский видит в кромешном мраке. Его прикосновение говорит больше, чем слова, и сердце Чуи сжимается от тоски. — Не мы выбираем наши связи. Прежде чем я понял, как это работает, я едва не убил его своими пытками и бросил умирать. А тебя я выбрал. Дальше думай сам, в чем разница. И нет, мне не жаль. Я получил то, что хотел. Накахаре должно быть дело до этого истинного. Он понимает, о ком говорит Фёдор, и, наверное, ему следует встать на его сторону. Но секунды утекают, а Чуя не может найти в себе сил упрекнуть Достоевского в том, что он сделал. Наверняка, Дазай относится к тому, как поступил с Чуей точно так же. Как к необходимому злу, как к жертве во имя великой цели, как к тому, что должно было сделать. И Накахаре положено злиться, возможно даже ощутить ярость или бросить Фёдору упрёк, как он был не прав, поступая так с истинным. В паре всегда двое: тот, кто отдает, и тот, кто берет. У эсперов это еще сложнее, и очень часто баланс нарушается. Чуя отдал самого себя, но Дазаю всё равно было мало. Любви Накахары не хватило на двоих, как и не хватило любви Гоголя. И в том нет их вины. Их беда лишь в том, что отдавая последнее, подставляясь под удар, они ни разу не задумывались о самих себе. Сколько раз Чуя выхватывал из рук Дазая нож? Сотни раз. Но был ли Дазай рядом в один-единственный миг, когда Накахара трясущимися руками рубанул себе по венам? Нет. Теперь, когда связь Чуи и Дазая разрушена, Накахара на всё смотрит иначе. Он больше не позволит так с собой обращаться. Взаимный интерес лучше в тысячи раз. Когда чужие губы шепчут твоё имя, когда чужие руки касаются тебя так, словно ты — драгоценность, когда прощупываются грани дозволенного и ставятся барьеры там, куда ходить не стоит. Совершенно иначе, чем когда прогибают, пока психика не ломается окончательно, а любовь не превращается в осколки, ранящие изнутри. — Тебе его тоже не жаль? — вдруг интересуется Фёдор. — У меня нет времени на жалость. — Именно поэтому я тебя и выбрал, Чуя. — выдыхает Фёдор, поворачиваясь и прижимаясь ближе. — Ты сильнее, чем ты думаешь. Не сдавайся никому. Оставайся свободным. Достоевский наконец-то срывается, увлекая Накахару в поцелуй. Его жадность, уже знакомая Чуе, ощущается так сладко, и Накахара выпивает эту сладость до дна. Приятно, как же приятно быть желанным. Больше Чуя ни за что не согласится на меньшее. — Чуя... — горячо шепчет Фёдор, хватая воздух. — Чуя... — Ещё... — успевает бросить Накахара, привлекая Достоевского к себе, вплетая пальцы в темные волосы на затылке. — Я хочу ещё. Фёдор подчиняется, и это распаляет Накахару еще сильнее. От кончиков пальцев до покалывающих от легких укусов губ — всё горит, и Чуя заставляет этот огонь пылать ещё сильнее, позволяя рукам Достоевского касаться себя. Снова и снова тонкие пальцы скользят по чуть влажной коже, касаясь чувствительной кожи между лопатками и направляясь вверх до шеи. И это божественно, это прекрасно, это то, как с Чуей должны обращаться в постели. И когда Достоевский опускается чуть ниже, оставляя влажную дорожку языком на груди, Чуя готов остаться. Он закусывает губу, сглатывая стон, когда зубы Фёдора задевают соски. Намеренно небрежно, но безумно приятно, без единой толики боли. Накахара хватает губами воздух, пытаясь сказать хоть что-нибудь, но Достоевский идёт ниже и ниже, пока не оставляет поцелуй на впалом животе. Прямо там, где под кожей в комок сворачиваются мышцы, подстегнутые желанием. — Я никуда не пойду. — Нет, пойдешь. — Достоевский вновь возвращается на место, и они прижимаются друг к другу, соприкасаясь лбами, деля дыхание на двоих. — Ты сделал подарок мне. А я делаю его тебе. Сейчас все они идут сюда во главе с Дазаем, чтобы спасти тебя. Я хочу сохранить твою тайну. Уходи, и они ни о чем не узнают. Я никому не скажу, что было между нами. — Я останусь и уйду с ними. Так будет проще. Достоевский проводит кончиком носа по щеке Чуи, тут же оставляя легкий поцелуй на скуле. Накахара вслепую пробует сделать так же, и их губы то и дело встречаются, пока они пытаются ласкать друг друга. — Нет, не можешь. Здесь будет жарко. Они заберут тебя, но им будет этого мало. Боюсь, что увидев тебя таким, Дазай этого так просто не оставит. — Я смогу убедить их. — Нет. — в голосе Фёдора нежность сменяется уверенностью, и Накахара чувствует, что все его доводы бессильны. — Ты первый, кому я повторяю столько раз. Ты уйдёшь, Чуя. Уйдешь прямо сейчас. — А как же твой план насчет меня и мафии? — Забудь о нем. Я придумал кое-что получше. — Фёдор отстраняется и встаёт с кровати. Чуя больше чувствует, чем слышит его сдержанный вздох, полный боли. — Вот твоя одежда. У тебя есть всего минута. Накахара разворачивает комок одежды и наощупь находит рубашку. Накидывает её на плечи, не заботясь о пуговицах. Потом стягивает штаны, которые ему дали здесь, и надевает свои брюки. И после этого Чуя берет только шляпу, бросив пиджак, перчатки и портупею. — Ты готов? — тихо спрашивает Фёдор, и Накахара отрицательно мотает головой, зная, что Достоевский этого не увидит. Но Фёдор понимающе вздыхает и в последний раз приникает ближе. Теперь поцелуй отдает солью, и Чуя обнимает Достоевского за шею, впитывая ощущение сухих колких губ с трещинкой ровно посередине. — Не думай ни о ком. Заботься только о себе. И, может быть, мы еще встретимся. К горлу подкатывает противный ком, и Чуя делает шаг назад, сжимая руки в кулаки. Довольно быть слабым. В конце концов, что такого могло произойти за несколько дней, чтобы Накахара не мог сдвинуться с места в тесной комнате, принадлежавшей врагу? Достоевский отходит к выходу и пару раз стучит по двери. Она тут же отворяется, и в слепяще-светлом проёме появляется фигура Гоголя. Глаза тут же начинают слезиться, и Чуя успевает лишь увидеть, как много бинтов пропитались красным, будто грудную клетку Достоевского вскрыли заживо. Гоголь ничего не говорит. Чуя не знает, осуждает ли он его или же напротив, понимает. Николай не дает ему шанса узнать. В полнейшей тишине он поднимает руку и описывает в воздухе круг. — ... Снова Достоевский что-то шепчет на незнакомом языке, и Чуе хочется кричать, чтобы он прекратил, потому что Накахара никогда не сможет его понять. И если Фёдору хочется сказать что-нибудь еще, пусть делает это прямо. Пусть скажет Чуе в лицо так, чтобы он понял. Через мгновение Накахара оказывается под слепящим солнцем. Настоящим, живым, а не тусклым, как фонарь за фальшивым окном. И оно такое огромное и палящее, что у Чуи подкашиваются ноги, и он падает на колени среди колосьев, тянущихся морем до самого горизонта. Стебли ломаются под руками, впиваясь в ладони, пока Накахара отчаянно пытается подняться, превозмогая боль в глазах. Ему некуда спрятаться от беспощадного солнца, и по его щекам текут слезы. Он слишком привык ко мраку, чтобы вот так сразу возвращаться обратно к жизни. Накахаре и в самом деле кажется, что он умер и воскрес снова. Когда Чуя наконец поднимается, то вокруг всё еще огромное пшеничное поле. Теплый ветер поднимает полы рубашки, пробираясь по спине. Накахара оглядывается, пытаясь понять, куда ему идти. А потом его взгляд падает на ладони, испачканные в крови. Крови человека, которого Чуя больше никогда не увидит. Крик отчаяния Чуи настолько силён, что заглушает даже треск земли, ломающейся у него под ногами.