Между двух Д

Пощечина Гоголя хлесткая и обжигающая. Он бьет наотмашь тыльной стороной ладони, и голова Достоевского дергается влево до хруста в шее. Это больно, но не так сильно, как незашитые раны на груди, которые расходятся всё сильнее с каждым вздохом. Фёдор пытается дышать медленнее, спокойнее, но кровь в его венах кипит, потому что присутствие Чуи всё еще осязаемо. — Я многое терпел, Федя. — в голосе Николая сквозит бесконечная усталость. — Я помог тебе, я терпел чужого в нашей постели, я вернул его невредимым, и это первый мафиози, который ушёл отсюда целым. Но пустить чужаков в убежище я не позволю. Выкручивайся как хочешь. Гоголь создал Веретено сам, спланировав помещения до последнего винтика. Он же и стал единственным обладателем карты, хоть она и не была ему нужна. Больше всего на земле Николай любил Фёдора, а на втором месте были его убежища, которые он создавал в подпространствах, пряча по всей земле. Сюда был лишь один вход и совершенно не было выхода, не будь на то воли Николая. Если бы Гоголь захотел, он бы мог запереть Достоевского здесь навечно. — Они уже близко, да? — хрипло спрашивает Фёдор, только бы не терпеть повисшее между ними молчание. — Да. Встречай их у главного входа. И только посмей пропустить внутрь хоть одного. — Ты жесток, Коля. — выдыхает Достоевский, облокачиваясь на холодную, обшитую металлом стену. — Но я тебя понимаю. Так и должно быть. "Ты — птица, а я сломал тебе крылья, и ты вправе ненавидеть меня за это". — Не смей говорить, что ты понимаешь. — Николай говорит спокойно, и от его ровного тона у Фёдора что-то переворачивается внутри. — Ты ни черта обо мне не знаешь, Федя. Достоевский вскидывает голову, пораженный осознанием, как по-разному они его зовут. Для Чуи русские имена — потёмки, они не имеют между собой связи, и произносит он их неуверенно, будто каждый раз боясь ошибиться. И до чего по-родному звучит резкое, полное обиды "Федя" от Гоголя, который как-то признавался, что без ума от того, какое оно мягкое и приятное на вкус. — Я знаю о тебе всё, Коля. — в глазах Достоевского блестит ледяная решимость. — Даже больше, чем ты думаешь. Но, если ты мне не поможешь, я не смогу сделать то, чего ты хочешь. Николай вздергивает подбородок, стараясь не смотреть на промокшие бинты. Тяжелая коса спадает у него с плеча, и Гоголя передергивает. Нервы ни к черту. — Раны нужно было сразу зашить. А сейчас уже слишком поздно. Иди так. — Помоги перебинтоваться. Не могу же я в таком виде показаться перед гостями. Гоголь колеблется не дольше секунды. Один взмах руки — и у него появляется свежий, пахнущий антисептиком бинт. Николай осторожно делает шаг, подходя ближе. Подумав, он призывает еще и ножницы и, поддев кончиком лезвия старые бинты, разрезает их прямо на теле Фёдора. Холодное лезвие росчерком проходится по торсу, и Достоевский впервые вдыхает полной грудью, несмотря на то, что раны мгновенно начинают кровоточить. Руки Николая действуют быстро. Крепко наложив пару первых витков, он моментально обвивает грудь от нижних ребер до плеч. Гоголь бинтует сосредоточенно, концентрируясь на том, чтобы кровь не просочилась до последнего слоя. Достоевский ловит ртом воздух, пытаясь вдохнуть хоть чуть-чуть, и от этого начинает кружиться голова. — Так бинтовать нельзя, чтобы ты знал. — предупреждает Гоголь, завязывая узлы. — Я просто выполняю твою прихоть. — Спасибо. Фёдор протягивает руку и касается кончиками пальцев щеки Николая. Гоголь на секунду замирает, словно пытаясь осознать, что происходит, потому что это первое прикосновение за множество дней одиночества. Но чуда не происходит, и Николай дергается как от огня, а ножницы со звоном ударяются об пол, вызывая эхо. Отшатнувшись, Гоголь прижимает к щеке костяшки бледных пальцев, вдавливая в кожу до красноты. Ему хочется сцарапать с себя это лишнее прикосновение. — Не нужно. Я знаю, какова цена твоей нежности, и она мне не по карману. — Я не хотел тебя напугать, Коля. — Как будто это моя проблема. Как бы Гоголь ни старался скрыть, его пробивает дрожь от сдерживаемых чувств, но Фёдор не пытается ничего с этим сделать. Утешения бессмысленны, когда они приходят так поздно. Коле нужна была его помощь и поддержка тогда, среди череды бесплодных попыток порвать связь, когда он корчился от невыносимой боли на ледяном полу. Никто не знает об этом, но у Николая не всегда были белоснежные волосы. Достоевский ещё помнит, как Гоголь убирал длинные черные пряди в косы, чтобы не мешали сражаться. Их цвет был даже темнее, чем у самого Федора, а наощупь они были будто шёлк. Мягкие и текучие, подобно воде. Взгляд Достоевского задерживается на пару секунд на пушистом кончике косы, и Николай быстро это замечает. — Что, на жалость пробило? — неожиданно усмехается Гоголь. — Мы оба получили, что хотели. Мне больше не больно, а у тебя есть право выбора, которым ты так дорожишь. Как там ты всегда говорил... "Ты можешь сам для себя избрать, ибо это дано тебе", да? Достоевский молча кивает. Ему нравится спокойный Коля. Холодный Коля. Который не корчит из себя паяца, потому что ему нравится так привлекать внимание. Острый на язык Коля. Потому что так он выглядит более настоящим. — Ранами моими ты исцелился. — бормочет Гоголь еле слышно. И добавляет уже более отчетливо. — Благодаря тебе, Федя, я больше не чувствую боли. Но ты до сих пор со мной. Зачем так нужна была свобода, рожденная в муках, если ты ей не пользуешься? Подумай об этом. Гоголь разворачивается и уходит, растворяясь во тьме коридоров под мерный стук каблуков. Поэтому Коля и носит всё белое. Хочет выделяться на фоне постоянного мрака, в который сам себя загнал. У Достоевского тоже слишком много белых вещей, и это очень неудачно. Под руку подворчивается черный пиджак, и, хоть это совершенно не в его стиле, Фёдор благодарен и за такую малость. Закрыв дверь в их комнату, Достоевский спускается на первый этаж и проходит по коридору до выхода. Вместо двери здесь просто черный провал. Портал рябит в воздухе еле заметной дымкой, и это знак, что Коля его пропускает. А вот пустит ли обратно, это большой вопрос. Фёдор проходит сквозь дымку, и мир вокруг стремительно меняется. Тишина убежища исчезает, а вместо нее приходит шум воды, вонь канализации и неведомые шорохи, эхом разносящиеся на километры вперед. Достоевский оборачивается, но позади него уже глухая стена, ничем не отличающаяся от остальных. Фёдор на пробу прижимает к ней ладонь. Холодная, влажная. Совершенно как настоящая. Достоевский улыбается, обнажая зубы, и медленно двигается вперед. Звук его шагов отражается от полукруглых сводов над головой. И постепенно к нему присоединяются шорохи чужих поступей, еле слышных команд и перешептывающихся голосов. Если бы Фёдор не ходил здесь сотни раз, он бы не смог понять, откуда звук. Но, к их беде, Достоевский здесь ориентируется прекрасно. Едва Фёдор приготовился встречать гостей, как в стену рядом с ним вонзается черно-алое воплощение чужой способности. Нечто, похожее на зверя, урчит, вгрызаясь в бетонную стену там, где Фёдор стоял секунду назад. Достоевский спокойно пожимает плечами и внимательно рассматривает. Занятно. — Расёмон! — выдыхает мальчик, появляясь из ближайшего тоннеля. Достоевский не уверен, что знает, как зовут этого юношу. Он видел его, совершенно точно видел, а вот имя запамятовал. В целом, впечатляющая способность. Чем-то напоминает Шинель. Вроде, это тоже игры с пространством, но не такие интересные как у Коли. — Здравствуй. — вежливо приветствует его Фёдор, наблюдая, как способность быстро возвращается к хозяину, урча как кошка. — Верни Накахару-сана. — упрямо выдает юноша. Его руки сжаты в кулаки, и он делает шаг вперед, готовый атаковать. Из-за его плеча выглядывает уже знакомый Фёдору тигр. Его лилово-золотые глаза ярко сверкают даже здесь, где почти нет света, и Достоевский невольно любуется. Воистину неисповедимы пути природы и удивительны её создания. — Ребята, как же так, вас отправили сюда одних? Темноволосый мальчик вспыхивает, подаваясь вперед, но тигр кладет ему ладонь на плечо, удерживая на месте. Один взгляд, один мягкий кивок, одно прикосновение — этого достаточно, чтобы они поняли друг друга. Достоевскому хочется смеяться во весь голос. Как же жаль, что иногда он видит слишком много. Фёдор бы все отдал, лишь бы убрать с глаз долой эти тонкие нити связей, которые так и маячат на пути, напоминая о худших днях его жизни. — Они со мной. Из-за спин мальчишек неторопливо выходит Дазай. Засунув руки в карманы пальто, он шагает медленно, выверенно, никуда не спеша. Его взгляд исподлобья прожигает насквозь даже на расстоянии. Достоевский больше чувствует, чем видит, ледяную беспощадную ненависть, овладевшую Осаму, и это так приятно, что Фёдор вновь не может сдержать улыбки. — Твои игрушки, Дазай? Красивые. Тигр нервно дергается, испугавшись, что темноволосый вновь ввяжется в драку. Но тот не сводит взгляда с Дазая, ожидая, что скажет наставник. Достоевский совершенно не понимает, зачем Осаму привел их сюда, если в итоге Дазай встаёт перед ними, защищая. Тигр и темноволосый молчат, никак не реагируя. Похоже, для ребятишек слово Дазая — закон. — Ты слышал, что сказал Акутагава, Фёдор. Где он? — обманчиво-мягко интересуется Дазай. — Кто? — удивленно, почти невинно поднимает брови Достоевский. — А, твой дружок? Понятия не имею. Впервые его слова — это правда до последней капли. Гоголь не рассказал, куда перенес Чую, а Фёдор и не спросил. Достоевский просто надеется, что там и правда безопасно. Он не сомневается в силе Накахары, но иррациональное желание защищать сильнее, чем доводы рассудка. И на мгновение, всего на секунду, Фёдора посещает совершенно невероятная мысль. Но он гонит её прочь, потому что это невозможно. Так не бывает, поэтому и думать об этом не стоит. Дазай делает шаг, и ещё один, и снова. Под его ботинками хлюпают крошечные лужи, разлетаясь во все стороны. Достоевский ждет, прислонившись к стене и сложив руки на груди. Ему не хватает воздуха, и перед глазами то и дело начинают плясать чёрные точки. Фёдор думает, что если он отключится, то Осаму обязательно этим воспользуется. А значит нужно потерпеть. В движениях Дазая нет ни капли страха. Он идёт с уверенностью победителя, с бесстрашием героя, со слепой верой в свои силы. Осаму подходит так близко, что Достоевский сомневается, есть ли у него вообще инстинкт самосохранения. Фёдору хватит даже расстояния вытянутой руки, чтобы вышибить из наглеца дух. Но Осаму подходит ещё ближе, заставляя смотреть на себя, прожигая Достоевского насквозь бездонным взглядом карих глаз. — Не надо строить из себя невинность. — еле слышно говорит Дазай, и угроза в его голосе так остра, что можно порезаться. — Что ты сделал с Чуей? — Так ты хочешь узнать где он или как прекрасно мы провели время? — пытается свести всё в плохую шутку Достоевский. Раны на груди горят огнем. У него не так много времени, чтобы распинаться перед Дазаем. — Забавы можешь оставить при себе. А вот это потрудись объяснить. Фёдор не понимает, о чем говорит Дазай, протягивая ему ладонь. На запястье остался лишь обрывок нити — золотой, будто волосы Чуи на солнце. Как ни странно, чем дольше Достоевский смотрит на нить, связывающую истинных, тем больше он её не узнает. Возможно, он не обратил внимания или не хотел видеть, но на руках Накахары — сильных, уверенных, крепких — Фёдор нитей не заметил. В любом случае, Осаму не может видеть подобное. Поэтому Достоевский вглядывается внимательнее. Из-под края бинта видны свежие вспухшие порезы, заходящие аж на середину ладони, и Фёдор вопросительно поднимает бровь, ожидая продолжения: — Ты теперь даже царапин боишься? — Ты убил его? — Достоевский готов поклясться, что голос Дазая дрогнул, но смотрит Осаму всё так же холодно. — Убил Чую? — С чего ты взял? — Фёдор отвечает как можно спокойнее, потому что он совершенно не понимает, к чему клонит Осаму. — Этим ранам уже неделя, и они не заживают. — Дазай хищно улыбается, закатывает манжет и показывает вторую руку с алыми следами как от ожогов. — А вот это вообще неизвестно что. Моя способность снова разрушает меня. Она выходит из-под контроля, и единственный, кто мог мне помочь — это Чуя. Хватало даже самого его существования. А теперь он пропал, и в этом виноват ты, а я знаю, что ты церемониться не станешь. Достоевского раздирает от желания рассмеяться Осаму прямо в лицо. Этого не может быть, так не должно было случиться, это какой-то бред. Фёдор не обещал Чуе, что Осаму останется невредим, но он и представить не мог, что сломанная связь больше всего ударит по Дазаю. Несгибаемому, равнодушному, безразличному к боли Накахары, наплевавшему на драгоценную связь между душами. Уголки губ Достоевского тянутся вверх, изгибая рот в отвратительной ухмылке. Вот оно, возмездие. Преступление Дазая и его наказание. — Я его не убивал, даю слово. Он жив-здоров. Но где он, я не знаю. Фёдор намеренно не называет Чую по имени. Слишком велика вероятность, что взвинченный Дазай раскусит кое-что важное, что Достоевский хочет оставить при себе. — Врешь. — обманчиво-спокойно отвечает Дазай. — Я не чувствую его присутствия. Говори, что ты сделал? — Давай зайдём с другой стороны. Что ты знаешь об истинных? — Что это глупые сказки. В его словах прослеживаются категоричные нотки как у Накахары, и Фёдор совсем чуть-чуть, но ощущает укол ревности. — Если бы они были сказками, ты бы тут не стоял. Но, специально для тебя, дорогой друг, я открою великую тайну. — Достоевский понижает голос, чтобы его слышал только Дазай. — Он был твоим истинным, поэтому ты мог его контролировать. А он, похоже, сдерживал разрушающий эффект твоей способности. Взгляд Дазая стекленеет, и на мгновение он словно отключается от реальности, обдумывая ситуацию. — Хочешь верь, хочешь нет, но он жив. А твоя способность потеряла контроль, потому что я сломал вашу связь. И теперь ты будешь страдать за всё, что сделал с ним. — Чуя жаловался тебе? — Осаму опасно щурится и склоняет голову набок. — За какие такие заслуги, Фёдор? Как ты смог втереться к нему в доверие? Ах, впрочем, это уже не так важно. Наивный, доверчивый Накахара. Дазай замолкает. Сзади раздаётся шорох — тигр и Акутагава пытаются подобраться ближе, чтобы прикрыть Осаму, если что. Дазай нетерпеливо машет рукой, и мальчишки вновь замирают на месте, хмурясь. — У Чуи всегда был паршивый вкус на людей. — задумчиво продолжает Дазай. — Но мне интересно другое. Ты так впечатлился его словами, что решил помочь? Как ты там сказал… разорвать связь? Ты думал, что сможешь заполучить его себе? На последних словах голос Дазая срывается на более высокий, и Достоевский морщится от эха, которое тут же подхватывает и разносит отголоски по тоннелям. — Всё, что говорит Чуя, нужно делить на два. Удивительно, как ты ему поверил. Ещё и проникся настолько, что принял решение за нас двоих. Я любил его так сильно, как больше не полюбит никто. Он может говорить, что угодно, но именно такая любовь как моя и нужна ему. Тебе не понять, никому нас не понять. Осаму опускает голову, позволяя волосам закрыть лицо. Его тело содрогается, и Достоевский сквозь пелену боли не может понять, плачет он или смеется. — Ты положил глаз не на ту игрушку, Фёдор. Чуя мой, и, если он правда жив, я никому его не отдам. — Ты его бросил. Будь же мужчиной, оставь его в покое. Сдохни достойно. — Зачем? — шепчет Дазай. — Зачем ты это сделал? Ты же понимаешь, что он никогда не станет твоим. Даже если я умру, Чуя никогда, слышишь, никогда не будет с тобой! Злость обжигает Фёдора изнутри не меньше чем раны на груди. Дазай прав, конечно же он прав, и тяжесть этой правды слишком велика. Достоевский никогда не представлял их совместное будущее, потому что его не могло быть. Но Дазай задевает что-то очень глубоко внутри, и это невыносимо больно. — Вы на всю жизнь останетесь по разные стороны, и ничто не способно это изменить. Тебя не пытаются поймать разве что в Антарктиде, тебя отовсюду гонят, ты везде чужой. На такую жизнь ты хотел обречь Чую, а? Считаешь, ему лучше в бегах со всемирным преступником, чем со мной? — Следи за словами. — обрывает его Фёдор, схватив за лацкан пальто. — А вообще, тебе неведома любовь, Дазай. Поэтому ты меня и не понимаешь. — Так давай. Покажи мне эту вашу любовь. Чего ты добивался? Чуя вернётся и снова придет ко мне, потому что я — его единственный. Со связью или без, это неизменно, и даже ты ничего не сможешь с этим сделать. — Нет, Дазай. Я уже сделал. Больше ты не сможешь использовать его так, как тебе вздумается. И ты сто раз подумаешь, прежде чем хоть пальцем его тронуть, не говоря о том, чтобы сделать больно. Достоевский переходит на шепот, потому что его силы иссякают, а мир перед глазами то и дело окрашивается в алый цвет. Лицо Дазая расплывается, но его жгучая ненависть чувствуется всем телом от кончиков пальцев, всё еще удерживающих Осаму на расстоянии в несколько сантиметров от Фёдора. — Я никогда не думал, что мы будем вместе. Но знаешь, что самое главное? Мне это и не нужно. Я добился кое-чего, и это важнее всего на свете. — Достоевский замолкает, а затем с невероятным удовольствием бросает Дазаю в лицо. — Теперь тебе придется постараться, чтобы заслужить его любовь. Ослабевшие пальцы отпускают лацкан пальто, и Дазай пошатывается, отступая на шаг. У Фёдора окончательно сбивается дыхание, и он считает минуты до того, как отключится окончательно. Осаму молчит, и это абсолютная победа, потому что прежде ему всегда было, что сказать. — Забирай своих котят. — криво усмехается Фёдор. — И убирайтесь отсюда, пока я отпускаю по-хорошему. — Дазай-сан… — тихо, почти жалобно зовёт тигр. — Не нужно… — Тут же их убежище. — шипит Акутагава. — Это наш шанс. Нельзя дать ему уйти! Дазай-сан! Собрав волю в кулак, Фёдор небрежно толкает Осаму в плечо. У Дазая подгибаются колени, и он едва не падает, но успевает сохранить баланс и выпрямиться. Его лицо снова закрыто волосами, но Достоевскому плевать на его чувства. Плевать, что там Дазай себе думает и как он будет выкручиваться. Фёдор сделал всё, что мог, и его триумф ощущается сладкой наградой даже сквозь пелену боли. Осаму не пытается заговорить снова. Он стоит, вновь засунув руки в карманы, и сейчас Достоевский может лишь гадать, что происходит у него в голове. Но в конце концов Дазай ведет себя так, как и ожидает Фёдор. Он разворачивается к нему спиной, шоркнув ботинками, и бросает мальчишкам короткое: — Мы уходим. Под возмущенный лепет Акутагавы и тигра, Фёдор провожает их взглядом, пока звуки их голосов не теряются в глубине тоннелей. Только тогда Достоевский отправляется обратно. Каждый шаг дается ему с трудом. Черный пиджак промок насквозь, и теперь струйки крови капают прямо на грязный пол, растворяясь в лужах. Виски сдавливает тупая боль, сигнализирующая, что сил почти не осталось. Достоевскому она знакома, но он и так делает всё, что может, только бы добраться до убежища. Черный провал, затянутый дымкой, посреди бетонной стены кажется порталом в ад. Но для Достоевского он работает лучше любого путеводного фонаря. Значит, Гоголь всё же решил впустить его. Это утешает, это обнадеживает, и Фёдор чуть прибавляет шаг, чувствуя, как возвращается домой. Привычная тишина и сухой воздух Веретена окутывают его, едва Достоевский переступает порог. Истощенное кровопотерей тело реагирует немедленно: у Фёдора подкашиваются ноги, и он успевает лишь проскользить ладонью по шершавой стене, чтобы не упасть навзничь, а спокойно осесть на пол. Чернота перед глазами занимает почти всё пространство, и Достоевский даже не видит ярких ламп на потолке. Хватаясь за обрывки сознания, в которое врываются звуки чьих-то шагов, Фёдор улыбается краешками губ и тихо шепчет: — Теперь он полюбит тебя так, как ты того заслуживаешь, Чуя.